Дафтар-и бас тетрадь достаточности

ДАФТАР-и БАС («Тетрадь Достаточности»), или ХУВА-НАМЕ («Книга о Нём»)

I. НАЗИР — Стояние на Каф. Макам аль-фарк

В сиянии месяца Господня застыли гранитные скалы посреди холодной ночной пустыни. Там, на плоской террасе восседал Назир — суровый хранитель Устава, посвятивший сорок кругов созвездий поверке надмирных величин. Наставники в долинах утверждали, что благочестие измеряется числом коленопреклонений и слезами раскаяния, но Назир ведал иное: Божественное величие требует безупречной геометрии мысли, точности кристалла, где нет места человеческой суете.
Дорога к пределу крута и жестока. На путях созерцания расставлены капканы — призрачные озарения, которыми столь охотно обольщаются нетерпеливые умы. В пору первого искушения Назир узрел, как зримый мир вокруг него растаял, оставив лишь пустоту. Ужас сдавил его члены, однако в следующее мгновение посреди этой бездны распустился ослепительный цветок водяной лилии. Чудо манило припасть к его лепесткам, но Назир отвернулся с презрением: явление цветка было лишь дешевой приманкой, фокусом чувств, подсунувшим тварный образ. И лилия увяла.
Затем пришел второй соблазн — оцепенение плоти. Назир воздел десницу к зениту в безмолвном обете, и внезапно рассудок погрузился в глубокий сон. Десница обратилась в окаменелое дерево, кровь застыла в жилах, уподобившись свинцу. Семь циклов солнце обжигало кожу на его поднятом предплечье, но он оставался недвижим, упиваясь мнимой вечностью своего паралича. То была ложная святость истукана, выдающая неподвижность за слияние с Высочайшим. Лишь усилием царственного презрения он разорвал оковы оцепенения и опустил руку.
Страшнее всего оказался третий порог — головокружительная вершина четвертого свода. Там Назиру была вручена беспредельная власть над стихиями. Мироздание легло в его раскрытую ладонь покорной глиной: он мог движением перста сместить полюса, обратить горные хребты в пыль, зажечь солнца. То был миг высшей гордыни, за которым следовало неизбежное падение. Едва помыслив о величии собственной воли, дерзнувший властвовать над творением низвергается в прах. Назир разжал кулак, не присвоив себе ничего от могущества, и искушение властью отступило, оставив его дух у самого порога Неприступного.
Внизу, в крошечных селениях, толкователи спорили о чудесах и притчах. В их преданиях благочестивая затворница отказывалась принять луковицу из рук соседки, уповая лишь на Создателя, а когда некая неведомая сила бросила луковицу прямо в ее котел, праведница отвергла пищу, заподозрив козни темных сил преисподней. Какое жалкое суеверие!
Сходным образом некий владыка подарил нищему дворец ценой в сотню тысяч дирхемов лишь потому, что в его кошеле не нашлось мелкой монеты. Толпа рукоплескала этой щедрости, видя в ней святое отречение, но верховный Устав видит здесь лишь праздное шутовство, нарушающее меру вещей. Закон плоти требует естественного порядка, а дух требует соразмерности.
Человек разделен в своем естестве. Одно начало в нем — плотское, дрожащее от страха пред карой и молящее о прощении. Эта низшая часть жаждет райских садов с прохладной ключевой водой, мягких ковров, сладких плодов и вечной услады. Она ползает на брюхе, пугаясь загробных мук. Но есть иное начало — искра чистого Разума, пребывающая вне времени и пространства. Ей чужды посулы рая и ужасы геенны. Она стремится к Единому Источнику, не ведая земных слез и корыстных надежд на спасение.
Над головой Назира плыло белое облако. Вершина горы Каф мерцала в лучах полуночного светила. Взору посвященного открывалась сокровенная каллиграфия бытия. На небесах сиял острый серп месяца — хилал, а у подножия утеса алел дикий степной тюльпан — лале. В священных свитках эти два лика — горнее светило и дольняя чаша — несут в себе единый числовой состав, равный шестидесяти шести. Это тайное число Первоначала, начертанное на земле и звездах.
Алиф высится прямым столпом абсолютного Единства. Первый Лам изгибается, словно крюк, на котором держится свод различий; второй Лам сворачивается в пламенную петлю любви, возвращающей всё сущее к Единому. Но вершина всякого восхождения — буква Ха, сокровенное сияние священного Имени.
Назир видит её внутренним оком: она пылает в иссиня-чёрной глубине вечности, испуская ослепительные лучи во все концы мироздания. Это обитель Божественной Самости — непостижимое Хува — Тот, Кто пребывает за пределами любых имён и определений. Назир видит этот пылающий круг. Чистое пламя озаряет его чело; затем — свободный от земных печалей, тревожных сомнений и страха перед небытием, Назир зрит центр священного круга.
«Ищите и обрящете» — расхожая поговорка, повторяемая искателями выгоды. Тот, кто бродит по пустыням, выпрашивая дары, находит лишь битые черепки и сухой песок. Настоящее сокровище открывается тому, кто прекратил всякий поиск. Откажись от жажды земных благ, отбрось суетливые надежды, разожми судорожно сжатые пальцы — и вечное Царство снизойдет само, как дар безусловной милости. Оно обретается в полнейшем самоотречении, когда сгораешь в сиянии Истины, словно капля смолы в пылающем горне.
Господень месяц стоит над пустыней. Холодные лучи озаряют каменные скрижали у высохшего русла реки. Елей в светильнике сияет и ждет того, кто придет с неколебимым внутренним миром. Святая тишина царит там, где белое облако венчает вершину горы Каф, напоминая об Обетовании, превышающем всякое человеческое разумение.

II. ШАХИД — Промежуток между двумя Ламами. Халь аль-джам‘

Когда зрение устает от различений, вещи начинают просвечивать, как младенческая кожа, сквозь которую проступает не какой-то узор, а сама основа: вертикаль. Она не делит, не соединяет. Она — не-линия, вычерченная не рукой. В этой точке, где глаз уже не ищет, а только свидетельствует, рождается первая немота — Алиф. Не буква, но еще и не жест.
Говорят, что за всяким видением следует испуг — не от того, что явилось, а от того, что исчезло. Мир редеет, как облачная гряда над вершиной, и в прогалине виднеется лепесток, не принадлежащий ни одному стеблю. Он распускается без корня, без стебля, без смерти. Это — Лам. Первый звук, не коснувшийся гортани. Вздох, который не выдох. Лотос, не знающий воды, потому что вода еще не создана. Испуг длится одно мгновение, но в нем умещаются все будущие ритмы, ибо мгновение это — без свидетелей, а значит, вне времени.
Затем наступает тишина, которую не назвать оцепенением. Тело становится местом, где буква читает себя. Рука, поднятая в жесте, остается поднятой, пока смысл жеста не исчерпается сам. Это — второе Лам, зеркальное. Знание себя, которое не знает себя, потому что нет «я», есть только прозрачная скрижаль, на которой ничего не начертано, но свет читает свет. В этом сознательном оцепенении — назовем его так за неимением более чуждого имени — нет ни субъекта, ни объекта, есть только отношение между двумя ламами, не сводимое ни к одному из них. Как две горы, которые не видят друг друга, потому что стоят вплотную. Как имя, в котором два лам — не усиление, а раскол, не дающий собраться в идола.
Кто проходит сквозь эту расколотую симметрию, тот вступает на четвертую плоскость — предельный наклон. Здесь сила не нуждается в имени, но всякая попытка назвать ее — уже идол. Она в ладони, как вода в горсти, но горсть не твоя. Риск не в падении — падение еще сравнительно, — а в том, что ты примешь эту силу за дар и начнешь ею мерить. Ангелы не касаются этой черты — у них нет букв, они не знают, что такое «в». У них есть только гласные, не записанные ни в одном алфавите. Там, где начинается веяние, сходятся тюльпан и полумесяц, не как символы, а как два способа начертать одно и то же: Алиф, два Лам, Хa. Буквы, не знающие, что они — имя. Цветок и серп — не в небе, не на земле, а в промежутке между двумя ламами. Он — чистое отношение, союз без соединяемых.
И тогда в самом центре этого союза ищущий — скажем, тот, кто еще помнит, что искал, — перестает искать. Не отрекается, не вздыхает, не произносит формул. Просто обнаруживает, что луна, которую он искал в воде, не отражалась — вода была луной. Не луна в воде, не вода-луна, а упразднение обоих. Это — Вав. Крюк, на котором висит невод, не знающий рыбы. Связь, не имеющая концов, потому что нет раздельного. «И» — не соединяет, ибо не разъединяло. Вав — первая милость, не требующая имени. Истина, говорят, обитает в вавах. Не в истине, не в букве — в изгибе, в том, как одна немота переходит в другую, не прерываясь.
Так и сказано в книге, которую читают не глазами, а тем же вав-переходом: не ищи удовольствия — найдешь сокровище. Не ищи сокровища — найдешь само-исчезновение. Не исчезай — останешься. Три способа получить сокровище: заработать его отречением (но отречение не твое), получить как дар (но дар не от Того, Кто дарит, ибо Он не даритель, а само дарение), и унаследовать — не от мастера, а от полной самоотдачи, которая не знает, кому эта самоотдача.
И вот — скрижали. Их положили не у истока — истока нет. Их положили в самом течении, и течение целует их, не зная, что они — скрижали. Сосуд с миром (салям) водружен не над скрижалями, а — сквозь них. Кто придет с душевным миром — не с миром, а с отсутствием джихада — тот не изольет елей. Елей изольется сам, когда не останется того, кто мог бы изливать. Дерзновенная рука — это не рука. Колени, которые не сгибались, потому что не было того, кто стоял бы.
Облако проходит над вершиной. Ты глядишь — утомленный, безрадостный, но без того, кто утомлен. Облако не проходит — оно читает тебе ту же скрижаль, на которой ни буквы, ни промежутка. Только сиянье — не месяца, не Господнее — сиянье без зова, без дали, без утешения. Дорога не жестока — она не знает дороги. Тишина не святая — она не знает святости. В этой тишине буква «Ха» — легкий выдох без губ — произносит тебя, не спрашивая имени. И ты не отвечаешь. Не потому что не хочешь. А потому что ответ — это еще один выдох, а выдох уже был — до первого мира (салям).
Ибо где нет двери, там не стучат. Где нет слова, там не молчат. Где нет «я», там не теряют. Не ищи — и обрящешь, но не ищи и обрящешь — не обрящешь, а будешь. Не проси — и дастся, но не проси — и не будет тебе нужды. Не стучи — и отворят тебе прежде стука, но прежде стука — нет двери, нет дома, нет того, кто отворяет. Только веяние. Только Алиф, не начертанный. Только вав, не разомкнутый.
Аминь. Не аминь — вав. Не вав — безмолвие.

III. ВАРИС — Возвращение к Очагу. Макам джам‘ аль-джам‘

Говорят — и я передаю, как передали мне, а мне передали те, кому было велено молчать об этом, — говорят, что на самом краю сотворённого стоит гора. Не гора из камня и глины, нет: гора из одной-единственной согласной, произнесённой гортанью, которая существовала прежде всякого горла. Буква эта — последняя в Имени и первая в местоимении, указывающем на Того, Кого указать невозможно. И вот: весь мир есть разворачивание этой буквы, как свиток, который никто не разворачивал, потому что он всегда уже развёрнут.
Слушай же.
Есть слово, состоящее из двух звуков: первый — губной, глухой, почти отрицание; второй — шипящий, как песок, ссыпающийся в ладонь. Два звука вместе означают: достаточно. Хватит. Довольно. Всё, что сказано прежде этого слова, было подготовкой к нему; всё, что будет сказано после, — эхо его тишины. Книга начинается с одной буквы и завершается другой, и если сложить начало с концом, получится это самое — достаточно. Замкнутый круг. Уроборос смысла, пожирающий собственный хвост и от того становящийся ещё голоднее.
И вот что странно: достаточно — это не предел. Достаточно — это избыток, который перестал нуждаться в подтверждении. Камень, брошенный в стоячую воду, порождает круги; но круги не прибавляют камню веса. Камень уже на дне. Круги — его щедрость, не его сущность. Так и тот, кто вошёл в святилище молитвы, может произнести там слова абсолютные, нечеловеческие, слова, от которых трескается свод, — а выйдя за порог, сесть к очагу и разделить хлеб с тем, кто голоден. И в этом нет ни лжи, ни раздвоения. Две субъективности живут в одном теле: одна — та, что хочет раствориться в источнике и не ведает имени своего; другая — та, что помнит, как звали её мать, и радуется дождю. Первая — вертикаль, вторая — горизонталь. Крест из них не складывается, потому что вертикаль не пересекает горизонталь: она проходит сквозь неё, как игла сквозь ткань, оставляя след, который называют жизнью.
Но есть три поддельных опыта, и о них следует сказать прямо, ибо молчание о них — соучастие.
Первый: всё, что было зримо, гаснет. Остаётся пустота, и в пустоте — внезапное цветение, великолепное, бессмысленное, как узор на изнанке ковра. Цветение тает. Всё возвращается. Человек думает, что прикоснулся к запредельному, а прикоснулся лишь к собственной немощи, наряженной в лепестки.
Второй: тело застывает. Рука, поднятая к небу, остаётся поднятой; веко, полуприкрытое, остаётся полуприкрытым. Годы могут пройти. Трава прорастёт сквозь пальцы. Это не экстаз. Это обморок, которому придали литургическое имя.
Третий — самый опасный: в ладонь ложится безграничная сила. И ладонь сжимается. И тот, кто сжал, уже погиб, ибо принял дар за принадлежность. Гора на краю мира стоит именно для того, чтобы никто не пронёс эту силу дальше. Гора есть порог. За порогом — не мощь, а коленопреклонение.
Три поддельных опыта. Три искушения, которые приходят в обличье благодати. И лишь один опыт подлинный, но о нём не говорят, потому что говорящий о нём уже не тот, кто его пережил.
Теперь — о луне.
Луна над пустыней не освещает. Луна над пустыней вменяет в обязанность. Идти всю ночь, изнемогая, зная, что рассвет не отменит пути, а лишь сделает его видимым для других. Лунный свет — это закон, записанный не на скрижалях, а в самом глазу: ты не можешь не видеть его, и в этом твоя несвобода, которая есть высшая свобода, потому что ты не выбирал её, а был выбран ею.
И вот парадокс, от которого кружится голова: цветок тюльпана и полумесяц состоят из тех же самых четырёх букв, что и Имя. Число их — шестьдесят шесть. Шестьдесят шесть — это возраст Иакова, когда он спустился в Египет. Шестьдесят шесть — это количество глав, на которые делят путь те, кто считает, что путь можно поделить. Тюльпан раскрывается вверх, к свету. Полумесяц раскрывается вниз, к тьме. Имя не раскрывается вовсе. Имя есть. И этого — достаточно.
Я говорю: достаточно. Не потому что больше нечего сказать. Потому что больше нечего отнять.
Есть ещё одно, последнее. Тот, кто ищет, уже нашёл то, чего нет, и потому не найдёт того, что есть. Перестань искать — и найдёшь. Не как награду за то, что перестал. А как то, что было всегда: под ногами, в гортани, в первом звуке, который не был произнесён, но от которого всё произнесённое дрожит, как струна, тронутая пальцем.
Святыня в пустыне не спрятана. Святыня в пустыне и есть пустыня. Источник не говорит о счастливой стране. Источник молчит, и молчание его громче всякой речи о счастье. Тот, кто приходит к источнику с душевным миром, не изливает на себя елей. Он обнаруживает, что елей был излит всегда, что кожа его всегда была умащена, что он не приходил, а лишь перестал уходить.
Достаточно.
Луна стоит. Гора стоит. Буква горит изнутри, как купина, которая не сгорает. И тот, кто смотрит на неё, не видит света, ибо тьма вокруг стала густой и тёплой, как шерсть на плечах спящего. И этого — достаточно. И этого — довольно. И это — всё.



Послесловие составителя. Шарх

Три текста, прочитанные тобой подряд, — не три рассказа. Это один сайр, одно странствие, записанное в трех состояниях.
Дадим ему имя, как дают имя дафтару — тетради пути:

ДАФТАР-и БАС — «Тетрадь Достаточности», иначе ХУВА-НАМЕ — «Книга о Нём».

Три ее листа:
I. НАЗИР — Стояние на Каф. Макам аль-фарк II. ШАХИД — Промежуток между двумя Ламами. Халь аль-джам‘ III. ВАРИС — Возвращение к Очагу. Макам джам‘ аль-джам‘
Назир — Хранитель. Шахид — Свидетельствующий. Варис — Наследник. Таков чин всякого совершенного странствия: хранить, исчезнуть, унаследовать.

В языке ахль ат-тасаввуф это называется четырьмя путешествиями — аль-асфар аль-арба‘а:
путешествие от творения к Истине, путешествие в Истине, путешествие от Истины к творению — вместе с Истиной, и пребывание в творении — вместе с Истиной. Здесь они сжаты в три ступени.

I. Фарк. Трезвость первая

Первая скрижаль — джалал, Величие. Закон, Устав, фуркан — различение.
Салик восходит из долин, где спорят о чудесах и луковицах, на плато Каф — гору, окаймляющую мир, Каф аль-вуджуд. Он учится главному искусству пути: говорить «нет».
Нафй — отрицание в шахаде: ля иляха — «нет божества». Поэтому Назир отвергает три кашфа — три открытия, пришедшие в обличье благодати:
цветок в пустоте, оцепеневшую руку, силу в ладони. В терминах старцев (шейхов) это истидрадж — ложная милость, тальбис — подмена, когда нафс наряжает собственную немощь, собственный обморок, собственную жажду мощи в одежды света.

Назир хранит танзих — несравнимость Бога. Бог — не образ, не экстаз тела, не магия. Бог — безупречная геометрия мысли, Алиф как прямой столп. Отсюда холод первой части, ее геометрическая минеральность. Это кабд — сжатие. Сердце сжимается, чтобы не раскрыться прежде времени.
Это сахв авваль — первая трезвость Джунайда. Трезвость стража, ревность таухида. Без нее всякий джам‘ превратится в самообман.
На вершине Назиру открывается исм аль-джами‘ — Всеобъемлющее Имя: ; ; ; ; — Алиф, два Лама, Ха. И число его — 66 по хисаб аль-джуммаль. Тот же состав несут хилал — серп месяца, и лале — тюльпан: горнее и дольнее свидетельствуют об одном. Но Назир остается у порога. Он познал Имя, но не вошел в Него. Хранитель не входит. Он хранит вход.

II. Джам‘. Опьянение

Вторая скрижаль — фана, исчезновение. Если первая была макамом — устойчивой стоянкой, то вторая — халем — нахлынувшим состоянием, веянием.
Здесь нет Назира с его «ледяным презрением». Есть только свидетельствование без свидетеля — мушахада. Отсюда смена языка: не камень, а дыхание, не линия, а веяние без источника.
Салик проходит само Имя изнутри, как чётки:
Алиф — вертикаль до всякого начертания. Зат (Сущность) до атрибутов. Немоту, которая не знает, что она немота.
Лам первый — лепесток без стебля. Первый изгиб Единства к явлению. Таджалли еще без мира.
Лам второй, зеркальный — рука, остающаяся поднятой, пока смысл жеста не исчерпается сам. Знание, в котором нет ни знающего, ни знаемого. Тайна двух Ламов в ;;;;: они не усиливают друг друга. Они — раскол, зазор внутри Имени, не дающий ему замкнуться в идола. Вахдат хранит в себе отделение от идолопоклонства.
Четвертая плоскость — Ха как сила? Нет, здесь сила узнана как не-своя: вода в горсти, но горсть не твоя. Кто сжал ладонь — погиб, ибо принял аманат — вверенное — за мульк — владение.
И тогда является Вав — крюк, соединяющий несоединенное. Вав нет в Имени, и в этом весь секрет. Человек не привносит в Бога ничего, кроме союза — нисба. Связи без концов. «Истина обитает в вавах» — в изгибах перехода, где одна немота переливается в другую.
Это сукр — опьянение близостью, маху — стирание. Субъект отменен. Ангелы, у которых «нет букв», — намек на мир джабарут, где нет составности, только гласные-дуновения.
И все же это еще не конец. Опьянение — не утвержденность, тамкин. Растворение должно вернуться.

III. Джам‘ аль-джам‘. Вторая трезвость

Третья скрижаль — бака, пребывание после исчезновения. Сахв сани — вторая трезвость, которая выше опьянения.
Ее слово — БАС — ;;.
Два звука: губной Ба — отрицание, затворение губ, и свистящий Син — песок, ссыпающийся в ладонь. Вместе: достаточно. Довольно. Хватит.
Ба — первая буква Книги: Би-сми… Син — последняя: …уан-нас. Вся Книга — между ними. Начало, сложенное с концом, дает итог: Книга достаточна, чтобы привести к Молчанию. Круг замкнулся. Уроборос насытился и оттого стал еще голоднее — ибо голод Совершенного есть Его щедрость.
И вторая тайна: буква Ха — ;. Последняя в Имени ;;;; и первая в местоимении ;; — Хува, «Он». То, Кто указывается отсутствием указания. Хувиййа — Егобытность, Самость за пределами имен. Весь мир — развертывание этого выдоха без губ, свитка, который всегда уже развернут. Гора из одной согласной на краю сотворенного — порог, за которым «не мощь, а коленопреклонение». Она стоит, чтобы силу не пронесли дальше.
Поэтому Варис спускается. Сайр мина-ль-Хакк иля-ль-хальк би-ль-Хакк — путешествие от Истины к творению вместе с Истиной.
Отсюда великое исправление первой части. Там человек был разделен: глина, ползающая в страхе ада, и искра Разума. Здесь — две субъективности в одном теле без лжи:
та, что не ведает имени своего, и та, что помнит, как звали ее мать, и радуется дождю. Вертикаль проходит сквозь горизонталь, как игла сквозь ткань, а не пересекает ее крестом. Это и есть джам‘ аль-джам‘: единство, не отменяющее множественности. Танзих и ташбих — несравнимость и подобие — вместе.
Признак второй трезвости — адаб возвращения: разделить хлеб с голодным, умащенность кожи без излияния елея, теплота тьмы, «как шерсть на плечах спящего». Кабд и баст — сжатие и расширение — прекратились. Осталось бас — довольство, кана‘а.
Ищущий обнаруживает: он не приходил, а лишь перестал уходить. Святыня не спрятана в пустыне. Святыня и есть пустыня. Источник не говорит о счастливой стране. Он молчит.
Луна не освещает. Луна вменяет в обязанность идти всю ночь. Елей уже излит. Имя есть.
И этого — достаточно.
Таммат, ва-ль-хамду ли-Ху — окончено, и хвала Ему. Точнее: не окончено — вав. Не вав — безмолвие.