38. Ателье. Швы демиургов

В мансардной мастерской пахло льняным маслом, дорогой дурью и дешёвым коньяком. За порогом шумела канатная фабрика мегаполиса, но здесь двое мужчин препарировали вечность.
— Архитектура — застывшая музыка, это банально, — Лев, поэт с лицом падшего ангела и манерами диктатора, швырнул окурок в пустую банку из-под белил. — Но что такое твоя живопись, Марк? Стоп-кадр чужой галлюцинации. Вектор, кастрированный рамой. Твоё искусство обращено внутрь себя, оно эгоистично и немо, как надгробие! А слово? Слово — это чистый экспорт духа. Вектор из меня — вовне. Оно заставляет адресата рожать собственные миры. Я — демиург.
Марк, не оборачиваясь, с садистским наслаждением вколачивал мастихином ультрамарин в холст.
— Твоё слово — ложь, Лев. Фонетическая ширма. Ты упиваешься риторикой, забывая, что всё сказанное уже содержит в себе неправду. Как только ты открываешь рот — ты врешь, подгоняя хаос под синтаксис. А картина — это чистая замочная скважина в реальность. Без умозрительных трактовок и суффиксов. Моя миссия — дать адресату смысл, не замутнённый твоим фальшивым ремеслом.
— Да твоя «чистота» безмолвна, как абортарий! — вскипел поэт. — Ты просто заперт в своей двухмерной тюрьме и завидуешь моей свободе!
— Свободе? — Марк наконец повернулся, его глаза хищно сузились. — Ты раб своего алфавита. Знаешь что? Раз уж мы в мастерской, где перешивают старые формы... Сними свои лекала. Пересядь за мой холст. Докажи свою «свободу» кистью, а я заберу твой блокнот. Задохнись моим молчанием, а я посмотрю, как ты выживешь без глаголов.
Зависть — самый чистый допинг для гениев. Они порывисто, едва не опрокинув мольберт, поменялись местами.
Лев схватил флейц, макнул его в кобальт и с размаху нанёс удар по холсту, смешав синеву с остатками палитры. Он пытался выразить «вихрь смыслов», но руки, привыкшие к невесомости пера, предали его. Краска ложилась грязными, бурыми комками, похожими на внутренности сбитого на дороге голубя. Форма растекалась, посыл вовне превратился в нелепое маранье. Поэт потел, матерился, но холст оставался глух к его метафорам. Это было не искусство, это был позор.
Марк в это время грыз карандаш. В его сознании ворочался монументальный образ: плот, терпящий крушение в штормовом океане человеческого бытия. Сюжет был ясен, как геометрия. Но стоило ему попытаться переложить этот плот на бумагу буквами, как конструкция рассыпалась. Описание выходило тяжеловесным, канцелярским и сухим, как акт приёма-передачи древесины. Живой образ утонул в ремесленной импотенции. Вместо драмы на листе родилась инструкция к шведскому шкафу.
Через два часа оба сидели на полу среди скомканных листов и заляпанного подрамника. Воздух в мастерской стал чистым — спесь вышла вместе с творческим бессилием.
— Какая нелепость, — пробормотал Лев, глядя на свои бурые мазки. — Я родил чудовище.
— Твоё чудовище хотя бы фактурно, — огрызнулся Марк, швыряя блокнот. — Мой плот звучит так, будто его построил бухгалтер-социопат. Мы оба банкроты.
Они молча допили коньяк. И в этой звенящей тишине, где слово уже умерло, а визуальный образ ещё не родился, возникла третья сила. Симбиоз.
Лев поднялся, взял маркер. Марк перехватил тонкую кисть с тушью. Они подошли к испорченному Львом холсту. Больше не было спора о первенстве.
Марк уверенными, точными графическими штрихами поверх убогого бурого пятна поэта начал прорезать контуры — жесткие, ломаные линии человеческих тел, судорожно цепляющихся за доски. А Лев, поймав ритм, прямо по сырой краске, между штрихами художника, начал вписывать рваные, хлёсткие строчки. Буквы ложились вместо пены, они закручивались в воронку шторма.
Текст пророс сквозь пигмент. Картина обрела голос, а слово перестало быть ложью, потому что его заставили течь по законам графики. Вектор замкнулся и выстрелил одновременно.
На следующий день мастерская открылась для публики. Коллекционер, известный своим цинизмом, застыл у этого холста на полчаса. Он всматривался в месиво букв и штрихов, в котором было непонятно, где кончается крик и начинается краска.
— Проклятье... — прошептал он, касаясь пальцем холста. — Это не картина и не стих. Это... содрали кожу с замочной скважины. Сколько за неё хотите?
Марк и Лев стояли в тени мансарды. Они переглянулись и синхронно улыбнулись — той самой понимающей, опасной улыбкой заговорщиков, которые только что изобрели новый вид оружия.