Смерть

В этом постылом мире устаревает даже смерть. Выцветает, теряет свою вымытую фруктовую спелость, былую торжественность, значение, громкость. Свежая могила на фамильной кладбищенской грядке – всегда объект частых визитов, воскресных приборок, посиделок, очень скоро – шуток, место для закусок. В день похорон она собирает вокруг себя огромный объем концентрированного горя, тяжких рыданий, неловкого топтания на месте, омерзительно уродливую и глупую патетику казенных соболезнований, черную строгость глаженых лент с золотыми буквами и громоздкую толкотню венков. В эти минуты старые, почти стершиеся могилы родни в той же оградке то, будто стесняясь своей ненужности, неуместности на этом слишком свежем параде, глядя на новую моду пришедших, на невиданные машины, словно еще глубже вжимаются в землю, ожидая, когда останутся с новоприбывшим один на один, вновь принимая его в семью; – то, словно приободрясь из-под своего забвения и дерна, начинают быть похожими на бруствер, крепостной вал, демонстрируя свою нужность родичу, которого, в новом костюме и скрипящих ботинках, только что привезли на короткий и тихий праздник единения перед лицом вечности. Их неловко обходят, застенчиво в тесноте давят ботинками, наспех поправляют руками. Они уже не удручают, они никого не пугают – давние, уже забытые смерти воспринимаются присутствующими как старая родительская мебель, устаревшая, но еще любимая какой-то теплой старой любовью, как в центре города облезлый фасад театра, в котором был последний раз неизвестно когда, и век бы его еще не видеть.
У младшего сына, лет десяти, под глазами за два последних дня непрерывного кошмара после внезапной смерти отца уже поселилась желтая тень. От впервые и так рано постигшего его ужаса, размазывая двумя замерзшим кулачками горючие детские слезы по розовому лицу, он жмется ближе к краю могилы. Пытаясь еще чем-то помочь отцу, быть чем-то полезным, мальчик все бросает и бросает вниз горсти тяжелого песка, которые гулко шлепают по полированной крышке на дне ямы, и никто не смеет одернуть его.
После сорока дней, положив пакет на мокрую скамеечку, молча понурив плечи, сидит вдова, немного свыкшаяся с новыми своими обязанностями и бременем, и обдумывает свою начавшуюся жизнь, без мужа, но с его вещами, инструментами, зубной щеткой, долгами и пустотой, образовавшейся вместо него. Робко, стыдясь своих мыслей, чертит новые линии в голове по непроторенному полю, пытается оттолкнуться от глухой стены бессилия и страха первых дней одиночества. Стоят рядом с ней их дети. Смотрят на слегка уже приглаженный ветром и дождями холмик. С сухими глазами молча проталкивают комок в горле мыслями о недавних двойках, о нежеланной и пугающе полной свободе от отцовской опеки, о тревожном будущем без какой-то главной стены, на которую оно опиралось где-то за облаками неизвестности. Усталые от недавних слез. Злые на жизнь. Пытающиеся отыскать хоть маленькую, конфетную радость среди сырой поздней осени.
На старухиной могиле через два месяца спит бездомная собака, еще надеющаяся на новые конфеты и сушки. Маленькое блюдце съехало с пологого горба могилы и уже посерело от дождя и грязи. Вокруг только лужи и никаких следов.
Над ямой наркомана фальшиво и дико торчат искусственные цветы, куда попало рассованные материнскими руками. Школьная любовь принесет йогурт в память о невинной юности, постоит, поправит ленточку, молодясь постучит нога об ногу в новых сапожках.
Брат рано загнувшегося работяги в свободный выходной долго и неподвижно будет мокнуть у оградки, не решаясь коснуться ни земли, ни могильного камня, и только изредка отпивая из горлышка. Оставит половину на могиле, прислонив к фотографии. Махнет рукой на прощание и побредет восвояси, на ходу вызывая такси, стремясь в уютное одинокое тепло их когда-то любимого бара досиживать свое горе.
Дед и прадед, лежащие рядом, отдельно от остальной семьи по никому уже не ведомой причине, покрываются одинаковым слоем падающих листьев и наносом песка.
С выцветших фотографий на одинаковых памятниках грустно и внимательно бездетная пожилая пара смотрит сквозь высокую траву откуда-то из далекого прошлого, с блестками конфетти в салатах и отметинами от пробок шампанского на потолке.
Поодаль в поле недвижно торчит одна и та же ржавая мачта высоковольтной линии, которая среди этого пестрого и унылого безмолвия служит ориентиром все новым и новым поколениям посетителей кладбища.
Ввечеру у ворот смотритель красит ядовито-красной краской ведро и багор, давно насмерть присохшие к гнилому деревянному щиту под узким навесом. Сплюнув в заросли почерневшей мерзнущей крапивы, скрывается в бытовке.
– Длинный, ты чайник ставил?.. – грохот двери скрывает остальные его слова, за ним затихает стекольный скрежет маленького окна в металлической раме.

2026 г.