Михалыч

МИХАЛЫЧ (рассказ)

Это было лет тридцать назад. Я тогда только окончил горный институт, женился и устроился помощником механика на шахту. На тот же самый очистной участок, где всю жизнь проработал мой отец, недавно ушедший на пенсию. А вскоре директор шахты каким-то чудом умудрился выбить для нашей лавы новый комплекс и мы после долгого периода простоя и бесконечного латания изношенной техники наконец-то начали работать по-настоящему...
Уголь в лаве был коксующимся, поэтому разлетался он по металлургическим комбинатам, как горячие пирожки. А у шахтёров после длительного безденежья — когда платили не зарплату, а проценты от долга по зарплате — наконец-то завелись в кармане живые деньги. Поэтому уговаривать горняков хорошо работать было совершенно лишним — те сами с автобуса сразу-же бежали в лаву, без традиционных предсменных перекуров, а вкалывали до упора и менялись со следующей сменой не останавливая комбайн. И даже в первую, ремонтную смену умудрялись перед выходом на-гора отрезать пару стружек.
С пластом нам тоже очень повезло. Я потом таких уже не встречал. Пологий, сухой, без нарушений и с устойчивой кровлей, он стабильно позволял нам пролетать в сутки по 8-9 метров — будто мы работали не в лаве, а на проходке! И это радовало абсолютно всех, кроме, разве что моих слесарей, которым через день приходилось разбалчивать трубы водяного става и перетаскивать тяжеленный наконечник с вентилями и манометром. А высоковольтный кабель к трансформатору и ленту на конвейерном штреке мы сокращали по два раза в месяц. Но никто не ворчал. Все прекрасно понимали — это гораздо лучше, чем сидеть без зарплаты.
Была суббота. Механик мой отдыхал, а я, дав слесарям наряд, с самого утра отправился вместе с ними в шахту. Работали мы на «Глубинке», так называлась наша промплощадка, расположенная километрах в десяти от комбината, на берегу Ини. А привозили нас туда в грязных ЛиАЗах, с намертво въевшимся в обшивку запахом курева. Мужики сразу полетели вниз, а я немного отстал — надо было проверить, спустили в ночную смену ёмкость с маслом в лаву или нет. Конечно же не спустили, и она сиротливо стояла под козловым краном.
 Я подошёл к Иванычу, бригадиру доставщиков, и мы обсудили с ним эту проблему на слегка повышенных тонах и практически без помощи русского литературного языка. Впрочем, очень быстро мне невольно пришлось согласиться с железобетонным аргументом многоопытного бригадира — наверху нет ни одной свободной площадки для погрузки ёмкости, и прежде чем спустить её, надо выдать на-гора две «козы» с трубами, стоявшие сейчас на вентиляционном штреке под лавой. С видом победителя Иваныч хлопнул меня по плечу, клятвенно пообещал до конца смены сделать две ходки: и выдать трубы, и спустить масло, а потом вместе с доставщиками исчез в чёрном зеве путевого ствола.
Отправился вслед за ними и я. Через пятнадцать минут дошёл до своего девяносто пятого горизонта и для начала заглянул на устье конвейерного штрека. Лента крутилась, блестящая чёрная полоса угля бесконечным потоком с шумом ссыпалась в бункер. А я перекинулся парой слов со слесарем при ленте и, не желая глотать пыль, решил дойти до лавы по вентиляционному штреку, чтобы попутно проверить, сдержит ли Иваныч своё обещание.
Но я зря сомневался в доставщиках. Когда я добрался до них, они уже успели увязать тросами трубы на двух соединённых цепью «козах» и при мне дали сигнал на верхнюю лебёдку. Тяговый канат натянулся, площадки, громыхая на стыках рельс, медленно поползли вверх по штреку. А доставщики привычно запрыгнули на трубы, что делать категорически запрещалось. Но идти полтора километра до путевого уклона, да ещё и в гору, дураков не было. Поэтому на запреты обычно плевали. Тем более, в субботу.
— Николаич, — крикнул мне на ходу бригадир, — ты скажи там своим бездельникам, пускай рамку направляющую поставят на нижней лебёдке. А то канат елозит во все стороны, не дай бог заклинит.
— Ладно, я сам сейчас её поставлю, — кивнул я ему, а бригадир побежал догонять «козу». Идти до уклона пешком он тоже не собирался.
Забыл сказать, что в шахте у нас действовала незримая, но отточенная годами и не допускающая ни малейших вольностей строгая кастовая система обращения друг к другу. Например, горных мастеров, бригадиров и звеньевых называли только по отчествам. Поэтому ко мне, несмотря на мою молодость и неопытность, все обращались «Николаич». Простых ГРОЗов, слесарей, доставщиков и мотористов звали по имени, независимо от возраста. И только начальника и механика участка — по имени отчеству. Так же обращались и к старшему надзору шахты. Ну а директора величали просто, но внушительно — директор. И единственного из всех звали на «вы». Я поначалу смущался, когда слесаря, в два раза старше меня, говорили мне «Николаич», а я им должен был «тыкать» в ответ и называть их «Геной» или «Димой». Но быстро привык.
Я проводил бригадира взглядом и не стал впустую сотрясать воздух, доказывая ему, что это он виноват в отсутствии рамки на лебёдке. Ведь Иваныч и сам всё прекрасно знал. Именно его доставщики три дня назад от души приложили вагонетку о шпалу-ограничитель, на которой стояла рамка, и превратили её в кусок смятого металла. Но в лаве каждый выполнял свою работу. Делом Иваныча было ломать оборудование, а нашим с механиком делом — его ремонтировать. Поэтому новая рамка с роликами, сваренная вчера в мехцехе, уже лежала под лавой. Отвлекать своих слесарей от наряда я не стал и решил сам приладить её на место, благо работа эта нехитрая.
Я подошёл к энергопоезду, взял у Серёги, слесаря при маслёнке, нужные ключи, закинул на плечо рамку, прихватил хомуты и вернулся к нижней лебёдке. Её барабан неторопливо вращался, мерно постукивая рычагом и разматывая канат, прикреплённый к едущим где-то по штреку «козам». Вообще-то во время откатки надо было держать людей и на верхней, и на нижней лебёдке, но при езде вверх этим правилом обычно пренебрегали.
Я не стал ждать, пока трубы вытащат на устье штрека и лебёдка остановится. Снял с рамки верхний ролик, просунул её под движущийся канат, надел на шпалу хомуты и, опустившись на колени, начал наживлять на них гайки. И заметил краем глаза огонёк фонаря, быстро приближавшийся ко мне по штреку.
«Интересно, кто это может быть?» — невольно подумал я, закручивая гайки. Старший надзор по выходным сюда не ходил. Да и вообще, нас старались лишний раз не тревожить проверками, ведь по сути дела, за счёт нашей лавы выживала вся шахта. Поэтому я решил, что это идёт по маршруту горный мастер с участка вентиляции.  А через минуту огонёк приблизился и стариковский надтреснутый голос над моим ухом произнёс:
— Бог в помощь, молодой человек.
Голос мне был незнаком. Непривычным показалось и обращение. Так меня в шахте ещё никто не называл. Я выпрямился, посмотрел на подошедшего и понял, что никогда раньше его не видел. На меня пристально глядел невысокий, седой, морщинистый горняк, одетый в робу старого образца, в потёртой оранжевой каске и со старинным красным самоспасателем на боку. Сначала я даже не поверил своим глазам — он будто сошёл с советских плакатов по технике безопасности, пожелтевших от времени, но до сих пор висевших у нас в актовом зале.
Впрочем, к облачению старого шахтёра я отнёсся весьма равнодушно. Мало ли оригиналов среди горняков. Вон, на соседнем с нами участке один монтажник до сих пор носил вместо каски древнюю фибровую фуражку и категорически отказывался снимать её, несмотря на все уговоры инженера по ТБ. Может и старик из таких-же оригиналов. А удивило меня то, что я не узнал его. Ведь «Глубинка» наша не так уж и велика — всего-то два участка, очистной и проходка, да и ездили мы сюда на одних автобусах, поэтому работавших здесь горняков я давно запомнил если не по имени, так хотя бы в лицо. А старика видел сегодня первый раз, и ошибки тут быть не могло.
— Здравствуйте! — сказал я. — Спасибо. А вы, наверное, с вентиляции?
Старик задумался ненадолго, отвёл глаза, а потом снова внимательно посмотрел на меня.
— Да, пожалуй с вентиляции, — кивнул он. — Слушай, а ты ведь Николая Ивановича сынок?
— Его, — ответил я, удивляясь всё сильнее.
— То-то я смотрю, лицо знакомое, — улыбнулся старик. — Да и голос похож. А меня Михалычем кличут. Егором Михалычем.
Канат на лебёдке дёрнулся, резко натянулся, а потом ослаб и остановился.
«Наверное, доехали до устья», — машинально подумал я и спросил у старика, бросившего быстрый взгляд на канат и снова повернувшегося ко мне:
— А вы откуда отца знаете? Работали вместе?
— Да, — кивнул он. — На шестьдесят пятом горизонте. Давно это было…
— Отец говорил, там пожар случился, — вспомнил я. — В восьмидесятом году, вроде.
— В том самом, — улыбнулся старик. — В шестьсот пятьдесят четвёртой лаве. Метан взорвался, люди погибли. Так и не смогли потушить, пришлось весь горизонт заперемычить. Вся смена там и осталась... Но батя твой на выходном тогда был. Повезло.
— И вы тоже в тот день отдыхали? — спросил я. У меня почему-то язык не поворачивался называть старика на «ты» и «Михалычем», как полагалось по шахтовой иерархии.
— И я тоже, — после короткой паузы сказал он и снова улыбнулся. — А отец-то работает ещё?
— Нет, на пенсию в прошлом году вышел, дома теперь сидит, — ответил я.
— Это хорошо, — кивнул старик. — Ты привет ему потом передавай. Давно мы не виделись.
Я хотел спросить у Михалыча, почему никогда раньше не встречал его в нашей лаве, но тут со стороны устья раздался какой-то грохот. Я резко повернулся на звук и в свете фонаря увидел несущиеся прямо на меня площадки с трубами.
Я, наконец, понял — тот рывок и остановка нижнего каната были вызваны совсем не тем, что «козы» доехали до устья. А тем, что оборвался верхний канат и «козы», набирая скорость, понеслись обратно в сторону лавы.
Вот только понял я это слишком поздно. Убежать я уже не успевал и в каком-то оцепенении уставился на стремительно приближавшуюся Смерть. А Михалыч неожиданно схватил меня за шиворот и, как котёнка, отшвырнул далеко вперёд к борту штрека. Я и представить себе не мог, что в невысоком и худом старике окажется столько силы. Пролетев несколько метров по воздуху и больно ударившись грудью о став, я упал на почву, но тут же вскочил на ноги и обернулся. А там уже всё закончилось. «Козы» на полном ходу ударились о шпалу-ограничитель, где я минуту назад устанавливал рамку, перескочили через неё и снесли нижнюю лебёдку, выбив все раскреплявшие её стойки. Тросы, державшие трубы, лопнули, и те грудой валялись повсюду, словно рассыпанные карандаши, полностью перегородив собою всё сечение штрека. Каким-то чудом трубы не задели подвешенный на стойках кабель, и фонари на энергопоезде продолжали безмятежно светить во тьме. Мощный поток воздуха быстро утащил в лаву поднятую во время аварии пыль и на вентиляционном штреке опять стало тихо, чисто и спокойно.
— Николаич, — услышал я дрожащий голос слесаря Серёги с той стороны труб, — Ты живой?
— Вроде живой, — отозвался я, озираясь, но не находя глазами Михалыча. — Доставщики козла пустили.
— Да я понял уже, — выдохнул Серёга с облегчением. — Слава богу. Ты ведь прямо перед лебёдкой сидел.
— Успел отойти, — сказал я. — Срочно зови всех сюда, надо трубы растаскивать.
— Ага, — Серёга убежал. А я негромко спросил в тишину:
— Михалыч?
Он не ответил. Я на ватных ногах подошёл к завалу из труб и принялся внимательно светить в промежутки между ними. Но старика нигде не увидел, хотя деваться ему было некуда — когда всё случилось, он стоял сзади меня и убежать бы не успел. А сверху уже лихорадочно моргали приближающиеся огоньки фонарей.
Я без сил опустился на почву. Через минуту ко мне подбежали запыхавшиеся и мокрые от пота доставщики.
— Ты живой, Николаич? — задыхаясь спросил Иваныч. — Не зацепило тебя?
Я только махнул рукой. Говорить я пока не мог.
Через полчаса ударной работы горняки совместными усилиями вытащили все трубы вверх по штреку и поставили «козы» на рельсы. На меня они старались не смотреть и с вопросами ко мне не лезли. Потом ГРОЗы ушли обратно в лаву, а доставщики зацепили за верхняк тягалку и принялись ставить на место опрокинутую лебёдку. Только тогда до меня окончательно дошло, что Михалыча под трубами не было. Но куда он мог деться? Я встал и подошёл к доставщикам.
— Сволочи вы, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь и пнув носком сапога искорёженный кусок металла, в который превратилась только вчера изготовленная направляющая рамка, — опять новую варить придётся.
Все дружно, но как-то не очень искренне рассмеялись. А я отвёл в сторону Иваныча и тихо спросил у него:
— Слушай, когда вы трубы наверх везли и потом, когда ко мне бежали, вам никто в штреке не попадался?
— Нет, — удивлённо протянул бригадир. — Суббота же, какой дурак сюда пойдёт?
— Ну горный с вентиляции, например.
— Не, вообще никого не было, кроме нас, — твёрдо сказал Иваныч и добавил, судя по всему высказывая мысль, которая беспокоила его сейчас сильнее всех остальных:
— Похоже масло мы тебе сегодня так и не привезём, Николаич. Извини уж...
Я пристально посмотрел на него, но ничего не ответил.
Три часа спустя, приехав со сменой в комбинат, разрядившись и помывшись в техмойке, я сидел на участке и писал в тетрадке отчёт для механика. Слесарь Серёга, расчёсывая мокрые волосы, присел рядом на стул.
— Николаич, — сказал он, — резинки на маслёнку кончились, надо бы мне на шесть и на десять.
Я открыл сейф, достал оттуда мешочек с колечками и протянул Серёге.
— Выбирай, — сказал я.
Он нацепил очки и запустил руку в мешочек. А я на всякий случай спросил его, хотя заранее знал ответ:
— Когда козёл прилетел, мимо тебя в сторону лавы никто не проходил?
— Нет, — удивлённо покосился на меня Серёга, — откуда там кому-то взяться кроме нас с тобой?
Он набрал нужных колечек, прицепил их на большую самодельную булавку, кивнул мне на прощанье и пошёл домой. Я дождался, пока уйдут остальные, посидел немного, а потом решительно придвинул к себе телефон, набрал девятку для выхода в город и позвонил родителям.
Трубку взял отец.
— Тебе привет, — сказал я.
— От кого?
— От Михалыча.
— Какого ещё Михалыча?
— Егора. Вы работали вместе на шестьдесят пятом горизонте.
Отец надолго замолчал, а потом осторожно спросил:
— И кто тебе привет от него передал?
— Он сам.
— Когда?
— Сегодня, в лаве.
— А ты его раньше там видел?
— Нет.
И тут отец неожиданно для меня громко расхохотался.
— Вот шутники хреновы, разыграть нас с тобой решили!
— Кто?
— Коллеги мои бывшие, кто-кто.
— Ничего не понимаю, — сказал я, — да объясни ты толком.
— А что тут объяснять? — голос отца стал тихим и серьёзным. — Знаю я прекрасно Егора Михайловича. Вернее, знал. Работали вместе в лаве. В той самой...
— В шестьсот пятьдесят четвёртой? Там, где пожар произошёл в восьмидесятом году? — перебил я, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.
— Ты даже и номер помнишь, — удивился отец. — В ней, родимой. Только у меня тогда выходной был, а у него смена...
Я замер, не зная, что и сказать. А голос отца потеплел.
— Это мужики решили надо мной подшутить по старой памяти, — уверенно продолжил он. — Ты парень новый, людей ещё всех не знаешь. Они, видать, свистнули кого-то с соседнего участка, чтобы он тебе назвался Егором Михайловичем, да привет для меня передал. Вот такие у них шуточки дурацкие, привыкай. Нет, молодцы, конечно, что пенсионера не забывают. Ты им тоже привет передавай. Только от меня лично, а не от покойников. И заходи хоть иногда. А то совсем про нас с матерью забыл.
Мы попрощались и я положил трубку. А потом открыл ящик стола, где у механика всегда лежала дежурная пачка «Астры» и спички. И долго курил одну за одной, уставившись пустым взглядом в окно, хотя бросил ещё в институте.

21.09.2026