Зап-ки сл-ля. Кн4. Мой путь в юстицию. Часть2

Проучился я в Развиленской школе-интернате три года, а потом её закрыли. Кто-то «в верху» спохватился, с чего это «побродяжкам» весь центр села отдали (а у нас все помещения были в самом центре, на главной площади и вблизи неё). Учеников разослали по другим школам-интернатам, а саму школу-интернат перепрофилировали в школу для умственно-отсталых и переместили на окраину села.
Нас с Людой распределили в Волгодонскую школу-интернат№ 2 (там одна уже была, только что построили ещё одну, мы были первыми её учениками).
И здесь всплывали новые важные и для нас с Людой, и для мамы, как принимавшей решение о нашей учёбе в Волгодонске, обстоятельства.
В Развильном мы выходные дни проводили дома. Дома же могли быть в случае болезни. В течение недели нас могли навещать папа и мама. Даже Саша когда-то пришёл ко мне. В Волгодонске это исключалось. – Только на каникулы!
Если в Развильном за наше обучение родители ничего не платили, то в Волгодонске за учёбы надо было платить. Ехать туда и обратно надо было за свой счёт. Расходы на дорогу были не только нам с Людой. Первое время надо было ехать с кем-то сопровождающим (дополнительные расходы). Для нас это были большие деньги. Да их, собственно, никаких не было. Но мама хотела, чтобы мы там учились.

С нами в Волгодонск поехал папа. Были и другие родители. Но они вскоре, конечно, уехали. Мы остались одни. И я здесь же подвергся «атаке» вначале напористого старшеклассника, а потом вообще взрослых дядек-работников школы. Люда меня как-то особо не опекала. Я был предоставлен сам себе.
В то время я собирал этикетки со спичечных коробков. У меня собралась довольно большая их коллекция. Это своё «богатство» я взял в Волгодонск. Как-то, когда я разглядывал эти этикетки, их у меня увидел кто-то из старшеклассников выпускного (восьмого) класса и загорелся желанием её заиметь:
- Слушай, давай меняться! Я тебе дам за них складной стаканчик с зеркальцем! Смотри, как классно!
Меня, по-существу, заставили поменяться. Стаканчик мне был ни к чему. Уступил напору. Не решился возражать. Но стакан хоть какую-то практическую пользу имел!
Этот стакан у меня увидели то ли электрики, то ли связисты:
- Слушай, зачем он тебе?! Мы выпиваем, он нам нужен! Давай меняться! Мы тебе чего-нибудь дадим за него. Пойдём с нами!
Они, не спрашивая моего желания, потащили меня в здание школы в свою комнату-мастерскую где-то на первом этаже. Там везде валялись обрывки телефонных проводов. Их и насовали они мне в карманы в качестве «платы» за стаканчик:
- На, хорошие провода! Пригодятся для чего-нибудь.
Так я оказался и без своей коллекции этикеток, и без стаканчика. А куски ненужных мне проводов воспитатель потом заставил меня выбросить. Нельзя было ходить с набитыми карманами.
Это я к тому, что маленький человек беззащитен перед бессовестными взрослыми. Каждый его обманет или принудит к нужному ему поведению.
Вот на таких случаях я и учился быть жёстким и давать отпор. Слабым и послушным быть нельзя. Заклюют!
Школа научит (заставит) и необходимости постоять за себя в случае прямой агрессии, то есть отбиваться от драчунов.
Да много чему она научит, когда рядом нет родителей или человека, который бы тебя защитил.

В том числе и от агрессии взрослых.
Как-то меня ни за что-ни про что избил плотник. Мы «цапались» со Светкой Яценко. Нет, я её не был. Мы просто толкались, и она пищала. Мимо проходил этот плотник. Что ему там показалось, не знаю. Но, не посчитав нужным разобраться, он сграбастал меня за шиворот (здоровый был бугай), надавал мне затрещин по голове и отшвырнул в сторону. Светка и стоявшие рядом дети оцепенели, а он, как ни в чём ни бывало, пошёл в свою мастерскую. Я поднялся на карниз и заглянул к нему в окно. Хотел видно что-то сказать, но он опередил меня:
- А, ну иди отсюда, а то ещё дам!
Жаловаться никому не стал. Понимал, что бесполезно.

В другой раз меня отхлестала по щекам дежурная воспитательница. Ей не понравилось, как я ответил на ее замечание. Меня ещё и наказать хотели.
И опять молчал. Мама просила терпеть, чтобы не исключили из школы. Чтобы, хоть старшие дети «вышли в люди», вырвались из нищеты. О ней (о нищете дома) читал чуть ли не в каждом мамином письме.

Мамино письмо от 21 ноября 1963 года:
«…Толя, в этот раз отец получил очень мало денег. Всего 10 рублей на семью. Заработал 41, так 31 удержали за хату, а десятку дали. Тяжело будет жить. Хлеб не за что купить. И холода подходят. Нужно кой-кому обувь купить. А купить не за что. Я, сыночек, хочу поехать в Целину в гости. Завтра спеку хлеба и поеду. Возьму Ларису и поеду с недельку погостюю. Может, кто поможет чем-нибудь. Один выход выехать попросить помощи у родных. Голова трещит от думок. И жалко ребят бросать, особенно Вовку. Будут голодные. И все будут бить его. Будет бегать раздетый и разутый. Да и те не будут без меня учить уроки. И если товарищи узнают, что меня нет дома, то тут чёрт его знает, что будет. Полно друзей, и они будут их же бить, выслеживать, что потянуть, украсть. Но я решила поехать…»

От неё же 16 декабря 1963 года:
«…Привет от братиков и сестрички. Болеет сейчас бедняжка. Сделалась худенькая. Ничего не кушает. Наверное, я её в дороге застудила, а может и дома. Она часто становится на окно, а сколько ей надо.
Папа учится. Ходит на тракториста. Ни черта ничего не делает, всё учит уроки. Получает самые пятёрки…
Деньги, сыночек, на дорогу вам вчера выслали 8 руб. Зря, сыночек, не тратьте. Если купите билеты подешевле, то деньги приберегите. А то ещё придётся как тот раз. Отец не работает, и мать. Это у брата попросила. Потратьте копеек по 80. Остальное приберегите. Пока оставьте на билеты по 3.20, а если дешевле купите, то всё равно приберегите….»

Моё письмо домой от 13.01.64 г. (5-ый класс):
«…Мама, доехали мы хорошо, и с папой не ругались. Очередь была большая, но папа взял билет. В школе сейчас тепло. Как дальше будет, не знаю. Мама, в кассу мы, оказывается, должны не 11 р. 75 коп., а 15 р. 75 к. Как быть? Я сказал Люде, что давай отдалим 5 рублей, а нам будет по 62 копейки. Но она говорит, что мало, а отдать свои деньги нельзя, мне тоже нужны…»

Мамино письмо от 17 января 1964 года:
«…Толя, из твоего письма я узнала, что вы доехали благополучно. Вот и хорошо. Я теперь спокойна. Только вот неспокойна за школу, много платить. И у меня нет денег ни копейки, и взять их негде. Сам, сыночек, знаешь, что ни отец, ни мать не работают. Это я получу в феврале 7 руб. на Ларису. Тот трояк, что принёс отец от билетов, уже расходовали. Купила сахару и молока Ларисе. И осталось только 40 копеек на конверты. Что делать, не знаю, и занимать не знаю, у кого. Придётся поспрашивать, походить самой. Может, у кого займу. Займу, а отдавать чем буду. Не знаю, что делать. Закружилась. И дома тяжело жить семьёй без копейки на одной поболтюхе. Ну, сыночек, как займу, то вышлю, не волнуйся. Как-нибудь сделаю. Знай одно, что у тебя есть мама, и всё. А мама вдребезги разобьётся, но из беды выручит. Холодно стало у нас. И метель, и мороз сильный. Корму у тёлки нету. Не знаю, что с ней делать. Вчера из-за неё поругались с отцом. Он сказал: «Пусть сдохнет. На черта она мне сдалась. А что я буду с нею делать? Где в хурту корму достану?...»

От 29 января 1964 года (5-ый класс):
«…картошки у нас, сыночек, нету. Варю раз в неделю приварок. То, что нечего кидать в кастрюлю…»

От 31 января 1964 года:
«… картошки, сыночек, нету. Мелкую-премелкую чистю, и готовить ничего не хочется из-за картошки…
Сегодня вызывали скорую помощь. Сильно больная Лариса. Высокая температура. Ничего не кушает, рвёт, кашляет, и спит. Стало в сон ударять. И Вовка больной тоже. Температура высокая и кашель. Но он хотя кушает. А Лариса совсем ничего… За нас, сыночек не беспокойся. Всё будет хорошо. Лишь бы спасти Ларису. Жаль девочку. Не дай бог, если помрёт. Я тогда с ума сойду…»

Мамино письмо от 07.02.64 г. (5-ый класс):
«…Толя, где ты марок берёшь? Или на коросте сбираешь? Смотри, сынок, я этого не позволю, чтобы ты ходил и собирал мусор. Чтоб болезни схватил заразной, или чесотки. Смотри, сыночек. Не сбирай на коросте. На чёрта они нужны. Дети рады, что ты им высылаешь. Один Сашка недовольный. Говорит, мне Толик не высылает. Смотри, сыночек, послушай маму, не собирай по городу, всю гадость на себя принимать…»

Правильно мама поняла. Ходили мы и по свалкам. Первоначальное изобилие (игровые комнаты и куча игрушек) на открытие школы куда-то испарилось. Вот мы и ходили на свалку искать «интересные штуки». У меня вечно всякой чепухой были набиты карманы. Помню, на первом занятии по баяну Павел Борисович Силецкий потребовал всё вытащить (баян нормально стоять на коленях не мог) - оказалась довольно внушительная горка. Именно Павел Борисович заставил меня не таскать с собой ничего лишнего.
А вот «болячек», которых боялась мама, не было.

В интернете нашёл публикацию на эту тему. Так верно всё подмечено:
Если вы были ребёнком в 60-е, оглядываясь назад, трудно поверить, что нам удалось дожить до сегодняшнего дня.
Мы пили воду из колонки на углу, а не из пластиковых бутылок.
Часами мы мастерили тележки и самокаты из досок и подшипников со свалки.
Мы уходили из дома утром и играли весь день, возвращаясь тогда, когда зажигались уличные фонари (там, где они были). Целый день никто не мог узнать, где мы. Мобильных телефонов не было.
Толстых среди нас не было, потому что мы всё время носились и играли.
У нас были друзья. Мы выходили из дома и находили их. Когда нам был кто-то нужен, мы стучали в дверь, звонили в звонок или просто заходили и виделись с ними. Без спросу, сами, одни в этом жестком и опасном мире, без охраны.
Мы придумывали игры с досками и консервными банками, мы воровали яблоки в садах и ели вишни с косточками, и косточки не прорастали у нас в животе.
Понятия о том, что можно откупиться от ментов или откосить от армии, практически не существовало. Родители тех лет обычно принимали сторону закона, можете себе представить?
Это поколение породило огромное количество людей, которые могут рисковать, решать проблемы и создавать нечто, чего до этого не было, просто не существовало.
Помните автоматы с газированной водой. Там ещё был стакан гранённый - один на всех. Сегодня никому и в голову не придёт пить из общего стакана! Сегодня его украдут через пять секунд после установки автомата, ровно за три секунды до того, как утащат сам автомат. А раньше ведь пили из тех стаканов… Обычное дело! И ведь никто не боялся подхватить какую-нибудь заразу…
Кстати, эти стаканы использовали для своих дел местные пьяницы. И, представьте себе, возвращали стакан на место.

Но я возвращаюсь к теме страшной нищеты дома.
Моё письмо от 11.02.64:
«…Мама, денег мне не надо. Из своих денег я не истратил ещё ни копейки. Только Люде дал 1 рубль. Правда, я собирался купить конвертов, но всё равно денег мне не надо…»

Мамино письмо от 13 февраля 1964 г.:
«…Толя, смотри не проболтайся отцу за деньги, что я вам дала по 3 рубля. Он про них ничего не знает. Это я дала вам тайно… Я всё говорю, что у них не за что купить конвертов. А ты молчи. Если вышлем, то молчи. Лучше купишь Ларисе платьице, если будет подходящей цены. Бывают дешевенькие платьица. Если не знаешь размера, то скажи на 2 годика. Ну, это если будет возможно. А вообще трать на себя, что тебе нужно. Может, что покушать надо…

От 4 марта 1964 г.: «…Толя, если может нам удастся выслать больше денег, то купите с Людочкой там сахару, а то тут нету нигде, и хлебной соды. Хотя бы что спёк, так нету соды…»

Мама 13.03.65 г.:
«…Сготовила Люде посылку. Сегодня понесу сдам. И должна тебе выслать денег на дорогу. А за школу не знаю, нет денег. Если продадим на больше масла, понесём до Серова с отцом, то вышлем больше, хоть за какой месяц заплатишь. А пока думаю, хоть на дорогу. Сыночек, если не удастся к тому времени получить деньги, когда будешь ехать домой, то займёшь у воспитателей. Не стесняйся. А потом отдадим. В апреле отец заработает больше. А сейчас 22 начислили за ремонт, и те колхоз удержал, и мы опять без денег. Сегодня пойду в ясли за детьми. Далеко и тяжело мне нести Ларису. Грязища, особенно на плотине. Врачи по болезни мне дали освобождение до 19 марта, а потом пойду на работу. Надо, сыночек, работать. Деньги с неба не падают. Их надо зарабатывать, а отец без специальности, ходит каждый день на работу, а денег нет. И обрывается, и перемерзает и 1 руб. 20 коп. в день, и те удерживает колхоз. И тут долгов по людям. Не знаю, когда мы вылезем из нужды. В общем, больная - небольная, а работать надо…»

У нас в школе были два преподавателя: Таисия Трофимовна Кольцова (преподавала математику, но не у нас) и её муж Михаил Григорьевич (преподавал в нашем классе немецкий язык). Детвора не понимала, что их держит рядом. Она такая красивая и добрая, а он толстый и жадный.
Их сын Владик учился с нами в одном классе, и мы с ним дружили. Когда мама не смогла выслать мне денег на дорогу домой перед каникулами и предложила у кого-либо одолжить, я подошёл к Владику.
- К папе не ходи. Подойди к маме. Она не откажет. – Посоветовал он.
Вместе мы и подошли, и она не отказала. Сказала только, что денег при ней нет, и послала нас домой с запиской к мужу. Тот почитал, впал в «краску». Денег не дал, а тоже написал записку и передал Владику для матери. По дороге к школе Владик не постеснялся её прочесть вслух. Там были укоры жене: «Тася, как это понимать?!...» и т.д.
Дала она мне тогда деньги, а я после каникул возвратил. Но просить больше не стал.

Письмо от 10.03.65 г. (мама Люде):
«…Готовлю тебе посылочку. Должна на днях выслать. Масло получили, теперь нужно продать, а то денег нету. Я ж, дура, на 8-ое марта потратила деньги, ту пятёрку. Пошла, купила сахару, носки ребятам и туалетный брусочек мыла за 50 коп., духи и чулки. И пошла поздравить бабу Лимпию с праздником. Думала, я ей преподнесу, а она мне что-нибудь преподнесёт. А она ничего. Взяла мои вещи и ничего. Как будто она бедная, а я богатая. Только посадила обедать нас с Ларисой. Я с Ларисой ходила. Хотя бы для Ларисы что дала. Жадоба она несчастная. Лариса открыточку, а я чулки, мыло и духи. Лучше б себе оставила. В самой нету, и последние деньги потратила. И она ничего не дала. Она б подумала, сказала б, у ней детей много, и ни продуктов, ничего нету, и то принесла поздравить. А у неё сундук скоро лопнет от мануфактуры. И жрёт и молоко, и сало. Всё ест. Горя не видит. Чтоб она лопнула и подавилась моими чулками. Богатство ей прахом пройдёт, семью обидела, денег нет ни копейки. Жадюга проклятая. Она думает: так и положено, что ей несут. А сама ничего. Хотя бы подумала, кого обижает. Чтоб она подавилась. Ненавижу я больше её. Сегодня думаю, как ребята придут из школы, пойду в староверовские ясли, узнаю, примут моих детей или нет. Если примут, то отнесу и пойду на работу, хотя с половины марта… Все женщины гуляли на 8 марта. Одна я ходила. Никто меня не зовёт, бедные. Да я бы и не пошла. Ни платья нету, ни денег. Да и больная. Пусть гуляют. Обидно, что богачи на бедных не смотрят…»

Грустно и горько читать это письмо. Бедная мама. Как она старалась «выживать»! «Не поднимается рука» осудить её за такое «корыстное» поздравление тётки. Вообще-то, папе надо было к ней идти. Это его «тётка», из-за которой мы и оказались в Развильном.

В апреле 1965 года с нас, наконец, колхоз списал долги. Появилась надежда на какое-то улучшение положения. Мама потом рассказывала: «Зачитали на общем собрании просьбу папы списать оставшийся долг. Деньги были взяты на строительство дома. Спросили, если ли возражения. Никто против ничего не сказал!» Все видели, как мы бедовали. Мама давно просила папу обратиться с такой просьбой, а он всё отнекивался: «Не удобно как-то!».

Вот, что мне по этому поводу написал папа 13.04.65 г.:
«…Толя! Сегодня у нас было общее собрание, на котором разбирали наше заявление. Решили задолженность с нас списать. Теперь нам будет намного легче. Хотели в этом месяце тебе, сынок, выслать деньги, чтобы ты уплатил за обучение, но ничего не получается, и вышлем только в мае месяце, а в этом месяце надо выкупить хлеб и сделать печку в хате…
На 25 апреля меня вызывают в Константиновку в педучилище на родительское собрание, но не знаю, поеду или нет. Всё задержка в деньгах…»

Да, легче по-настоящему нам станет только когда мама пойдёт на работу в интернат. Вначале помощником повара, потом поваром. А потом её переведут в уборщицы. Соседка тётка Райка Гвоздик постаралась. Вслед за мамой устроилась туда же и «заложила» («Большие сумки носит домой»). Да, продукты оставались, и мама приносила их домой. Не выбрасывать же их свиньям, когда дома дети голодают!

От 4 мая 1965 года:
«…Не пришлось тебе приехать на 1-е Мая. А я ждала и выглядывала. Думала, что ты займешь денег и приедешь. У нас не было денег выслать. А 30 апреля я взяла 10 рублей аванс, но высылать было поздно уже… А Людочка приехала 30-го утром и побыла один день (1-го мая), а второго, то есть первого ночью под второе уехала. Приехала такая больная, ноги с ранами. Голодная. Занимала денег 3 рубля до Ростова. А с Ростова заняла у тети Лены 4 рубля и доехала домой. Мы берегли деньги на печку. Хотели сложить, нанять печника. А она приехала, пришлось ей отдать на питание и на дорогу. И остались мы ни с чем. Но и жаль её до боли. Сильно она худая и больная. И нечего было дать в дорогу. Я так ревела при встрече с ней. На ноги не наступает. Ноги опухли, раны на пятках. Растёрла туфлями. И ничего не делала, к врачу не обращалась. И оно пошло краснота и опухоль. И нельзя ходить обутой…»

Письмо от мамы (8.9.65 г., 7-ой класс):
«…Работаю я, сыночек. Сегодня мне всюночная, заступать на смену. Я, как смена, так две ночи не сполю. Без будильника плохо. Умариваюсь сильно. Прихожу домой как вареная. Ларису бросала дома, и сама на работе неспокойная. И она бродит. Думаю, отдать в ясли. Пусть отец носит на «Смычку». А так дело не пойдёт. Ходит грязная, как беспризорная. Прийдёт ко мне на работу, её гонят. Говорят, сюда нельзя, а то директор увидит, так будет. У меня сердце разрывается. Погоню, а она опять прибежит. Говорит, я хочу кушать, и Вовка бьётся и в хате замыкает. Так я разволнуюсь. Не дай бог…»

Вот она, нищета. Будильника нет, чтобы можно подняться по звонку и спокойно поспать до тех же трёх часов (в дни смены мама должна была в три часа затапливать печи, чтобы вовремя был приготовлен завтрак).

Письмо от мамы (10.10.65 г., 7-й класс):
«…давно собиралась сесть за письмо, но нет возможности. Прийду с работы такая усталая, просто как варёная. Ухожу в 3 часа ночи и прихожу в 9 - полдесятого. И пока двое суток отработаю, так устаю, что два дня не могу отдохнуть… Лариса кашляет. Нету дела с неё. Пока я дома, и она дома. Как будто поправляется здоровье. Как уйду на работу, а её в ясли отец заносит, а там не больно глядят, и она заболевает…. Я сыночек сейчас утянулась уже на работе. Я сразу думала, что не выдержу и убегу. Ночами не спала. Боялась, чтоб не проспать. И тогда вовсе не спавши две ночи. Да ещё наморенная. Просто болела. Схудала сразу сильно. А сейчас поправилась. Уже два раза получала деньги, заработанные своим трудом. С первой получки купила ребятам трое штанов и зерно моё выкупили. А второй аванс, я два раза в месяц получаю по 23 руб., и всего 46. Второй раз получила, пришлось Людочке выслать 15 рублей. Да за капусту отдала 3 руб. А то матрёшку себе купила. Да с той получки ещё, забыла, 10 рублей расходовала на картошку. Купила 61 кг картошки. А теперь получу 18-го октября. Хочу поехать до Людочки. Прислала письмо, что жить нечем, и она записалась в доноры сдавать кровь, потому что нечем жить. Так она сдаст кровь свою на пропитание. Вот горе. Не знаю, что делать. Стоит ехать или нет. Это ж на дорогу много растратю. То я в семью оставлю, что куплю, а то растратю. И так налог не плачен, угля нет ни грамма, хата не укрыта, течёт. Отец ленится привезти соломы и прикрыть. Вот уже два дня идёт дождь, и хата течёт…»

Письмо мамы (28.10.65 г.):
«…Сашке школа дала, то есть купила, сапоги и шапку. А Серёжке – лыжный костюм и гольфы…»

Да, приходилось пользоваться помощью со стороны. И спасибо школе за это. Мелочь-мелочь, а и на неё денег не было.

Письмо от мамы (15.12.66 г., 8-й класс):
«…Уже, сыночек, я не поваром работаю, а рабочей. Директор меня снял с поваров и перевела в технички…»

Вот что значит, хорошие соседи! Хохлы они и есть хохлы! А ведь мы, дети, вместе и на работу в колхоз ходили, и на улице играли. Чему позавидовала? Что остатки пищи (каша, кисель) не выбрасывались свиньям, а брались домой.

О моей работе. Начиная с лета, когда я окончил второй класс, я каждые летние каникулы работал в колхозе. Собирали фрукты, прорывали траву. Конечно, получали копейки в прямом смысле этого слова. Позднее косили и переворачивали валки (скошенные зерновые). А уж ещё позднее, я стягивал копны соломы в большие скирды и мокрый силос (кукурузу) грузил на машины и прицепы. Тут я даже как-то больше папы получил. И трудная, и опасная работа. И одежда вечно грязная. С работы шёл сразу на речку и прямо в одежде погружался в воду.
Короче, я не бездельничал. Старался помочь родителям. А на «маленькие» каникулы (осенние, зимние и весенние) старался помочь по дому: заготовить и нарубить дров, вскопать сад и огород и т.п.

Первые два года учёбы в Волгодонске я ездил на каникулы и с каникул вместе с Людой. А когда она поступила в Константиновское педучилище, пришлось ездить одному, а это очень тяжело. Пересадку с поезда на поезд надо было делать и по дороге туда, и по дороге обратно. Причём, это всё глубокой ночью. И очень трудно удержаться, не уснуть на вокзале или в поезде. Однажды я проехал мимо Развильного. Ехал на летние каникулы после 6-го или 7-го класса. Один ехал. Тот рубль, который был «на свои расходы» я расходовал так: купил килограмм сахара-песка (61 копейка), чтобы дома мы могли попить сладкий чай, и папе пачку сигарет с фильтром «Лайка» (24 копейки) – уж очень красивая была пачка, хотелось ему сделать приятное (он у нас курил). Не оценил папа моего «подвига»:
- Слабые они! – Отозвался он на мой вопрос: «Ну, как?»
- Эх ты! Ребёнок старался! Не мороженое себе купил, а тебе курево, а ты не догадался даже его поблагодарить!» - Это мама не сдержалась.
Так вот, деньги свои я расходовал. До Сальска доехал около полуночи. Удержался, не проспал. А в Сальске следующего (до Развильного) поезда пришлось ждать четыре или пять часов. Практически, всю ночь. Понимая, что если сяду на скамейку, то усну, я не садился, а ходил-ходил-ходил взад-вперёд по вокзалу и вокруг вокзала. Часов в пять-шесть утра (как раз так хочется спать) я сел, наконец, в свой поезд и, казалось на минутку, присел и уснул. Проснувшись, стал спрашивать у соседей, когда будет Развильное.
- Да уже проехали. Сейчас будет Песчанокопское. Что ж ты не сказал, чтобы тебя разбудили?! – Ответила какая-то женщина.
Я был в замешательстве, что делать дальше. Она, добрая женщина, это поняла:
- Ты сейчас выходи из поезда. Пройдёшь немного по-над рельсами в обратную сторону, там увидишь дорогу. Выйди к ней и жди машин в ту же (Развильного) сторону. Попросишь, чтобы подвезли. Деньги-то у тебя есть?
Денег у меня не было. Сердобольная женщина дала мне 50 копеек. Сказала, отдашь водителю, если потребует. Я поблагодарил её и до сих пор добром вспоминаю. Вышел я на дорогу в сторону Развильного. Там уже стояло несколько человек, тоже ехали в Развильное. Первый же водитель взял нас и довёз до села. Денег не взял. И я на радостях, проходя магазин на «Смычке», зашел в него и купил подарок маме – одеколон.
Мама обрадовалась мне. Сказала, что уже стала беспокоиться, так как «поезд прошёл, а тебя нет». Пришлось ей рассказать. Она с грустью констатировала:
- Мой ты родной! А не окажись такой доброй женщины рядом, чтобы ты делал? Съел бы свой сахар, а потом что?! Без денег, без продуктов и в незнакомом месте?!

А на осенних каникулах в 6 классе (ноябрь 1964 г.) было и того хуже. Я заблудился. Заблудился в своём же селе. «Мой» поезд пришёл в два-три часа ночи. Темень страшная. И грязюка страшная. Село не освещено. Я пошёл по рельсам обратно (в сторону Сальска), рассчитывая напротив плотины сойти с железнодорожной насыпи. Но вот где эта плотина, я увидеть никак не мог. На небе ни звёзд, ни луны, и ни души вокруг нет. Только собаки где-то брешут. Увязая по колено в грязи, я тыкался, то в один забор, то в другой, и никак не мог понять, где я. Несколько раз попадал на одно и то же место (один и тот же забор). Появились дурные мысли, не бес ли водит меня по кругу (мы как раз по литературе изучали какое-то произведение о заблудившихся в лесу). Гнал эту мысль и шёл-шёл-шёл. Пока не наткнулся на маслобойню. Тут я понял, где я нахожусь. Вышел на улицу. Дошёл до плотины, далее - по ней на нашу, Первомайскую, улицу. И так радостно было на душе («я нашёлся!»), несмотря на то, что весь «по уши» был в грязи и порядком устал. А как приятно после всех этих скитаний было оказаться дома! Как встретила меня мама!

Как Развиленская школа-интернат была для меня восхождением на новый, более высокий этап развития (да, я тосковал по дому, мне было тяжело там, в отрыве от семьи, но уровень преподавания и воспитания, материального обеспечения в ней был выше, чем дома и в начальной школе рядом с ним), так Волгодонская школа-интернат № 2 стала очередным, «высшим» этажом по сравнению с Развиленской.
Итак, чем Волгодонск способствовал рывку в моём развитии.
Во-1-х, это был город со всеми его благами.
Во-2-х, это было более интересное место. Здесь было, куда пойти погулять. Порт и «море» (водохранилище). Огонь маяка у входа в порт мы могли наблюдать вечером прямо с нашего этажа в спальном корпусе. А в ненастную погоду он ещё и «ревел».
Оросительный и судоходный каналы с прекрасными скульптурными композициями. Сюда мы ходили в походы и просто купаться.
Плотина гидроэлектростанции и «монументальная» улица в Цимлянске, по которой должен был проехать Сталин на открытии гидроузла.
Старинная казачья станица Романовская на берегу Дона неподалеку от Волгодонска и красивые окрестности. Здесь было, куда пойти побродить. С Развильным не сравнить.
И ехать туда надо было поездом с пересадками на станции в Куберле или в Сальске - новые объекты внимания.
В-третьих, всё здесь было овеяно романтикой всесоюзной стройки грандиозного канала и ГЭС, мощных предприятий и порта.
В одной из игровых комнат на первом этаже (примыкание к женскому спальному корпусу) во всю стену была нарисована картина в духе социалистического реализма (мы на нём были воспитаны): по высокой плотине, которая переходит в плотину электростанции, мчится локомотив с вагонами. Над ним летит самолёт. Во всю картину колосятся поля и дымят заводы. И всё это под ярким солнцем. Впечатляла картина наше детское воображение: я живу там, где вершатся дела всесоюзного значения. Это не тихий «угол» села Развильного.
Об этих местах писались песни. Например, эта. Мама её пела. И вот теперь я жил в тех местах, о которых писалась эта песня.

Музыка: С. Заславский, Слова: А. Софронов
От Волги до Дона, в широких степях,
Ночные туманы лежат на холмах.
От Волги до Дона, казачьей реки,
Сидят на курганах орлы-степняки...

Соленый суглинок, седые пески
От Волги до Дона, казачьей реки.
Разбужены степи, железо гремит.
И чайка над морем Цимлянским летит.

От Волги до Дона шумят ковыли,
От Волги до Дона идут корабли.
Цимлянское море, речная вода, -
От Волги до Дона гудят провода.

Цимлянское море, речная вода, -
От Волги до Дона гудят провода!

 

В-четвёртых, школа была областного подчинения. Соответственно, и преподавательский состав был поквалифицированней, чем в Развильном, и материальное обеспечение было на порядок выше.
У нас был прекрасный актовый зал. По выходным дням и среди недели мы смотрели в нём художественные фильмы.
На каждом этаже, по крайней мере, на первых порах, были игровые комнаты, и каких только игрушек там не было!
И наконец (в-пятых), дети сюда съезжались со всей области, и мы обменивались знаниями, навыками, теми же песнями. Такое общение тоже способствовало более быстрому развитию.
Правда, делились, конечно, не только положительным. Жизненный опыт у детей был разный и часто очень специфический. Дети, в основном, были из неполных или неблагополучных семей. Этим «неблагополучием» они тоже делились.

Одноклассник Моргунов рассказывал, как с дворовыми мальчишками получал первый сексуальный опыт. Они подглядывали за женщинами в окна рабочего общежития за нашим парком (парком у клуба лесобазы). Подкарауливали одиноких женщин, которые шли в парк или в Дом культуры на танцы, саранчой набрасывались на жертву, валили её на землю, а потом «лапали» её (лезли в трусы и бюстгальтер). На большее пока были не способны (или ещё не решались). Дома он воровал из копилки отчима деньги. Мать отчаялась его вразумлять и отдала его в школу-интернат.
Многих детей в нашу школу сдали матери-одиночки, которым дети мешали «устраивать личную жизнь». Это и моя одноклассница Тоня Чепелева, одноклассник Женя Пустовит, и ученик старшего класса Юшеев. Он, уже имея какие-то сведения о сексе (может подсмотренные или подслушанные у матери), как-то пригласил к себе домой нашу одноклассницу Скворцову. Та согласилась (ну как же, такой парень, и своя квартира у него есть!). А закончилось всё тем, чем и должно было закончиться.
- Когда у неё оттуда пошла кровь, - делился он потом с друзьями, - я её погнал в школу. Испугался, что что-то не так. Но с ней всё было в порядке, и через несколько дней я опять пригласил её домой. Она пошла, и мы продолжили, и обоим понравилось. Теперь я, как только матери дома нет, зову её к себе…
Сколько Галке на тот момент было?! Лет двенадцать-тринадцать. От ранней половой жизни груди у неё налились, и вся она набрала в теле, стала как бы «женственной».
Как-то одноклассник Саша Шестерко (Уж из каких побуждений?! Может, тоже хотел «того же»?!) попытался её «облапать» (потискать её груди) и сказал, что знает, что она «даёт Юшееву». Результат оказался противоположный. Галка пожаловалась Юшееву, и тот тут же избил Шестерко. Дескать, знать знай, но язык и руки не распускай.

Кстати, Саша Шестёрко уже на момент поступления к нам в школу (а это шестой класс) имел определённый сексуальный опыт. По крайней мере, рассказывал, как уламывал «дать» одну девочку из своего Сальского окружения, и та согласилась, если он угостит её «церковным винцом» (наверное, у матери «подсмотрела»).

И Коля Франкевич что-то такое рассказывал. Детвора в их дворе уламывала какую-то девочку, а она сказала, что «даст только Коле».
- Отказываться была стыдно. Я лёг на неё, не раздеваясь, подёргался на ней, а потом сказал: «Всё, больше не хочу».
Короче, «просвещенная» публика была. Коля рассказывал, что как-то они гурьбой пришли в гости к товарищу (с ним вместе), а дом оказался закрыт изнутри, на стук никто не отвечал. Тогда дети стали глазеть в окно и сообщили «хозяину»:
- Смотри, там твою мамку дядьки е…!
Тот тоже посмотрел в окно, убедился, что это так и есть, и предложил пойти «куда-нибудь в другое место».

Да все мы, постоянно бродяжничавшие, в той или иной степени были знакомы с «недетскими» сторонами жизни и взаимоотношениями полов.

Одна ученица шестого класса у нас родила от киномеханика. Он её приметил и стал приглашать к себе в кинобудку. Вскрылось поздно, когда уже избавиться от ребёнка было нельзя. Но как-то замяло руководство школы эту историю. Киномеханика заставили жениться, а девочка ушла из школы.

Почему-то многие преподаватели считали нормальным говорить с учениками о сальностях. Например, один (фамилию не помню, преподавал историю, но не у нас в классе) любил загадывать «двусмысленные загадки» типа:
- Снаружи – чёрно, внутри – красно, засунешь – прекрасно. Что это? Галоши! А вы что подумали?!
- Туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно! Что это? Качели!

Преподаватель физкультуры Меркулов Владимир Платонович, заставляя мальчиков отжиматься от пола, комментировал, что это «чисто мужское упражнение», и его надо отработать хорошо.

А преподаватель по труду Шарапов не считал зазорным обсуждать с учениками свои интрижки с женщинами. Помню, Моргунов его подзуживал:
 - Валентин Семёнович! Здесь столько молодых воспитательниц! Неужели Вы ни одну из них не …?
И тот, старый дурило, начинал «исповедоваться»:
- Да тут приглянулась мне одна: маленькая, шустрая и не шибко красивая. То есть должна была сразу дать. Пришла она как-то по каким-то делам ко мне в мастерскую. Я её зажал в углу, а она как схватит меня за член. «Что, - говорит, - совсем невмоготу?! Оторву к чёртовой матери!». Семьянинка оказалась.

И много у нас было таких людей (преданных семье).
Преподаватель математики, очень эффектная (в теле) Болдина Лилия Михайловна и её муж, преподаватель истории и завуч Иван Васильевич.
Преподаватель географии и зоологии Кравцова Зинаида Яковлевна и её муж директор школы. Как она переживала за него, когда его сняли с должности и стали таскать в прокуратуру! Там посчитали, что он что-то незаконно перерасходовал на нас. После него у нас, действительно, заметно ухудшилось материально-техническое обеспечение.

Но, казалось бы, дети, с раннего детства видевшие разврат, должны стать циничными. А ничуть не бывало! Чистые были души. Моргунова одного только не могу к ним причислить. Вот, например, реакция Коли Франкевича на «шалость» учителя по пению Павла Борисовича Силецкого. Он был приятен внешне и всегда «при музыке», то есть ни одна вечеринка без него не обходилась. Ну, и что-то с кем-то у него произошло. Об этом узнала жена и с маленьким ребёнком пришла жаловаться руководству школы. Пацанва об этом вмиг узнала, и Павла Борисовича однозначно осудила. Как она могла выразить своё негодование?! Да просто криком! Когда Павел Борисович шёл домой, Коля Франкевич высовывался в форточку и орал: «Головастик!» (у того была большая голова). Помню, Павел Борисович остановился, поозирался на окна спального корпуса (а корпус был большой, попробуй, пойми, откуда кричат), да и пошёл домой.

Среди преподавателей и воспитателей, как в Ноевом ковчеге было, действительно, «всякой твари по паре». В том числе и откровенно «посторонних».

Например, один (одна) из наших воспитательниц.
Моё письмо от 4.02.64 г. (5-ый класс):
«…Учусь я хорошо. Мария Ивановна противная. Наказывает и не пускает в кино. Всё время орёт: «Вы только жрёте, а пользы государству не приносите»… Если опоздаешь на завтрак, обед или ужин, то не пускают…

Никак я не мог принять «коллективной» ответственности, когда за провинность одного наказывали всех.
В своём письме от 5 октября 1963 года я сообщал маме:
«…Мама, у нас в классе 1 провинится, наказывают всех. 2 раза нас ставили почти что на 1 день. А другой раз отучились полдня, пообедали и стояли до ужина. И сегодня не пускают в кино всех из-за четверых…»

И когда будут встречаться жалобы классного ли руководителя, воспитателя на мою (нашу) «грубость» и т.п., тоже неплохо вспомнить этот момент. Ребятня в интернатах очень справедливая. На тепло она отвечает теплом, а на грубость… Безмотивной грубости со стороны детей не бывает.

Вредная она была баба. Нас не любила и не церемонилась с нами. Внешне - пышная, с большой грудью. Пользовалась симпатиями мужчин. Где работал её муж, уже не помню. Он к одному из концертов учил Володю Романова и Сергея Кайдалова танцевать степ («Ритмический танец»). Хороший мужик. Весёлый, общительный. Жили они из-за недостатка квартир для преподавателей в помещении медизолятора. Там им комнату или две выделили.
И вот от Владика Кольцова (а он это слышал от родителей-преподавателей) я узнал, как у этой Марии Ивановны развалилась семья (муж ушёл). К нему в гости пришёл товарищ. Выпили они, показалось мало, и муж Марии Ивановны побежал в магазин за другой бутылкой, оставив друга с Марией Ивановной. А когда пришёл, то застал друга уже НА Марии Ивановне. Та легко пошла на «контакт». Увидев свою жену в таком непотребном виде, он хлопнул дверью и ушёл из дому. Мария Ивановна ещё какое-то время была в школе, а потом куда-то исчезла. Преподаватели её осуждали и, наоборот, высказывали хорошее о её муже.

В основном же, у нас в школе и педагоги, и воспитатели, и обслуживающий персонал были хорошими людьми.

Время моей учебы в Волгодонске было чудесным временем, когда музыка (песни) «пронизывали» всю жизнь. Я уже упоминал, как любили песню на селе, но её любили и в городе. Из репродукторов постоянно слышалась прекрасные лирические песни. Нас два три раза в неделю водили в кино. Фильмы были только отечественные, и в каждом обязательно звучали песни, замечательные песни. С хорошими и мелодиями, и словами.
Как символ того времени вспоминается задорная песня (исполнял Кобзон на пару с кем-то ещё):
Хороши вы, годы молодые.
Суждено нам завтра, может быть,
И с любовью встретиться впервые,
И планеты новые открыть.
На то нам юность дана,
Светла, как солнце, она
Своей улыбкою согрета,
Своей отвагой сильна…

Даже пьяницы втихаря не потребляли своё зелье. Обязательно пели. Очень смеялся, когда однажды в их исполнении услышал популярную в то время песню Полада Бюль-бюль-оглы «Позвони»:

Ты мне вчера сказала,
Что позвонишь сегодня.
Но, не назвав мне часа,
Сказала только «жди»…

Слова многих любимых нами песен были написаны Львом Ивановичем Ошаниным. Упомяну, хотя бы, только написанный им совместно с композитором Аркадием Островским прекрасный «Дворовой цикл».
Началось всё с написанной ими в 1962 году и исполненной Иосифом Кобзоном непритязательной песни «А у нас во дворе»:

А у нас во дворе
Есть девчонка одна.
Между шумных подруг
Неприметна она,
Никому из ребят
Неприметна она

Я гляжу ей вслед,
Ничего в ней нет,
А я все гляжу,
Глаз не отвожу

Есть дружок у меня,   
я с ним с детства знаком,
Но о ней я молчу
даже с лучшим дружком.
Почему-то молчу,
даже с лучшим дружком

Я гляжу ей вслед,
Ничего в ней нет.
А я все гляжу,
Глаз не отвожу.

Не боюсь я ребята
ни ночи, ни дня,
Ни крутых кулаков,
Ни воды, ни огня,
А при ней словно вдруг
Подменяют меня.

Я гляжу ей вслед,
Ничего в ней нет,
А я все гляжу,
Глаз не отвожу.

Вот опять вечерком
Я стою у ворот,
Она мимо из булочной
С сумкой идет.
Я стою и молчу,
И обида берет.

Я гляжу ей вслед.
Ничего в ней нет.
А я все гляжу,
Глаз не отвожу.

Или утром стучит
Каблучками она.
Обо всем позабыв,
Я слежу из окна.
И не знаю, зачем
Мне она так нужна.

Я гляжу ей вслед.
Ничего в ней нет.
А я все гляжу,
Глаз не отвожу

Я гляжу ей вслед,
Ничего в ней нет.
А я все гляжу,
Глаз не отвожу.

Успех песни был ошеломляющий. По радио она звучала ежедневно. За грампластинками с этой песней выстраивались очереди. Пошли потоки писем в радиокомитет. «Та страна и то время» требовали продолжения. Появилась песня «И опять во дворе»:

Ты не грусти, может быть, ещё встретимся,
Я от тебя не сбегу никуда,
Сколько в пути не пробуду я месяцев,
А возвращусь хоть на вечер сюда.

И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.
И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.

Не отнимай свою руку, пожалуйста,
Как бы судьба не сложилась для нас.
Завтра забудь меня, маме пожалуйся,
Но поцелуй на прощанье хоть раз.

И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.
И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.

В туфлях на гвоздиках, в тоненьком свитере,
Глупая, всё тебя мучит одно -
Как бы подружки тебя не увидели,
Да старики, что стучат в домино.

И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.
И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.

Губы не прячь и вокруг не поглядывай,
Ты уж, как хочешь, а мне по душе,
Помнить квартиру сто двадцать девятую,
Твой огонёк на шестом этаже.

И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.
И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.

Ты не грусти, может быть, ещё встретимся,
Я от тебя не сбегу никуда,
Сколько в пути не пробуду я месяцев,
А возвращусь хоть на вечер сюда.

И опять, и опять, и опять, и опять,
И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.
И опять во дворе нам пластинка поёт
И проститься с тобой всё никак не даёт.

И эту песню ждал ошеломляющий успех... Слушатели просили продолжения: мол, он так хорошо поёт о девушке «в тоненьком свитере», а почему она молчит. Появилась песня-ответ «Я тебя подожду»:

Ты глядел на меня,
Ты искал меня всюду.
Я, бывало, бегу,
Ото всех твои взгляды храня.
А теперь тебя нет.
Тебя нет почему-то.
Я хочу, чтоб ты был,
Чтобы так же глядел на меня.

Припев:

А за окном то дождь, то снег,
И спать пора, и никак не уснуть.
Все тот же двор, все тот же смех,
И лишь тебя не хватает чуть-чуть.

Я иду без тебя
Переулком знакомым.
Я спешу не с тобой,
Не с тобой, а с Наташей в кино.
А тебе шлют привет
Окна тихого дома
Да еще старики,
Что все так же стучат в домино.

Во дворе дотемна
Крутят ту же пластинку.
Ты сказал, что придешь,
Хоть на вечер вернешься сюда.
Вечер мне ни к чему,
Вечер мал, как песчинка.
Я тебя подожду,
Только ты приходи навсегда.

1962

Но и третья песня не удовлетворила слушателей. Им хотелось знать: дождалась ли девушка своего паренька. Родилась песня «Прошло три года»:

Вот снова этот двор
Мой добрый старый дом
Я с тех счастливых пор
Три года не был в нем
На милом этаже
Квадратики огня
Теперь они уже
Горят не для меня

Здесь все иное вдруг
И дождь иной и снег
Другой пластинки звук
Другой девчонки смех
Стучат давным-давно
Другие каблучки
И лишь за домино
Все те же старики

Вот переулок мой
Но нет ответных глаз
Вернулся я домой
А ты не дождалась
У этих вот ворот
Шаги твои стерег
Где он теперь мелькнет
Твой тонкий свитерок
Твой тонкий свитерок

И снова посыпались письма: «Такая не может не ждать. Измените свою песню. Так не должно быть». Появилась песня «Детство ушло вдаль»:

Детство ушло вдаль…
Детства чуть-чуть жаль.
Помнишь сердец стук,
И смелость глаз,
И робость рук?

И всё сбылось, и не сбылось,
Венком сомнений и надежд
Переплелось,
И счастья нет, и счастье ждёт
У наших старых,
Наших маленьких ворот.
И счастья нет, и счастье ждёт
У наших старых,
Наших маленьких ворот.

Если б тебе знать,
Как нелегко ждать,
Ты б не терял дня,
Догнал меня,
Вернул меня.

И всё сбылось, и не сбылось,
Венком сомнений и надежд
Переплелось,
И счастья нет, и счастье ждёт
У наших старых,
Наших маленьких ворот.

Слышишь шагов звук,
Двери входной стук?
Голос встречай мой,
Спешу к тебе -
Спешу домой!

И всё сбылось, и не сбылось,
Венком сомнений и надежд
Переплелось,
И счастья нет, и счастье ждёт
У наших старых,
Наших маленьких ворот.

И счастья нет, и счастье ждёт
У наших старых,
Наших маленьких ворот.


В сентябре 1967 года Аркадий Островский ушёл из жизни, и уникальная песенная поэма осталась недописанной.
Всего же на стихи Льва Ошанина написано более 400 песен.

Совсем неудивительно, что уроки пения (учитель-баянист Силецкий Павел Борисович) проходили у нас неформально. Мы на уроках разучили осень много хороших песен.
С урока пения начались и мои занятия баяном. Я и мечтать о таком не мог! Инструмент был дорогим, «неподъёмным» для нашей семьи. А научиться игре без инструмента было нельзя.

Как-то на уроке Павел Борисович поднял меня и предложил пропеть изучаемую нами на уроке песню «МЫ ВЕРНЫ ПИОНЕРСКОМУ ЗНАМЕНИ»:

Если словом своим и примером всех ребят ты ведешь за собой,
Друзья называют тебя "пионером", Отчизна гордится тобой.

ПРИПЕВ:
Мы верны пионерскому знамени, это знамя вручил нам народ.
И сегодня, ребята, мы с вами наше знамя проносим вперед.

Не страшны никакие нам грозы, Комсомол нас ведет за собой.
Мы будем такими, как Павлик Морозов и славный Олег Кошевой.
         ПРИПЕВ:
Мы верны пионерскому знамени, это знамя вручил нам народ.
И сегодня, ребята, мы с вами наше знамя проносим вперед.

Покорять мы мечтаем природу, и трудиться мы дружно хотим.
Мы - дети народа, и, вместе с народом, дорогу к борьбе преградим!
           ПРИПЕВ:
Мы верны пионерскому знамени, это знамя вручил нам народ.
И сегодня, ребята, мы с вами наше знамя проносим вперед.


Я спел. Всю песню, а не кусочек, как другие дети.
- Ты смотри, какой голос чистый и звонкий! – Живо и даже восторженно отреагировал учитель. А я от смущения за такую похвалу влез под парту.
По окончании урока он подозвал меня к себе и предложил помочь ему отнести баян в учительскую. Это было счастье. Мне, наверное, все мальчишки завидовали тогда.
С этого момента Павел Борисович стал меня выделять и предложил заниматься с ним баяном. Я с радостью согласился. Занимался я успешно и вскоре неплохо играл.
Вслед за мной стала учиться игре на баяне в своём педучилище Люда. А мама (она очень любила музыку и хотела, чтобы дети играли на музыкальных инструментах) вначале купила у кого-то старенький баян, а потом уже и новый, и все мои братья освоили этот инструмент.
И я себе позднее купил баян. Только вот играть некогда. Но баян стоит дома и ожидает своего часа.

Очень хорошо в нашей школе было поставлено патриотическое воспитание. Вообще воспитание. Мы ходили в походы (довольно далеко), в конце учебного года ездили в дальние экскурсии.
Например, после окончания четвёртого класса наш класс ездил на экскурсию в Ростов-на-Дону (а Людин – в Киев).
Нам организовывали встречи с интересными людьми. Помню встречу с комиссаром крейсера «Аврора» (кажется Белоусовым), обгоревшим лётчиком-героем Советского Союза (фамилию уже не помню), другими участниками Великой Отечественной войны.
На тот момент война ещё у многих не изгладилась из памяти. Мы, дети, играли в войну. Зачитывались книгами о войне, с удовольствием смотрели фильмы на эту тему. Особенно популярным у нас были фильм и книга о «Молодой гвардии». Мы себя ассоциировали с героями этого произведения, организовали переписку с музеем города Краснодона. На уроках пения разучивали песни, посвящённые молодогвардейцам.
Руководство школы, идя навстречу нашим пожеланиям, организовало после окончания 6-го класса поездку в город Краснодон. Ехали мы на грузовой машине школы. В её кузове поставили скамейки. Пищу готовили на костре во время привалов. Ночевали по пути в пустующих (каникулы) школах на матах в спортзалах. Но впечатлений из поездки привезли массу. Побывали у дома Ульяны Громовой (её мама, правда, к нам не вышла, плохо себя чувствовала), у шурфа, куда сбрасывали молодогвардейцев, у памятника им в центре города. Красивый памятник.

Подняв плечами небо голубое,
Стоят, закрыв от взглядов облака,
Пять человек и знамя боевое,
Над площадью родного городка.

(О. Ф. Холошенко, "У памятника")

Свою коллекцию этикеток со спичечных коробков я в Волгодонске утратил. Но тут же стал собирать почтовые марки. И на момент окончания школы общее количество их у меня приближалось к одной тысяче. Собирал я и картинки с конвертов. Несколько тетрадей с этими картинками сохранилось, и сейчас интересно посмотреть, что тогда изображалось на конвертах.

Я чувствовал себя неловко, что живу в относительном достатке, в то время как мои близкие практически голодают. Я искал возможности быть им полезным. Каждый день, между обедом и ужином, у нас был полдник. Давали одну-две конфеты, финика, печенья или пряника. Порой, меня угощали ребята яблоком, мандарином или апельсином. Я всё это собирал к себе в балетку (маленький чемоданчик) и на каникулах увозил домой. Там раздавал братьям. И получалось порой, что пряник затвердел, дальше некуда, и его хоть молотком разбивай, а апельсин весь ссохся и есть там нечего. Но братья были рады.

Мамино письмо от 17.11.63 (5-ый класс):
«…Я, когда проводила вас, так не уснула до утра, пока отец со станции не пришёл, и я узнала, что посадил. Тогда успокоилась и немного вздремнула. А то зашла в хату, и у меня так болело сердце. Так давили меня слёзы. Думаю: мои деточки, всю ночь придётся скитаться не спавши…
Тебе пишу, а Людочке нет. Ещё нет конверта. Один был. Надо купить, и нет денег. Но у меня есть 20 копеек. Как увижу почтальонку, так и куплю…»

А как же были тяжелы эти отъезды для меня?! «Наш» поезд отходил глубокой ночью (в 2-3 часа). Надо было доехать до Сальска (не уснуть). Это час. Там не меньше часа прождать следующего. И только сев в «тот» поезд, можно было забраться на верхнюю полку и уснуть.
Уезжать из дому было так тяжело! Как я тянул время! Мама понимала это, но не обижалась, а уговаривала меня: «Надо, сыночек. Хочу, чтобы ты был образованным. Ну, чему тебя могут научить здесь?!»
В то время нам внушали, что всё хорошее в России началось после 1917 года. А до этого, дескать, ничего существенного не было, и быть не могло. Глупо, конечно. Но я себя, в соответствии с этим, успокаивал: «Да, тяжело. Да, не хочется. Но, гляди, я уже наверняка достиг уровня Ломоносова. Поучусь ещё, и буду как Менделеев».

 
Это фотографии ориентировочно 1965 года. На верхних снимках Лариса со мной (я приехал на каникулы) и с братьями Сергеем и Вовкой. На нижнем – мама (крайняя справа) на работе в столовой школы-интерната. Крайняя слева – соседка (через дом)- «Гвоздичиха» (Раиса Гвоздик). Она постаралась (писала анонимки), чтобы маму уволили с работы поваром.

В Волгодонске, по-существу, началось формирование меня, как личности. Я читал не абы что. Старался читать значимые, понуждающие к размышлениям, литературные произведения. Пользовался услугами не только школьной библиотеки, но брал книги и в городской. «Тихий дон» Шолохова я освоил ещё там, в Волгодонске. Как и другие «серьёзные» книги.
Много серьёзных книг мне было подарено за хорошую учёбу администрацией школы и нашими шефами - администрацией завода «ДорМаш» (завод по ремонту дорожных машин), тогда подарки книгами были очень распространены. Например:
- Леонид Соболев, «Батальон четверых» (рассказы) с таким посвящением: «Ученику 5 «А» класса Волгодонской школы интернат № 2 Завгородниму Толи от коллектива инструментального цеха ДРМЗ за хорошую учёбу и примерное поведение 22.10.1963 г. Начальник цеха (подпись) Предцехкома (подпись)»;
Василий Смирнов, «Ребята скобского двора» с такой надписью: «За хорошую учёбу ученику 6 «А» класса Завгороднему Толику от коллектива инструментального цеха 18 марта 1965 года»;
- Н. Гоголь, «Петербургские повести», прекрасное оформление и надпись; «Завгороднему Анатолию за хорошие и отличные успехи в школе за 1965/1966 уч. год. Дирекция»;
- Рафаил Дорогов, «Лирические истории» с дарственной надписью; «Выпускнику 8-а класса Завгороднему Анатолию за отличную учёбу. 25.5.67 г. Директор школы-интерната (подпись) Исайкин» и гербовая печать школы.
А сколько книг, в том числе и «дарственных» мною было утрачено во время многочисленных переездов по службе!

То же о фильмах. Посмотрев очень интересный («проблемный») чешский фильм «Старики на уборке хмеля», я в журнале «Семья и школа» нашёл статью о нём. И так во всём. Старался понять смысл, идею, до всего дойти.

Просматривая сейчас свои письма домой, сам удивляюсь, насколько широк был круг моих интересов. Мне до всего было дело. Какой бы новый кружок ни открывался, я был тут как тут: авиамодельный, радио, фото, музыкальный и т.д. Активно занимался физической культурой.

«Чем отличается хороший ученик от плохого? Плохого лупят родители, а хорошего – ученики»
(школьная мудрость)

Меня не били ни те, ни другие. А учился я лучше всех в классе. Я был «в авторитетах», хотя не сказать, что был сильнее всех или умнее всех. Я всегда был сам собой (никого не предавал и не перед кем не пресмыкался), и пацанва это видела и ценила. У меня были прекрасные отношения и с Колей Франкевичем, и с Валерой Веретко, и с Виктором Милиненко, Ваней Закутневым, Сергеем Кайнаровым…Да проще сказать, с кем я «не очень» был дружен. Это Моргунов. Мы с ним были «разные».
Витя Милиненко поверял мне первые свои стихи. У меня долго хранился блокнот с его стихами. Неплохие стихи.
Коля Франкевич… Он вообще относился ко мне по-особому. Когда в школе не было урока, запаздывал преподаватель и т.п. ребята «дулись в карты», шалили, а я, устроившись где-то на задней парте, читал. Если спрашивал о времени (у меня тогда часов не было, а у Коли Франкевича они были), Коля докладывал мне с точностью до секунды. Ребята над ним посмеивались за такую «точность», а он им серьёзно возражал: «У Толика время особенное. Он им дорожит, поэтому я ему и сообщаю его максимально точно».

Мой авторитет особенно вырос после драки с Сашей Шестёрко.
Он прибыл к нам в шестом классе. Такой маленький, хулиганистый, он сразу всех подмял под себя, и «тырил» хлопцев и посильнее, и повыше его. Милиненко был на голову выше его, а убегал от Шестёрко по партам. Девчонки удивлялись: «Милиненко! Как не стыдно! Что ж вы его так боитесь?!» Коля Франкевич был повыше Милиненко, но и ему перепадало от «Шестёры». Я уж не говорю об остальных. Валеру Веретко (нашего силача) Шестерко не задевал, но и Валера не вмешивался в свары Шестерко. То есть у них было что-то вроде вооружённого нейтралитета: ты меня не трогай, и я тебя не трону. Что-то такое было у Шестёрко и по отношению ко мне. Может потому, что я дружил с Валерой, может из-за моего авторитета. Но всё это до тех пор, пока я однажды не сделал ему при всех замечание.
Дело было так. После отбоя в том краю, где спал Шестёрко, собрались его «шестёрки» (Карташов и кто-то ещё), т.е. те, кто пресмыкался перед ним. Уж очень они шумели, и я попросил прекратить этот гам.
- А давай подерёмся! – выкрикнул Шестёрко.
Он думал, что я откажусь, промолчу. Но я понимал, что мне «брошена перчатка», и сейчас «на кону» у всего класса мой авторитет.
- Да, давай, раз так хочешь!
Я вышел на середину спальной комнаты. Со своего конца туда же вышел Шестёрко. Нас тут же окружили остальные мальчишки. Ещё бы! Такой вызов Шестёрко был сделан впервые. Он тут же сделал выпад и нанёс мне удар в лицо. Я устоял на ногах, а вот он после нанесённого мной удара на ногах не устоял. Короче, все увидели, что «король-то голый». После этого Сашу Шестёрко «тырили» все, кому только не лень. Теперь уже он убегал по партам от Милиненко.

И ещё одно событие подняло мой (и Валеры Веретко) авторитет. В апреле 1966 года (в 7-м классе) по согласованию с классным руководством мы организовали велосипедную прогулку в степь за тюльпанами (Владик Кольцов, Валера Веретко, я, ещё несколько человек). Где добыли велосипеды, не помню. А поехали в сторону, где отстроен сейчас новый Волгодонск. Выехали мы после обеда и к вечеру должны были вернуться. Даже продуктов с собой не брали, планировали, что ужинать будем на месте. В пути разделились. Так получилось, что мы с Валерой поехали куда-то не туда и заблудились. Поля-поля-поля, а моря (нашего ориентира) не видно. Кушать хочется. Остановились в каком-то хуторе, спросили дорогу и попросили хлеба. Дала бабка. Правда спросила, не цыгане ли мы (отец у Валеры молдаванин, и Валера был смуглым). Наступившая темнота не позволила нам выбраться на дорогу. Решили заночевать в стогу соломы прямо в поле. Утром поднялись: а море-то вот оно. Быстро нашли дорогу и поехали в школу. Вернее, вначале заехали к Валере домой. Успокоили мать, вымылись и почистили одежду (мы все были в устюках). В школе нашему возвращению обрадовались, похвалили, что в создавшейся обстановке не растерялись. Короче, обошлось без административного воздействия (без наказания). Ну, а мальчишки, конечно, зауважали.
Ещё одно обстоятельство. Мальчишки уважают силу. Я серьёзно относился к физической подготовке, участвовал в спортивных соревнованиях. По окончании школы даже получил грамоту за это от руководства школы.
И последнее. Я не был неженкой. Всегда во всех вылазках на природу, на всех «мероприятиях» я был с «коллективом».

Успевал я по всем предметам, но любимыми моими предметами были история и литература. Ну, ещё география. Мою тетрадь по литературе учителя ставили всем в пример.
 
Вот дневник за седьмой класс. Одна из страниц дневника. Эти «пятёрки» не исключение. Это было правилом. Таких странниц - не одна. Как приятно было папе и маме подписываться под таким дневником на каникулах!
На местном химкомбинате немецкие специалисты (ГДР) монтировали какую-то линия. Их пригласили посетить нашу школу. Естественно, они побывали на уроке немецкого языка. В нашем классе. Вызвали к доске, конечно, лучшего ученика – меня. Немецкие гости отметили моё хорошее «немецкое произношение».
Ниже привожу мои почётные грамоты за первое место на городской олимпиаде по немецкому языку, по истории, а также за активное участие в спортивной жизни школы и города и за достижение высоких результатов в спортивных мероприятиях» в 1966-1967 учебных годах.
 
После окончания седьмого класса у нас в школе организовывалась поездка лучших учеников в Москву, но не сразу по окончании учебного года, а где-то в августе. Я был в числе лучших, ждал вызова. Он не пришёл. А когда я приехал в школу на занятия, меня спрашивали, почему я не приехал, ведь знал же о поездке. Не мог же я им объяснить, что для этого нужны были деньги. Если бы пришёл вызов, мама бы «разбилась в лепёшку», но деньги добыла и без моей просьбы. Но самому лезть с просьбой… Я не решился.
 
 
Ниже привожу сохранившуюся от «Волгодонского» периода моей жизни фотографию.


 
На фотографии подпись: «Тоня Чепелева что-то вручает мне. Справа от меня другая одноклассница - Таня Жукова». При этом я не уверен, что вручается что-то именно мне. Профиль есть профиль.  А Тоня Чепелева станет прототипом моей главной героини в рассказе «Черная вдова», который будет опубликован в журнале «Воин России».