Глава 35. Два портрета Иисус из Назарета и Павел и

          Глава  35. Два   портрета: Иисус из Назарета и Павел из Тарса   ( личный взгляд автора)


        Вердикт критической науки суров: Кэппс, Миллер и ван Аарде убрали из Евангелий самое главное : эсхатологию,  веру Иисуса в скорый космический крах Вселенной. Вместо грозного пророка древней Иудеи они предложили  понятного, близкого, европейского интеллигента, который просто борется с детскими обидами и ищет себя на приеме у психотерапевта.
Но если посмотреть на историю без догматического трепета и без медицинского пафоса, перед нами предстанут два подлинных, осязаемых портрета:  два живых, колоссальных гения человечества, чьи внутренние миры были сотканы из абсолютно полярных стихий: Иисус из Назарета,пророка великого экзистенциального одиночества, и Павла из Тарса, архитектора грандиозного реванша.


                ИИСУС ИЗ НАЗАРЕТА: КОСМИЧЕСКОЕ ОДИНОЧЕСТВО ПРОРОКА

            В основе земной жизни Иисуса Христа лежит фигура глубокого экзистенциального одиночества Человека, который настолько опередил свое время, что остался в абсолютном ментальном вакууме посреди близких людей.
Самая первая и незаживающая рана его человеческой природы — это полное неприятие со стороны собственной семьи. Мать и братья стыдились его проповедей, считали его психически неадекватным и однажды даже пришли, чтобы насильно связать  и забрать домой как безумного маргинала. Иисус ответил на это выстраданным, жестким психологическим разрывом, публично отрекшись от кровных уз.
Но и его ближайшие друзья и последователи — галилейские рыбаки — находились в рамках примитивного, приземленного сознания. Впитывая его слова о Царстве , они видели в  Иисусе лишь традиционного земного вождя. Они  не понимали природы Учителя  и за его спиной цинично спорили о том, кто из них сядет на троны и окажется ближе к Иисусу, когда он наконец воцарится в Иерусалиме.
        В этой  пустыне непонимания единственным оазисом оставалась Мария Магдалина.
( РС . Здесь и далее  автор позволяет себе немного дофантазировать. И пусть простят меня верующие, если они читают это).
 
Ее связь с Иисусом была лишена теологической приторности: она любила его глубокой, пронзительной, плотской человеческой любовью, видя под мессианским бременем  уязвимую, кровоточащую душу. И именно эта утерянная земная альтернатива настигла его на голгофском кресте. Когда призыв  к Иерусалиму завершился полным крахом, а крик «Для чего Ты Меня оставил?» натолкнулся на абсолютное молчание Бога, в угасающем мозге Иисуса вспыхнула картина иной, несостоявшейся жизни. Мелькнуло секундное, разрывающее душу сожаление о том, что он не уступил этой теплой человеческой доле. Он на мгновение увидел тихий Назарет, объятия любимой женщины и то, как он мог бы прижать к груди собственных, настоящих детей, а не эту  сочиненную семью верующих. Осознание того, что его единственная реальная жизнь принесена в жертву проигранной идее, делает  смерть Иисуса предельной трагедией.
        Еще в Гефсиманском саду, молясь до кровавого пота, Иисус обладал трезвым, пророческим ясновидением. Он понимал, что ученики трусливо разбегутся, Петр отречется, а его подлинное галилейское учение об отказе от гордости, амбиций и насилия погибнет на кресте вместе с ним. В его раскаленном сознании в этот момент кристаллизовались страшные картины будущего: закованные в железо лавины крестоносцев, убивающих его именем на улицах Иерусалима,  фигуры инквизиторов в темных капюшонах, отправляющих людей на костры ради догматической чистоты. Единственной опорой для него оставалось смутное предчувствие, что лишь через два-три тысячелетия, когда цивилизация зайдет в тупик, найдутся одинокие мыслители — подобные Льву Толстому с его опытом очищения «Четвероевангелия», — которые попытаются раскопать этот первоначальный галилейский корень и вернуть миру его настоящий, живой голос. Земная история Иисуса завершилась  поражением, но именно этот трагический финал стал базовым ресурсом для его  противоположности — Павла из Тарса.


                Павел из Тарса: гений реванша

       Павел, бывший Савл, — это тип лидера с запредельным самолюбием, космическими амбициями и органической непереносимостью подчинения. Для него быть вторым означало не существовать вовсе. Действиями Павла двигало глубокое, всепоглощающее стремление взять реванш за прошлые социальные унижения. Испытав тяжелое разочарование в Иерусалиме, где столичная элита использовала этого блестящего интеллектуала из Тарса лишь как силовика на побегушках у Первосвященника для грязной работы по выслеживанию христиан, Павел накопил огромный заряд агрессии против системы, не признававшей его масштаб.
       Точка невозврата наступила на дороге в Дамаск, когда  Павел пережил подлинный, физически зафиксированный психофизиологический кризис. Вспышка света, потеря сознания и падение — классические  признаки  тяжелого эпилептического припадка. Однако эта неврологическая буря произошла в колоссально одаренном, раскаленном от противоречий и уже  подготовленном к «преображению» мозге. Видение распятого Иисуса, пережитое им во время приступа, мгновенно оформилось в его сознании в четкую долгосрочную стратегию. Этот искренне пережитый опыт дал Павлу то, чего требовало его колоссальное самолюбие, — абсолютную независимость. Ему больше не нужно было служить саддукеям  или признавать авторитет простых галилейских рыбаков, занимая позицию второго плана.  Заявив, что его Евангелие получено напрямую от Воскресшего Христа, Павел разворачивает экспансию на Римскую империю. Он совершает радикальный подлог: полностью убирает из доктрины земного иудея из Назарета со всеми Его неудобными проповедями, аннулирует иудейский Закон и заменяет все это универсальным космическим мифом, понятным греко-римскому миру. Павел управлял своей трансграничной сетью общин через письма, жестко требуя личного повиновения («Подражайте мне») и ликвидируя любое инакомыслие. Он погиб в Риме как триумфатор, знавший, что история пойдет по его имперским чертежам, и , действительно, в итоге человечество ПРАКТИЧЕСКИ  пошло не за галилейским пророком, а по лекалам Павла.