Ивушка-Тамарушка

Чтобы во мне появилось желание жить, мир мне не нужен.
Это мир нуждается во мне.

/Шаня Помазов/

 

Просыпаясь ночью, люди плачут от тягот, тревог и лишений, ожидания неприятного разговора, затруднительной ситуации, наконец, от зубной боли.

Юрий Петрович Малыхин плакал ночью от счастья.

Оно на него свалилось бесжалостно и внезапно.

Он был влюблён!

Его дева пока ещё не знала об этом, но, возможно, предчувствовала подсознательно.
Кто их разберёт, этих дев, что там у них творится на душе, особенно по ночам.

До этого Юрий Петрович влюблялся только единожды — в десятом классе в некую Тебекину Ирину — безнадёжно, страстно и, как ему тогда казалось, на всю жизнь.
Получив категорический отказ, даже намеревался повеситься, но экзамены, поступление в вуз, занятия в шахматной школе помешали осуществить этот героический поступок.
Он категорически передумал вешаться и влюбляться одновременно.


Во время учёбы и потом, работая в НИИ, Малыхин, конечно, тянулся к женскому полу, но крайне безуспешно.

Был он какой-то неудалый в этих отношениях: угловат, чересчур высок, нескладен, имел неприятный цвет лица, слишком выпуклые глаза, длинный кривоватый нос, при этом маленький подбородок.
Красавцем его назвать было трудно. Разве что рост, но этого девушкам было мало.

Потом с годами решил для себя, что женщины в конце концов не самое главное в жизни, главное — моральное и физическое здоровье, книги, шахматы и любимая работа, связанная с телефонией.

Он всем сердцем полагал, что за этим направлением огромное будущее.
Люди смогут в конце концов беспрепятственно общаться со всем миром лёгким нажатием одной-двух клавиш на пульте управления, который будет размером с кухонную доску.
А все телефонные аппараты, всё это примитивное проводное оборудование, все эти барышни на коммутаторах, которые, так сказать, «соединяют», пойдут прахом, канут в лету, сгинут безвозвратно.

Отдел, который он возглавил к тридцати девяти годам, как раз и занимался этими вопросами — правда, пока исключительно в военной сфере.


А любовь у Юрия Петровича началась с пустяка — с покупки колоды эротических карт у немых в поезде.

Он эти карты купил внезапно и в страшном смущении.
Засунув в чемодан и лёжа на верхней полке, думал о них.
В купе осмотреть не решился из-за попутчиков — пожилой пары, спорившей всё время о космосе и домашнем консервировании. Но эта покупка всю дорогу согревала ему душу.

Приехав, он, забежав на пятый этаж в свою однушку, немедленно их достал и, не снимая плаща, прямо в шляпе, усевшись на палас, стал разглядывать.

Сердце забилось совершенно по-другому.

На это можно смотреть вечно!

Это божественно и тревожно!

Фото хоть и были чёрно-белые, но сделаны достаточно качественно, скорее всего, перефотографированы с зарубежного оригинала.

— Какая роскошь! — воскликнул суровый холостяк, выделив среди тридцати шести карт одну — пиковую девятку: прекрасную, не худенькую и не толстенькую, очаровательную брюнетку с широко раздвинутыми ногами. Она таинственно улыбалась Юрию Петровичу, как бы откидываясь и театрально отведя обе руки за голову — маня;.

Жгучий брюнетистый пушок у соблазнительницы наблюдался, кроме всего прочего, и под мышками.

«Какая пикантная и одухотворённая красота!» — подумал инженер.

От вида этой «девятки» у него зашлось сердце и вспотели ладони.
Ещё раз внимательно пересмотрев всю колоду, Юрий Петрович снова выделил брюнетку и отложил её себе на письменный стол.

В течение длительного времени потом он неоднократно, так сказать, «играл в карты» сам с собой по вечерам, но ту, которую отобрал в первый раз, не трогал.

Он назвал её почему-то Ивушка-Тамарушка.

Что позволял себе с ней делать влюблённый, так это только брать в руки, только любоваться и нежно касаться языком — деликатно и очень внимательно.

Ивушка-Тамарушка ему улыбалась, но уже во сне, развратной, обворожительной улыбкой. Заваливалась на спину, складывала и поднимала ножки над собой. Потом грациозно клала их, но уже на плечи Юрию Петровичу.
В такие жаркие ночи Малыхин просыпался и, схватив полотенце, бежал в ванную.


Ивушка-Тамарушка однажды солнечным июньским утром сама явилась в отдел к Юрию Петровичу и, что-то уточнив в дальнем углу помещения, легко и даже несколько развязно направилась к столу начальника в обворожительном лёгком платье.

Малыхин побледнел.

Он был не готов к такому неожиданному повороту. Он даже невольно привстал со стула.

Это была она! Точно она! Но как?!
Как она смогла выйти из колоды? Кто её оттуда выпустил?!

Ивушка-Тамарушка протянула ему ручку и представилась:

— Гребцова Софья, можно Соня. Здравствуйте, Юрий Петрович.

— Это вы?! — пробормотал Малыхин, осторожно беря её за ладонь. — Но как вы сюда попали?

Девушка улыбнулась:

— Известно как — через дверь. Я же от Игоря Абрамовича. Он что, вас не предупредил? Я буду в вашем отделе работать.

— А как же колода? — пролепетал Малыхин.

— Какая колода? — переспросила Соня. — Моя фамилия Гребцова. Вас что, не предупреждали?

— Да-да, всё в порядке, — смутился начальник. — Я вспомнил разговор с Игорем Абрамовичем. Добро пожаловать, так сказать. Сейчас я вам покажу ваше рабочее место. Девочки введут в курс дела. С вас спрос пока малый будет, не волнуйтесь.

Девушка очаровательно улыбнулась и произнесла, искренне и открыто глядя в лицо Юрию Петровичу:

— А я вас где-то видела. Точно-точно помню, где-то видела ваш взгляд.

— А где вы учились? — испуганно перебил Малыхин.

— В Одесском электротехническом институте связи, — с готовностью ответила девушка.

— Тогда нет. Вряд ли. Мы не встречались, — сказал Юрий Петрович.

Близсидящие сотрудники, слышавшие этот диалог, саркастически улыбнулись.


Вечером, придя домой, Юрий Петрович первым делом заглянул в ящик стола: Ивушка-Тамарушка была на месте.

Что происходит? Что за чертовщина?!

Малыхин весь вечер был сам не свой.
Ужинал рассеянно. Не почистив зубы, лёг спать.


На следующее утро и все последующие дни, вплоть до Нового года, Юрий Петрович пристально наблюдал за Соней, любовался.
Всяк силился представить её обнажённой, покрывался испариной при этом, страдал.
Несколько раз подходил к её столу, деловито наклонялся над документацией, обнюхивал её плечо.
Ивушка-Тамарушка одаривала его каждый раз лучезарной улыбкой.

— Может, сходим в кино? — однажды шёпотом спросила она, как бы невзначай.

— Как в кино?! — опешил Юрий Петрович.

Потом тряхнул головой и молниеносно согласился.

В кинотеатре она прижималась к нему плечиком и подхохатывала над проделками Пьера Ришара.
Юрий Петрович млел и смотрел на экран, не понимая сюжета.

После просмотра кинофильма он торжественно-медленно проводил её до общежития. Позволил себе даже поцеловать ей ручку, ощутив при этом запах дешёвого мыла.
Слишком многословно попрощался.

— Вы так смотрите на меня, — улыбнулась Соня, — как будто влюблены.

Малыхин смутился и ничего не ответя, окрылённый, зашагал домой.

Теперь Юрий Петрович перестал «играть в карты», он сосредоточился сугубо на Ивушке-Тамарушке.
Вечерами подолгу разглядывал «девятку», представлял её в одежде, даже в свадебном платье, потом — окровавленную и связанную на палубе пиратской шхуны, где он, конечно, был капитан. После — в огромном зале, освещённом тысячами свечей, в чудесном розоватом платье с глубоким декольте, на балу.
Паночкой, лежащей в гробу, и себя в образе Хомы Брута.


Перед сном же, после грёз, он проникновенно и подолгу заливался слезами.


Соня Гребцова теперь стала более доступной. Юрий Петрович старался подсесть к ней за столик в институтской столовой. Сотрудники, особенно дамы, недвусмысленно и открыто начали подхихикивать.
Но влюблённый ничего этого не замечал.

Он плакал по ночам от счастья, и это было более чем восхитительно.


Тридцатого декабря, ровно в десять часов сорок минут вечера, Юрий Петрович торжественно завел, держа за руку, после общеинститутских предновогодних посиделок Ивушку-Тамарушку к себе в квартиру.

Она была великолепна. В новой синтетической шубке, разгорячённая от вина и танцев. С подтаившими капельками от снежинок в волосах, такая одухотворённая и молодая.

Малыхин достал из холодильника сухое болгарское вино.
Они выпивали и громко смеялись, обсуждая напыщенных коллег на вечеринке.
Потом прямо на кухне целовались, жадно вцепившись друг в дружку.

Последующее Юрий Петрович вспоминал как в тумане: шум воды в ванной, колеблющаяся свечка на столе, которую он был вынужден купить в церкви — нигде в магазинах не нашёл.
Ещё он отчётливо запомнил робкие, но настойчивые постанывания Сони, её роскошнейший бюст, обволакивающий его живот, когда она была сверху.
Острый запах женской плоти, перемешанный с запахом догорающего воска. И первозданное блаженство, в которое он погружался и тонул, при этом выныривал и снова погружался.

Это был апогей мечтаний!

Ивушка-Тамарушка воплотилась из карточной девятки!
Возникла! Воскресла! Божественная, как Афродита, доступная и всепозволяющая.


Спали беспробудно до начала одиннадцатого.
На улице за окном шёл крупный снег и было пасмурно.

Первым проснулся Юрий Петрович, нежно поцеловал спину любимой, встал и засеменил в туалет.
Потом, счастливый, умылся холодной водой, надел трусы. Зайдя на кухню, достал из холодильника недопитые полбутылки сухого, два фужера с полки и, захватив это всё, направился в комнату.

Малыхин почему-то представил невообразимый восторг проснувшейся нимфы, её улыбку, полную счастья от этого маленького сюрприза.

Но, зайдя и увидя Соню, он остолбенел.
Сердце отчаянно заколотилось.
От неожиданности он крепко прижал бутылку и фужеры к груди, ощущая леденящий холод стекла.

На кровати, перевернувшись на спину, лежала совершенно чужая женщина. Не Ивушка-Тамарушка — другая!

Полуприкрывшись одеялом, там спала пожилая еврейская девушка, рыжая и некрасивая. С расплывшейся блинами вялой грудью и конопатыми плечами.

Юрий Петрович обомлел. Он настолько был огорчён, что невольно вскрикнул.

От этого девушка проснулась и обнажила в улыбке желтоватые зубы.

— А где Ивушка-Тамарушка? — растерянно спросил Малыхин, как будто перепутал купе.

— Она перед тобой, Юрка, — проговорила, блаженно зевая, Соня.

— Но позвольте!.. — возмутился Юрий Петрович. — Кто вы?! Как вы здесь оказались?

— А ты шутник, Юрка, — засмеялась незнакомка, маня его пальчиком в объятия и приподнимаясь с кровати.

Малыхин в ужасе метнулся обратно на кухню, поставил вино и фужеры на стол, потом почему-то заскочил в сортир и защёлкнул дверь на шпингалет. Ничего не понимая и дрожа всем телом, он стал прислушиваться.

В соседней ванной комнате кто-то ужасно откашлялся из высморкался, потом включил душ.

Затем этот некто начал петь отвратительным голосом: «Всё могут короли, всё могут короли...»

Ещё через некоторое время Малыхин отпрянул от двери и сел на унитаз, потому что в дверь постучали и женский голос, совершенно не стесняясь, спросил:

— Юрка, ты что, там обосрался? Выходи, мне надо.

О ужас, это по-прежнему была она — та самая еврейская девушка, заменившая собой Ивушку-Тамарушку.

«Что делать? Что же теперь делать? — замелькало в голове. — Открыть? Выйти? А если это навсегда?!»


— Что вам, собственно, нужно? — через дверь закричал Малыхин. — Уходите, пожалуйста, вон. Клянусь, я буду вынужден вызвать милицию!

За дверью некоторое время молчали.

Потом послышался сдержанный плач.

Затем Юрий Петрович услышал в ванной звук струи (видимо, мочи), после него — опять непродолжительный шум душа.

Соня снова подошла к двери и изменившимся голосом, очень похожим на голос институтской уборщицы тёти Клавы, сказала:

— Вы полный идиот, Юрий Петрович. Хам и подлец.

Ещё минут через пятнадцать молчания и невнятного похныкивания Малыхин услышал щелчок замка в прихожей и хлопок закрывающейся двери.


Софья Гребцова уволилась отработав ровно две недели после Нового года, строго по законодательству.
Последние дни была молчалива и сдержанна.
Коллегам сообщила, что решила вернуться на родину, в Одессу, к маме.
Там, мол, солнце, чайки и прочие приморские прелести.
Местные дамы кивали, но не верили, поглядывая на осунувшегося начальника, который стал растеряннее прежнего и перестал что-либо требовать от подчинённых.
Мужчины-коллеги не реагировали никак, хоть и знали. Им было всё равно. Они погружались в чертежи и молчали.

Зайдя проститься с коллективом, Соня подошла и к Юрию Петровичу — возможно, даже с надеждой.
Но начальник, слегка побледнев, лишь холодно пожал ей руку, пожелав успехов.


Дома вечером Малыхин сжёг в пепельнице девятку пик, как когда-то Штирлиц — радиограмму. Остальные карты благоразумно оставил, перепрятав подальше.
После этого он уселся читать научную статью, но мысли всё время куда-то улетучивались.

Перед глазами возникала Одесса и он, неспешно гуляющий под ручку с Соней.

Людей вокруг не было, были только платаны.

...

— Юрка, ты прекрасен.

— Сама ты такая.