Мелодрама. Рассказ. Любовь моя, Куба

Александр Денница


РАССКАЗ. «Любовь моя, Куба»

Эпиграф: «Любовь однажды родилась и не погаснет больше»


ПРОЛОГ. Свидетельство о рождении и Остров Свободы

Москва встречает затяжным, серым дождём, превращающим гранитные набережные у здания журфака МГУ на Моховой в подобие мокрых больших зеркал. В душной, пропахшей старыми книгами и пылью аудитории студент четвертого курса, поправляя постоянно сползающий в сторону галстук, в очередной раз вглядывается в свой паспорт гражданина России. Там, в графе «Имя», написано размашистое и абсолютно нетипичное для России имя: Куба.

История этого имени, ставшего для него одновременно и благословением, и вечным поводом для студенческих острот, уходила корнями в бурные и романтичные восьмидесятые. Его отец, принципиальный и несгибаемый советский дипломат, всю жизнь грезивший идеалами латиноамериканской революции, настоял на том, чтобы назвать первенца в честь легендарного Острова Свободы. Матери, уставшей от бесконечных споров и полуночных политических дискуссий на тесной кухне, в конце концов пришлось уступить. Однако семейное счастье оказалось недолговечным: спустя всего несколько лет после рождения сына, не выдержав сурового дипломатического быта и вечных командировок мужа, она ушла, оставив ребенка на попечение отца и его матери,  по совместительству бабушки внука, Анны Романовны.

Выросший под строгим, но любящим надзором отца-одиночки и прилагаемой бабушки, Куба с раннего детства впитывал рассказы о далеком острове, где воздух пропитан солью, а люди, несмотря на бедность, умеют искренне радоваться жизни,  такой какая она есть, не все в деньгах сачьте. Теперь, будучи студентом отделения международной журналистики МГУ и мечтая о карьере серьезного писателя-публициста, он отчетливо понимал: его поездка в Гавану на преддипломную практику -- это не просто учебная необходимость, а предначертанный судьбой маршрут, который он обязан пройти, чтобы обрести самого себя и разгадать тайну собственного имени и загадочного острова Свободы Куба.

ГЛАВА 1. Перелет в Океан Впечатлений и гаванские тени

Многочасовой трансатлантический перелёт -- это особое, изощрённое испытание, превращающее человеческие суставы, можно сказать в затёкшие «деревянные узлы», а мысли -- в тягучий, «розовый кисель», но не тот который пьют дети. Проведя почти половину суток в замкнутом пространстве гудящего аэробуса, тоскливо созерцая в иллюминаторе бесконечную синеву Атлантики и еще чего, безуспешно пытаясь устроиться на неудобном кресле, я уже начал забывать, как выглядит твёрдая грешная земля. Но стоило тяжелой двери самолёта распахнуться в аэропорту имени Хосе Марти, как Гавана с ходу, без предупреждения, нанесла мне сокрушительный удар.

Этот воздух невозможно было просто вдыхать -- его приходилось пить, словно густой, раскалённый коктейль, густо замешанный на океанской соли, тропической прели, пережаренном чёрном кофе и ядовитом выхлопе транспорта. Куба сразу оглушила меня, дезориентировала и мгновенно растопила остатки московской чопорности и значимости.

Едва волоча за собой видавший виды чемодан, набитый блокнотами и напутствиями Анны Романовны, которая перед самым вылетом заставила меня сожрать гору блинов «на дорожку», я выбрался на привокзальную площадь. И тут же замер, поймав себя на глупой, восторженной улыбке. Вокруг меня расстилался музей под открытым небом, причём музей живой, дымящий и отчаянно сигналящий всем и вся, прохожим. Полувековые проржавевшие советские машины типа «Жигули» и «Москвичи», а также западные «Шевроле», «Бьюики» и «Кадиллаки» всех немыслимых цветов -- от ядовито-розового до лазурного -- ревели своими допотопными моторами, соревнуясь в громкости с криками уличных зазывал и привлекал.
-- Эй, компаньеро! -- раздался над моим ухом сочный, с хрипотцой голос, заставивший меня вздрогнуть. -- Тебе нужны колёса или ты планируешь простоять здесь до следующей революции?

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина неопределённого молодого возраста, чьё лицо, густо изрезанное глубокими морщинами от безжалостного кубинского солнца, напоминало топографическую карту острова древних сокровищ. Одет он был на удивление в чистую «Глауберу» -- традиционную рубаху с четырьмя карманами, -- а в зубах его дымилась местного производства коричневая сигара сомнительного качества, распространявшая вокруг аромат сухих осенних листьев.
-- Мне в Старую Гавану, на улицу О’Рейли, -- ответил я по-испански, мысленно поблагодарив строгого отца за то, что тот заставлял меня зубрить язык вместо увеселительных прогулок с однокурсниками по клубам, кафе и дискотекам ночной Москвы.

-- О, О’Рейли! Самый сок, парень! Садись, долетим с ветерком, если, конечно, моя старушка не решит сегодня умереть. Я Мануэль, лучший капитан асфальтовых дорог в этом полушарии! -- он лихо подхватил мой чемодан и поволок его к невероятному устаревшему агрегату, который с гордостью именовал ещё или уже, машиной.

Это был лазурный «Плимут» 1953 года выпуска. Дверь захлопнулась с таким звуком, словно закрылись ворота средневековой крепости, а внутри пахло не только старой кожей, бензином, но и колониальной историей острова. На зеркале заднего вида болтался потрёпанный портрет Че Гевары, мирно соседствующий с пластиковой фигуркой католической девы Марии, томика Библии и советских значков на красном вымпеле с гербом  СССР.

Мануэль с жутким скрежетом врубил передачу, и мы сорвались с места, оставляя за собой плотное облако сизого дыма. Мой новый друг оказался классическим кубинцем: он умудрялся одновременно крутить баранку, жестикулировать обеими руками, курить сигару и без умолку говорить, перекрикивая рев мотора.
-- Как зовут-то тебя, я так понял, что ты, русский журналист из Москвы, России? -- спросил он, ловко подрезая новенький китайский автобус.
-- Куба, -- ответил я, готовый к привычному взрыву хохота.
Мануэль резко ударил по тормозам прямо посреди перекрестка, отчего сзади тут же зашлась в яростном фальцете целая кавалькада клаксонов. Он медленно повернул ко мне голову, прищурив свои тёмные, живые красивые глаза, правда и сигара едва не выпала из его рта.
-- Как? Куба? Ты серьёзно, парень? -- он оглушительно расхохотался, хлопая ладонью по потрескавшейся панели. -- Ну надо же! Наш Команданте Фидель сошёл бы с ума от радости! Вы, русские, действительно сумасшедшие. Назвать человека в честь острова! Ты знаешь, что это знак судьбы? Наша земля просто так к себе людей с такими именами не подпускает, она их охраняет и защищает. Ты приехал домой, тёзка!

Я потом понял, как он был тогда прав.

Мы снова рванули вперед, пролетая мимо обшарпанных, но великолепных колониальных фасадов с полуразрушенными балконами, на которых сушилось разноцветное домашнее белье. Город выглядел как прекрасная, но обедневшая графиня, которая продала фамильные драгоценности ради бутылки рома, но сохранила гордую осанку и умение танцевать сальсу и при этом курить сигару и петь песни.
Мануэль вез меня неочевидными, малоизвестными для туристов маршрутами, решив с первого же дня устроить мне историческую инициацию. Он то и дело тыкал пальцем за окно, превращая обычную поездку в лекцию по выживанию духа, народной мудрости и стойкости.

-- Смотри туда, Куба! -- кричал он, показывая на старые форты на другой стороне залива. -- Там Castillo del Morro. Англичане, пираты, испанцы -- кто только не пытался нас сожрать! Все думали, что кубинца можно купить за блестящие бусы, отравленные одеяла или запугать пушками или ружьями. Хрен там! Наш народ беден как церковные мыши, у нас карточки на еду, и штаны зашиты в пяти местах, но спроси любого на улице: продаст он свой остров за американские доллары? Тебе плюнут под ноги, парень! Потому что не всё в деньгах счастье, понимаешь? Счастье -- это когда ты стоишь босиком на этой земле, солнце греет тебе спину, в стакане есть глоток рома и ворту сигара, а над головой -- чистое небо без чужих флагов и сми. Это и есть наша Свобода, ради которой Фидель и Че мерзли в горах Сьерра-Маэстра! Пронял, студент из Руссии?!

Я жадно слушал его, судорожно пытаясь запомнить эти интонации. В словах Мануэля не было пафоса партийных газет, которые заставлял меня читать декан на Моховой; в них дышала искренняя, горькая и гордая народная правда.
Мы въехали в Старую Гавану, где улицы сузились настолько, что стены домов, казалось, сжимали наш «Плимут» с двух сторон. Мимо проплывали колоритные кубинки в ярких платках, гадающие на картах прямо на порогах своих домов, мальчишки, гоняющие потрепанный мяч прямо по проезжей части, и бесконечная, вибрирующая музыка, доносившаяся из каждого открытого окна. Город не просто жил -- он пульсировал, празднуя каждый прожитый день так, словно завтрашний мог и не наступить вовсе.

Мануэль лихо припарковался у нужного мне дома на О’Рейли, заглушил мотор, который ещё долго и натужно чихал, и повернулся ко мне:
-- Ну все, Куба, приехали. Твоя «каса» здесь. Иди, устраивайся. Но запомни: вечером я жду тебя на Малеконе. Будем пить правильный мохито, и я покажу тебе, где Фидель Кастро курил свои первые победные сигары после того, как Батиста удрал с острова. Ты должен написать об этом великую книгу, парень, иначе зачем твой отец дал тебе такое прекрасное имя свободы?
Вылезая из машины и вдыхая этот плотный, сумасшедший воздух Гаваны, я отчетливо понял: моя преддипломная практика закончилась, еще не успев начаться. Вместо неё начиналось нечто огромное, пугающее и прекрасное, от чего у меня сладко заныло под ложечкой -- прямо как в детстве, когда отец рассказывал мне сказки про далекий Остров Свободы. Про Че и других ярких и известных всему миру революционеров острова и не только.

ГЛАВА 2. Призраки революции и шаги команданте

Гаванское утро не наступает плавно -- оно обрушивается на город внезапным золотым взрывом, заставляя уличных петухов соревноваться в крике с клаксонами первых проснувшихся грузовиков. Проснувшись в своей «касе» на О’Рейли от неистового стука в тяжелую деревянную дверь, я обнаружил на пороге Мануэля, который, судя по его свежему виду и дымящейся в руке чашечке эспрессо размером с напёрсток, спать вообще не собирался.

-- Подъем, наш тёзка! -- бодро гаркнул он, бесцеремонно вваливаясь в мою комнату и наполняя её ароматом крепчайшего табака. -- Солнце уже высоко, а мы ещё не топтали дороги, где вершилась история. Быстро пей кофе, хватай свой шпионский блокнот, и едем в поход. Сегодня ты увидишь, как пахнет настоящая Свобода.
Спустя полчаса наш верный лазурный «Плимут», натужно кашляя и поскрипывая всеми своими рессорами 1953 года выпуска, уже вез нас в сторону гигантской залитой асфальтом Площади Революции. Мануэль рулил одной рукой, второй умудряясь отбивать ритм по баранке в такт, гремящей из старой магнитолы сальсе и ещё чего-то знакомого.

-- Знаешь, Куба, -- начал он, ловко объезжая хромую собаку, лениво переходившую дорогу, -- в МГУ вашем вас, поди, учили, что революцию делают танки и манифесты? Ерунда! Революцию делают голодные люди, которым надоело, что их считают вечными рабами. Мой старик всегда говорил: когда Фидель со своими парнями высадился с яхты «Гранма» в пятьдесят шестом, их осталось всего двенадцать человек! Двенадцать, парень! Против целой армии Батисты, у которой были американские самолеты, пушки и буржуазные ружья. Любой нормальный бухгалтер сказал бы, что у них баланс не сходится и ловить тут нечего. Но Фидель просто затянулся сигарой и сказал: «Раз нас двенадцать, значит, мы победим». И ведь победили! Потому что, когда у тебя за спиной правда, математика операторов и бухгалтеров не работает.
Мы затормозили у края огромной площади. Солнце жарило немилосердно, заставляя асфальт источать легкое марево. Я вышел из машины и невольно замер, задрав голову вверх. Передо мной, на стене огромного здания Министерства внутренних дел, высился гигантский чугунный силуэт Эрнесто Че Гевары с его историческим выжженным в памяти поколений лозунгом «Hasta la victoria siempre» -- «До победы, всегда».
Чуть поодаль, на соседнем фасаде, серебрился контур Камило Сьенфуэгоса. Это место буквально дышало историей, и мне, студенту с Моховой, вдруг показалось, что я физически слышу многотысячный гул толпы, стоявшей здесь десятилетия назад.

-- Мой отец стоял прямо вот здесь, где мы сейчас стоим, -- тихо произнес Мануэль, и в его обычно шутливом голосе впервые прорезались благородные, почти торжественные нотки. Он подошёл ближе, потирая ладонью шершавый подбородок.
 -- Фидель мог говорить здесь по шесть часов подряд без бумажки. Шесть часов под этим пеклом, Куба! И никто не уходил. Знаешь почему? Потому что он говорил с ними как с братьями. Он обещал им школы, больницы и землю, которую у них отобрали американские компании. И он всё это дал. Да, сейчас нам тяжело, да, у нас дефицит всего, кроме солнца и рома, но, когда ты идешь в поликлинику и тебя лечит лучший врач в Карибском бассейне бесплатно -- ты понимаешь, за что проливали кровь те двенадцать парней в горах.

Я быстро записывал его слова в блокнот, упиваясь сочностью фраз и деепричастными оборотами, которые сами собой складывались в моей голове в будущую главу моей книги. Это была живая история, не оскверненная цензурой и кабинетной сухостью.
Затем Мануэль привез меня к легендарному отелю Habana Libre -- роскошному высотному зданию, бывшему некогда символом американского шика под вывеской «Хилтон».

-- Гляди на эти окна, журналист, -- ухмыльнулся Мануэль, указывая на верхние этажи. -- В январе пятьдесят девятого, когда Батиста удрал с острова, прихватив с собой половину государственной казны, Фидель зашёл в город и устроил свой штаб прямо на двадцать четвертом этаже этого буржуйского гнезда. Представляешь картину? Бородатые парни в грязных камуфляжах, пахнущие порохом и неделями переходов по джунглям, сидят в шелковых креслах и обсуждают, как перестроить страну! Американские репортеры бегали за ними как сумасшедшие, пытаясь понять, кто эти дикари. А «дикари» просто вернули своей стране достоинство и честь.
Мы провели весь день, катаясь по потаенным уголкам столицы. Мануэль показал мне бывшую президентскую виллу, превращенную теперь в открытый музей, и тенистые улочки Ведадо, где когда-то гремели подпольные сходки. С каждым часом, с каждым новым рассказом моего колоритного гида я чувствовал, как этот загадочный Остров Свободы медленно, но верно снимает с меня защитные слои московского скепсиса, пробираясь под самую кожу.

Под конец дня, когда солнце начало лениво сползать в синий океан, окрашивая облака в невероятные багрово-розовые тона, Мануэль припарковал «Плимут» у набережной Малекон. Океанские волны с грохотом разбивались о бетонный парапет, обдавая нас прохладными солеными белыми брызгами.

-- Ну что, Куба, -- сказал Мануэль, протягивая мне запотевшую банку местного пива Bucanero. -- Теперь ты видишь, что твое имя -- это не просто строчка в паспорте? Это характер. Этот остров научит тебя главному: никогда не сдаваться, даже если против тебя весь мир, и помнить, что настоящая жизнь -- она здесь, в каждом вдохе, в этой соли, в этой гордости и любви к своей, народной земле. Ты готов почувствовать её по-настоящему?

Я сделал глоток, чувствуя, как приятная прохлада смывает дорожную пыль, и посмотрел на бескрайний горизонт океана. Из открытого окна ближайшего дома доносились ритмичные удары барабанов -- город готовился к открытию грандиозного Фестиваля карибской культуры. Я улыбнулся Мануэлю и утвердительно кивнул, ещё не зная и не понимая, что уже завтра этот карнавальный вихрь столкнет меня с главной тайной моей жизни и судьбы.

ГЛАВА 3. Встреча и безумие фестиваля

Гаванский карнавал -- это не просто праздник, это местное стихийное бедствие, санкционированное сверху и доведённое до абсолютного экстаза снизу, когда весь город превращается в единый, пульсирующий, истекающий потом и пахнущий дешёвым ромом организм. Ежегодный Фестиваль карибской культуры (Festival del Caribe) смёл остатки моего сонного московского благоразумия в первые же секунды, едва Мануэль, лихо припарковав свой лазурный «Плимут» на забитой людьми набережной, буквально вытолкнул меня из машины в бурлящую человеческую лавину толпы.
Улицы Старой Гаваны превратились в безумную реку из колышущихся перьев, ярких шёлковых юбок, грохота огромных барабанов-конга и оглушительных рёв медных духовых музыкальных инструментов. Пытаясь удержать в одной руке фотокамеру, а в другой -- свой неизменный, видавший виды блокнот, я чувствовал себя щепкой, затянутой в водоворот кранвала. Огромные ростовые куклы, изображавшие то ли колониальных чиновников, то ли африканских божеств, раскачивались над толпой, а разгорячённые кубинцы, глуша прямо из горла копеечный ром Aguardiente (крепкий тростниковый спирт, от которого у непривычного европейца мгновенно перехватывает дыхание), танцевали так, словно завтрашний день отменили специальным декретом правительства.

-- Эй, Куба, держись фарватера, не то тебя утащит какая-нибудь пылкая мулатка из Сантьяго! -- перекрикивая неистовый рёв тромбонов, хохотал Мануэль, ловко лавируя между палатками, где прямо на углях жарились огромные свиные окорока и стейки.
Я продирался сквозь эту звенящую, бурлящую, поющую и жующую многочисленную толпу, лихорадочно выхватывая взглядом сочные журналистские кадры, пока ноги сами не вынесли меня к небольшим деревянным подмосткам у кромки старой площади Пласа-де-Армас. Там, под аккомпанемент исступлённо бьющих кахонов (деревянных коробок-барабанов), танцевала очень красивая и стройна девушка.
Я замер, пропустив удар сердца, совершенно забыв, зачем я здесь и куда опять и снова сполз мой дурацкий галстук. Она двигалась не так, как профессиональные танцовщицы из кабаре «Тропикана», завлекающие богатых туристов отточенной пластикой. В её грациозных движениях сквозила какая-то чистая, дикая и абсолютно первобытная свобода. В тонких, суховатых чертах лица угадывалось причудливое, изящное смешение кровей -- испанской, африканской и, возможно, древней индейской, -- а длинные, иссиня-чёрные кудри метались по плечам, словно крылья растревоженной птицы. На ней была простая, видавшая виды рубашка и длинная юбка, а у ног лежала холщовая сумка, из которой торчали кисти и тюбики с масляной краской. Но главным были её глаза -- огромные, тёмные, в которых горел такой непокорный, бунтарский огонь, что я мгновенно вспомнил все рассказы отца о партизанах из Сьерра-Маэстра. Она излучала яркий свет и нежную лучистую энергию Солнца и жизни.

Когда стих последний, оглушительный удар барабана, а толпа взорвалась криками «;Az;car!» (традиционный кубинский возглас радости, буквально -- «Сахар!»), девушка, тяжело дыша, сошла с подмостков и потянулась к своей сумке. Стряхнув с себя оцепенение и повинуясь какому-то безумному импульсу, я сделал шаг вперёд, перегородив ей дорогу со своим блокнотом наперевес.

-- Простите, сеньорита... -- начал я на своем безупречном, но сейчас почему-то отчаянно заикающемся испанском. -- Я журналист из России, пишу репортаж о душе этого фестиваля, о молодёжи, кубинцах и участках карнавала. Могу я узнать ваше имя для статьи?
Девушка резко остановилась, дерзко вскинув подбородок и окинув меня мимолётным, но очень цепким, оценивающим взглядом, в котором сквозила лёгкая насмешка над моей бледной московской физиономией и заикающимся монологом.
-- Имя? -- переспросила она певучим, чуть хрипловатым голосом. -- Зачем тебе моё имя, белый блондин? Напиши просто: «Кубинская свобода». Но если тебе так сильно нужна строчка для твоей газеты, зови меня просто Кубба.
Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног, а в ушах зазвенело сильнее, чем от карнавальных труб. Мне показалось, что я ослышался, оглушённый безумием Гаваны.
-- Как? -- тупо переспросил я. -- Кубба? С двумя «б»?
-- Да, именно так, -- она нахмурилась, явно теряя терпение и принимая мою реакцию за глупую уловку скучающего иностранца. -- Меня назвали в честь моей прабабушки, которая воевала в горах вместе с Че. Тебе это кажется смешным, парень из Руссии?
-- Нет, сеньорита, мне это кажется мистикой, -- выдохнул я, лихорадочно раскрывая свой паспорт гражданина России прямо перед её лицом и тыча пальцем в официальную графу. -- Потому что меня тоже зовут Куба. В честь твоего, этого острова. И это моё настоящее имя, без всяких фокусов Якуба и прочего сокращения.
Кубба замерла, вглядываясь в непонятные кириллические буквы, а затем перевела удивленный взгляд на меня. Её строгие губы дрогнули, и в следующий миг она заливисто, искренне по-детски расхохоталась, запрокинув голову. Этот смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, мгновенно разрушил, между нами, любые невидимые барьеры.
-- Ну надо же! -- отсмеявшись, произнесла она, уже совсем по-другому, тепло глядя на меня. -- Значит, ты -- остров, а я -- девушка? Или наоборот? Моя земля действительно сошла с ума, раз притянула тебя сюда из твоих снегов и  тайги Сибири...

Мы провели вместе весь этот сумасшедший вечер, совершенно потеряв в толпе Мануэля и забыв про мой репортаж с карнавала. Кубба оказалась уличной художницей, мечтающей расписать своими яркими картинами все серые стены Старой Гаваны. Она водила меня по таким потаённым закоулкам, куда не ступала нога ни одного туриста, показывая скрытые колониальные дворики-патио и крошечные крыши, с которых город казался огромным звёздным кораблём.  Фантастика. Мы говорили обо всём на свете: я рассказывал ей про бабушку Анну Романовну и её блины, про сурового отца-дипломата, а она -- про море, про нехватку красок и про то, что кубинцы счастливы просто потому, что умеют ловить момент  единственной и мимолетной, но такой счастливой и  одновременно порой горькой, коварной жизни или жизней, связанных одной судьбой.

Когда ночной карнавал утих, уступив, наконец, место тишине, мы вышли на пустеющую набережную Малекон. Океанские волны с глухим рокотом разбивались о бетон набережной, обдавая наши лица прохладными, солёными брызгами морской волны. Мы остановились у парапета. Кубба повернулась ко мне, её лицо, освещённое далёким фонарём, казалось нереальным, красивым, словно сошедшим с её собственных холстов.
-- Знаешь, русский Куба, -- тихо сказала она, убирая со лба мокрую от морских брызг прядь волос. -- Мне кажется, ты приехал сюда не за дипломом. Ты приехал, потому что этот остров давно звал тебя. Ты приехал за мной и своей судьбой…
Я ничего не ответил, потому что любые витиеватые слова МГУ-шного журналиста сейчас были бы фальшью. Я просто обнял её за тонкую талию, чувствуя, как бешено колотится её сердце, и прижался к её  нежным губам. Наш первый, долгий и отчаянный поцелуй под ярко голубым небом, ветром и терпким гаванским солнцем. И в этот миг, стоя на самом краю огромного Атлантического океана, я отчётливо понял: назад, в Москву, вернётся только моя пустая оболочка, а моя настоящая жизнь, моя душа, шальная судьба и моя любовь отныне навсегда прописаны здесь, на этих раскалённых камнях острова Свободы.

ГЛАВА 4. Испытание стихией и горечь расставания

Безмятежное, пропитанное солью и поцелуями счастье кубинских будней оборвалось с пугающей, истинно тропической внезапностью. Океан, ещё накануне ласково лизавший серые камни Малекона, к полудню сменил гнев на милость, окрасившись в зловещий, почти чернильный цвет, а барометр в «касе» (доме) на О’Рейли рухнул с такой скоростью, словно предчувствовал скорый конец света и цвета. Радио вовсю хрипело правительственными сводками: на Гавану неумолимо надвигался «Альберто» -- яростный тропический ураган высшей категории, летевший со стороны Карибского моря.

Уже к вечеру город погрузился в тревожную, звенящую тишину. Жители спешно заколачивали окна фанерой, крест-накрест заклеивали стёкла старыми газетами и тащили в глубь комнат нехитрый скарб. Мануэль, примчавшийся на своём верном лазурном «Плимуте», выглядел необычайно собранным, растеряв весь свой привычный шутливый запал.

-- Слушай меня внимательно, Куба! -- перекрикивая первые, ещё робкие порывы ветра, швырявшие по асфальту пустые жестяные банки и мусор, кричал он, помогая мне запереть тяжёлые деревянные ставни. -- Это не просто дождик, парень. Это Карибы. Когда океан взбунтуется, старая часть города поплывёт первой. Мне нужно ехать в Ведадо, там у сестры крыша держится на честном слове. Твоя Кубба живёт внизу, у самого порта, в полуподвальном помещении,  дворике. Если вода пойдёт через край -- её дом затопит за десять минут. Забирай её и тащи сюда, наверх, понял?

Дважды повторять мне не требовалось. Сердце испуганно ёкнуло, и, позабыв про свой журналистский блокнот, я выскочил на обеспокоенную улицу Гаваны. Город уже хаотично задыхался в тисках налетающей стихии. Небо, окрасившееся в апокалиптический грязно-фиолетовый цвет, буквально рухнуло на землю сплошной стеной ледяной воды. Ветер, взревев сотней разъярённых турбин, с корнем вырывал молодые пальмы, срывал ветхую черепицу с крыш домов и с грохотом швырял обрывки рекламных вывесок прямо под ноги убегающим прохожим.
Я продирался сквозь этот воющий водяной ад, ослепший от ливня и едва удерживаясь на ногах от ураганных порывов. Когда я наконец добежал до портового квартала, худшие опасения Мануэля подтвердились: океан вышел из берегов. Мутные, пенящиеся потоки воды, смешанной с портовым мусором и грязью, уже заливали узкие улочки, поднимаясь где-то пока до колен.

Мою, Куббу я нашёл во дворе её старого дома --  уже по пояс в ледяной грязной воде, она вместе с пожилым соседом отчаянно пыталась вытащить через окно первого этажа перепуганных детей и переправить их к более высокой каменной лестнице, наверх, выше. Её длинные кудри промокли и прилипли к лицу, а на руках виднелись ссадины, но в огромных тёмных глазах не было и капли паники -- только всё тот же бунтарский, несгибаемый огонь и стойкость.

-- Куба! -- сквозь грохот падающего дерева вскрикнула она, увидав меня, и в её голосе одновременно смешались испуг и безумная радость. -- Откуда ты?! Что ты тут делаешь?! Уходи, немедленно, здесь опасно!
-- Я без тебя не уйду, глупая кубинская девчонка! -- заорал я в ответ, бросаясь в ледяной поток и перехватывая у неё из рук плачущего соседского мальчугана лет пяти.

Следующие несколько часов слились для меня в бесконечный, кошмарный и одновременно величественный ужас. Мы работали на пределе своих сил, забыв о страхе и усталости. Мы вытаскивали из заливаемых комнат стариков, связывали вместе чужие узлы со шмотками, тащили наверх промокших домашних животных, кошек и собак и даже попугаев. Я, бледный студент с Моховой, привыкший к тишине библиотек, сейчас работал как говориться «плечом к плечу» с портовыми грузчиками, охранниками, волонтёрами и уличными торговцами, чувствуя, как стихия стирает между нами любые различия и объединяет в единый спецназ. В этом общем испытании я видел, с какой нежностью и отвагой моя Кубба утешает плачущих женщин и детей, и понимал, что люблю её сильнее самой жизни. Воистину, «любовь сильнее страха смерти»!

К утру следующих суток ураган, наконец успокоился и утих так же внезапно, как и начался, оставив после себя разрушенный, заваленный обломками и обрывками проводов, и разнообразного мусора, и разбитых машин, но всё ещё живой город.  Огромное Солнце, робко пробившись сквозь уходящие тучи урагана, осветило затопленный порт и уставших, грязных и голодных, но улыбающихся выживших, живых людей, делящих между собой уцелевший термос с кофе. Нас с Куббой, сидевших на сухих ступенях старой церкви, трясло от холода и пережитого бедствия, стресса. Она прижалась к моему плечу, и её рука, испачканная в глине, крепко сжала мою ладонь.

Однако, вместе с первыми лучами гаванского Солнца пришла и безжалостная реальность: в моём кармане лежал паспорт с визой, срок которой неумолимо истекал через два дня. Нашёлся вдруг и Мануэль, чей «Плимут», чудом уцелевший под упавшей веткой, теперь должен был увезти меня обратно в аэропорт...

Дорога до Хосе Марти прошла в оглушительном, давящем взаимном молчании. Говорить не хотелось, как и покидать этот полюбившийся, ставшим родным остров... В зале вылета, под монотонный и равнодушный гул объявлений о посадке на рейс Гавана -- Москва, мы стояли друг напротив друга. Кубба, сдерживая подступающие серебристые слёзы, обняла меня за шею, оставив на моей щеке свой солёный поцелуй, смешанный с кубинским ветром и солнцем. Она полюбила меня, это чувствовалось, а я её. От этого расставание было просто невыносимым, горьким и неизбежным, противоестественным, это именно был тот случай, когда ты отчётливо поймаешь, что это тот человек, с которым ты хочешь прожить всю свою жизни, но по обстоятельствам не сможешь этого сделать, когда судьба издевательски и безжалостно разлучает тебя, с тем, кого ты успел полюбить с самого первого взгляда и до самой глубины души.

-- Не прощайся, русский Куба, -- тихо прошептала она, заглядывая мне в глаза. -- Остров тебя запомнил, и я тоже. Ты вернёшься?!

Садясь в гудящее нутро уже ненавистного самолёта и глядя в иллюминатор на уменьшающийся зелёный лоскут земли посреди синевы Атлантики, я чувствовал себя совершенно неживым. Моё тело улетало в Москву, к диплому и отцовским планам, но моя настоящая счастливая жизнь, моя человеческая переменчивая судьба и моё разорванное сердце, и душа остались там, -- на разбитых штормом камнях любви Гаваны.

ЭПИЛОГ.

Июньская Москва, плавящаяся от внезапно нахлынувшего столичного среднерусского зноя и засыпанная липким приставучим тополиным пухом, казалась Кубе декорацией к чужому, наспех смонтированному кинофильму. Стоя на ступенях монументального высотного здания МГУ на Воробьевых горах и вглядываясь в панораму раскинувшейся внизу столицы, он лениво прокручивал в пальцах тяжелую тёмно-синюю корочку только что полученного в МГУ диплома специалиста. Накануне, выступая перед строгой академической комиссией факультета журналистики, Куба устроил настоящий, хотя и совершенно незапланированный триумф: его преддипломный очерк об Острове Свободы, написанный вопреки всем канонам сухой и тупой международной публицистики, заставил прослезиться даже видавшую виды завкафедрой Абрамессу Рудольфовну Герфельд. Профессора, восхищенно цокая языками, наперебой сулили молодому выпускнику престижные места в центральных информагентствах и заманчивые командировки в сытую  струю Европу, однако сам виновник торжества слушал их поздравления с вежливой, отрешенной улыбкой человека, чей внутренний компас уже давно и безнадежно был настроен на совершенно иные координаты жизни.

Отец, приехавший на защиту прямо из министерства и сохранивший даже в глубокой отставке безупречную, гранитную выправку советского дипломата, молча сжал сыну плечо. В его строгих, подернутых возрастной дымкой глазах Куба впервые за долгие годы прочитал не только привычную требовательность, но и глубокое, молчаливое понимание. Отец, всю жизнь положивший на алтарь геополитических интересов чужих стран, слишком хорошо знал, как это бывает, когда далекая, опаленная солнцем земля намертво привязывает к себе человеческое сердце и душу, дух свободы и любви, не оставляя шанса на спасение.

-- Ну что, тезка великого острова, -- негромко, с едва уловимой иронией произнес отец, протягивая сыну тяжелый отцовский портсигар. -- Диплом МГУ в кармане.  Теория журналистики и прочего, окончены. Готов ты, к настоящей, некнижной писанине?
-- Готов, пап, -- тихо ответил Куба, бережно пряча документ в рюкзак, где на самом дне, бережно завернутый в чистый лист бумаги конверта, лежал его главный, неоспоримый аргумент против московской размеренности и снобизма -- билет авиакомпании «Аэрофлот» по маршруту Москва -- Гавана. Без обратной даты вылета, с направлением в один конец, навсегда, ну почти...

Спустя сутки, оставив позади многочасовую трансатлантическую пустоту и душную рутину пограничных формальностей, Куба снова шагнул в раскаленные, пахнущие пережаренным кофе и дизельным выхлопом объятия аэропорта Хосе Марти. Гавана, ничуть не изменившаяся за время его отсутствия, встретила его привычным, оглушительным хаосом звуков, событий и желаний. Лазурный «Плимут» Мануэля, весело тарахтя с проржавевшим глушителем и отчаянно сигналя всем прохожим, уже ждал его у самого выхода аэровокзала. Старый друг, молодой не по годам кубинец, сияя своей знаменитой белозубой улыбкой и радосно жестикулируя, выскочил навстречу, крепко, по-медвежьи обнимая русского парня с родным именем Куба, и заявляя, что Остров Свободы никогда не отпускает своих сыновей надолго.

Они мчались по залитому закатным солнцем Малекону, и океанские брызги, перелетая через парапет, привычно падали на ветровое стекло автомобиля. Мануэль лихо крутил баранку, то и дело оборачиваясь назад и увлеченно рассказывая, что на площади у Ла-Кабанья сегодня снова собирается молодежь, а в старом арт-кафе, где они когда-то прятались от урагана, жизнь бьет своим ключом и замком.

Куба почти не слушал его, жадно всматриваясь в проплывающие мимо колониальные фасады зданий. Его сердце бешено стучало, отсчитывая последние метры до заветного поворота у площади Святого Франциска. И когда машина, резко затормозив у старого деревянного причала, наконец остановилась, он увидел, снова её.

Кубба стояла у самой кромки воды, облокотившись на потертые перила и глядя на уходящий за горизонт огненный диск вечернего солнца. Ветер трепал её тёмные, непокорные кудри, а в руках она держала ту самую старую холщовую сумку с кистями, с которой не расставалась никогда. Услышав знакомый скрежет тормозов «Плимута», девушка медленно обернулась. Секундная, замершая пауза, показавшаяся Кубе вечностью, взорвалась ее ослепительной, ни на что не похожей улыбкой.

Названные в честь одной и той же далекой мечты, разделенные тысячами километров, но связанные невидимой нитью общей судьбы, они шагнули навстречу друг другу. Куба обнял её, вдыхая родной запах моря и гаванского солнца, и отчетливо понял, что его главное журналистское расследование, его первая большая книга и вся его жизнь отныне будут написаны здесь. Потому что это была она -- его сумасшедшая, непокорная и единственная на всю жизнь любовь. Любовь его, Куба.

КОНЕЦ.