Золотой Свет. В память моего младшего братика ему

Посвящается моему Младшему Братику Вене, его не стало 19.08.2026, ему было всего 14 лет. В мире не найдется слов чтобы описать ту боль и пустоту, которую я чувствую, я люблю тебя Брат и всегда буду любить мой младший любимый Братик.


Золотой Свет
Больно.
Боже мой, как же больно…
Я резким, судорожным движением прижал ладонь к груди и застыл посреди пустой, погружающейся в вечерние сумерки улицы. Воздух застрял в горле колючим комом.
Неужели сердце?
Да нет. Бред какой-то. Мне же всего четырнадцать… Это просто глупая ссора. Просто обида, застрявшая где-то между ребрами. Я ведь только что кричал на неё, взмахивал руками, снова всё испортил и бросился прочь. Психанул. Дурак. Какой же я набитый, конченый дурак…
Надо было остаться. Забыть про гордость, сделать шаг назад, уткнуться носом в её макушку и сказать: «Слышишь, не молчи. Я люблю тебя».
А я ушёл. Оставил её там одну.
И теперь иду. А в груди не просто ноет — там будто поворачивают тупое, раскаленное лезвие. Боль не утихает, она растет, затапливая собой всё тело.
Шаг. Ещё шаг. Ноги стали чужими, ватными, они почти не слушаются. До дома всего сотня метров. Пожалуйста, только бы дойти. Только бы переступить порог. А там я уткнусь лицом в подушку, включу музыку погремее, чтобы заглушить этот страшный гул в ушах, и дождусь утра. Утром я наберу её номер. Сразу же. И скажу первое, главное слово: «Диана Прости». Я обязательно скажу…
Вот и подъезд. Всхипнув от резкого прострела в ребрышках.Лестница. Ступенька. Ещё одна.
Руки дрожат так, что ключи звенят и выпадают из пальцев. Я поднял их, ткнулся замочной скважиной мимо, тихо зарыдал от бессилия: — Да открывайся же ты, ну пожалуйста…
Щелчок. Дверь поддалась.
Я шагнул в квартиру, и меня накрыла тишина. Страшная, гулкая, пахнущая одиночеством. Я захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и на ощупь нажал кнопку на колонке. Где-то рядом зазвучала мелодия, но звуки долетали будто из-под толщи воды.
Потому что боль вернулась. Нет, она не возвращалась — она просто затаилась на секунду, чтобы ударить с новой, сокрушительной силой. Взрыв под рёбрами. Тёмный, жгучий пламень разлился по жилам, ударил в горло, в виски.
Мне стало так страшно, как не было никогда в жизни.
Я сполз по стене на пол. Воды… Попробовать сделать хоть глоток. Я пополз на кухню, цепляясь ногтями за линолеум. Один шаг. Ещё миллиметр.
И тут грудь пронзило так, что из груди вырвался не то хрип, не то дикий, зверский стон. Я сжал толстовку на груди обеими руками, пытался заглотить хоть каплю воздуха, но легкие не слушались, превратившись в камень.
Воздуха… пожалуста, воздуха!
В глазах поплыли тёмные пятна. Я рухнул на бок. Ладонь коснулась ледяного линолеума. Почему так холодно? Почему свет гаснет?
В падающей на меня тьме я видел только её лицо. И последняя, самая горькая мысль обожгла угасающий разум: я ведь даже не успел сказать ей, как сильно её люблю…Я им всем не успел сказать,брату,отцу Я не хочу умирать. Я ещё ничего не успел! Я должен попросить прощения… Я должен…
Тьма сомкнулась.
Тишина.
Вдруг всё исчезло. Исчезла та жуткая, разрывающая боль. Исчез липкий страх, исчезло судорожное, хриплое дыхание.
Я лежал и не верил этому покою. Ничего больше не болело.
И в эту самую секунду меня накрыло Тепло. Это было не просто тепло нагретой солнцем комнаты — это было ощущение абсолютной, чистой, запредельной любви и защиты. Такое чувство бывает только в глубоком детстве, когда ты просыпаешься летним утром, а за окном поют птицы и светит солнце.
На глаза навернулись слезы. Настоящие, чистые, смывающие всю копоть земной боли.
— Веня… — раздался совсем рядом тихий, безумно ласковый голос.
Я замер, не смея открыть глаза.
— Веня, маленький мой, всё закончилось, — шепнул другой голос, наполненный такой нежностью, от которой сжимается всё внутри.
— Всё прошло, родной. Мы с тобой. Не бойся ничего.
Я почувствовал, как чья-то тёплая, родная ладонь осторожно, как в детстве, накрыла мою руку. И в душе расцвел такой покой, что захотелось раствориться в нем навечно. Не нужно больше бежать, не нужно бояться, не нужно ни за что бороться.
Я медленно несмело разомкнул веки.
Вокруг не было стен моей кухни. Вокруг простирался мягкий, живой золотистый свет. Он не слепил глаза, он словно обнимал за плечи, согревая каждую клеточку.
И в этом сиянии я увидел их.
Один из них сделал шаг вперед. Я узнал его не глазами, — я узнал его вспыхнувшим, трепещущим сердцем.
— Дедушка… — выдохнул я, и губы мои задрожали.
Он улыбнулся — той самой светлой, доброй улыбкой из старых фотографий, которую я хранил в памяти как самое дорогое сокровище.
— Да, Вениамин. Это я.
— Это… это правда ты? Ты настоящий?
Он подошёл ближе, ласково глядя на меня: — Настоящий, внучок.
Я закрыл лицо руками и зарыдал. Это были слёзы немыслимого, детского счастья, слёзы человека, который после долгой, страшной бури наконец-то вернулся домой. Я хотел броситься к нему на шею, но замер, боясь, что всё это — лишь предсмертный сон, и он растает.
Но он не растаял.
Рядом с дедом проступила вторая фигура. Бабушка. Её глаза сияли такой безграничной любовью, словно я был самым большим чудом во Вселенной.
— А я здесь, мой хороший, — тихо сказала она и протянула руку, касаясь ладонью моей щеки. Её пальцы были тёплыми, родными, пахнущими чем-то далеким и бесконечно уютным.
— Почему вы здесь? — сквозь слезы прошептал я. — Я… я умер, да?
Дедушка посмотрел на меня с глубокой, мудрой нежностью: — Ты был очень, очень близко, Веня.
— Но я не хочу уходить! — закричал я, и этот крик отчаяния эхом отозвался в золотом свете. — Я не хочу! Я обещал… Я должен вернутся!
Дедушка сделал шаг и крепко, по-отцовски обнял меня. И в этот момент я разрыдался в полный голос, уткнувшись ему в плечо. Все страхи, вся тяжесть четырнадцати лет моей жизни, вся боль этого страшного вечера выходила из меня с этими слезами.
— Не бойся, — тихо проговорил дед, гладя меня по спине. — Мы тебя не заберем.
Я поднял заплаканное лицо: — Не заберете?
— Нет, родной, — бабушка улыбнулась сквозь собственные светлые слезы. — Тебе еще рано к нам. Тебе нужно жить.
— Но зачем? Мне было так больно там… Мне было так одиноко… Я так устал…
Бабушка прижала мою голову к своей груди: — Мы знаем, Веня. Мы всё знаем.
И эти два простых слова — «мы знаем» — разорвали меня изнутри. Потому что в них не было суждения, не было упрека. Они знали про каждую мою ошибку, про каждую глупую ссору, про каждую тайную слезу в темноте. Они любили меня вопреки всему.
Дедушка взяла меня за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза: — Послушай меня внимательно, Вениамин. Ты вернешься. Но проживи эту жизнь… проживи её так, чтобы потом, когда мы снова встретимся, тебе не о чем было жалеть.
Бабушка кивнула, гладя меня по волосам: — Люби изо всех сил. Прощай легко. Проси прощения, когда неправ. Обнимай крепко тех, кто тебе дорог. Не откладывай любовь на потом, Веня.
— А потом? — спросил я, вытирая слезы кулаком.
— А потом мы встретим тебя, — улыбнулся дед.
— Все-все?
— Все.
Я обернулся. За их плечами, в глубине золотого сияния, проступали десятки дорогих, родных силуэтов. Вся наша семья. Те, о ком мне рассказывали, и те, кого я помнил с детства. Они стояли там, укутанные светом, и улыбались мне. От них веяло такой несокрушимой силой и любовью, что всякий страх в моей душе сгорел без остатка.
Мне стало так тепло, так защищенно, что на мгновение я захотел остаться с ними навсегда.
— Можно я останусь? С вами так хорошо…
Бабушка с безграничной грустью и нежностью качнула головой: — Не сейчас, родной.
— Почему?
— Потому что там, впереди, тебя ждут. Тебя ждет твоя лучшая жизнь. И ты сам скоро поймешь, ради чего стоит дышать.
Она указала рукой вперед, где золотой свет сгущался в ослепительную, зовущую вспышку.
— Иди, Веня. Иди к нему.
Я сделал один шаг. Остановился. С замиранием сердца оглянулся назад: — А вы… вы точно будете ждать?
Дедушка тепло улыбнулся и поднял руку в прощальном жесте: — Всегда, внучок. Мы всегда рядом.
Я улыбнулся им в ответ, развернулся и решительно шагнет навстречу сиянию. С каждым движением свет затоплял меня, растворяя остатки земной тяжести. И самым последним, что донеслось до меня из этого священного покоя, был шепот бабушки:
— Живи, родной… Живи за нас всех…
Вспышка!
И внезапно золотой свет рассыпался тысячами ярких брызг.
Первое, что вернулось к моему сознанию — это звук. Тонкий, оглушительный, чистый и до боли живой крик.
Я открыл глаза. Лепящий белый свет медицинских ламп. Прохладный воздух, пахнущий озоном и стерильностью. Незнакомые люди в белых халатах, суетящиеся вокруг.
Я не понимал, где я. Память о прежнем мире таяла, как утренний туман, оставляя лишь глубокое ощущение тепла в груди.
И вдруг над самым ухом раздался уставший, но торжествующий мужской голос: — Поздравляю вас, мама! У вас родился, мальчик!
Где-то рядом обессиленно и бесконечно щастливо заплакала женщина. А маленький ребёнок — я сам — продолжал вопить во всё горло, приветствуя этот новый, неизведанный мир.
И там, в самой глубине моей новой, только что начавшейся жизни, где-то в закоулках новорожденной души, тихим и ласковым эхом отпечатались напутственные слова:
«Проживи свою лучшую жизнь… А мы будем ждать тебя».