Петюня

ПЕТЮНЯ И СОЛНЦЕ
 
Я сижу у церквухи и жамкаю свои куси. Во рту пусто, и жамкать нечего. Я не умею думать, только разве: вот машинка подъехала, эти подадут, а те — нет. Женщины меня жалеют, мужчины брезгуют, особенно когда я двигаю своими кусями. Я много лет тут, у церкви — с тех пор, как меня сбила такая вот машинка. Я блаженный Петюня, и я давно частичка этого каменного крыльца, на котором сижу. Я фигурка на крыльце, фигурка в рваной одёжке. Я благодарю Боженьку, который позволил мне остаться здесь, хоть и в таком виде. Дует дикий сквозняк, голоса отражаются от стен, эхо улицы гудит вокруг меня: «Гууууу, бууууу». Вот идёт ворона, деловито ступая по выбоинам асфальта. Мир прекрасен, и сейчас выйдет солнышко—молнышко. Я считаю тучки—барахи. Осталось две барахи. А вот и солнышко—молнышко!
Оно разогнало последние барахи, и теперь небо — чистое, как слеза ангела. Я, Петюня, сижу и чувствую, как тепло ласкает мои куси, а ветерок, хоть и дикий, но уже не такой злой, шевелит мои одежки. Они, эти лохмотья, давно стали моей второй кожей, а может, и первой — кто знает, что было до той машинки, которая меня сбила. Теперь я не помню, но это и не важно. Важно, что я здесь, на этом крыльце, и меня знают все: и старуха Натаха, и батюшка—поп, и даже ворона, которая иногда поклёвывает меня, словно проверяет, не сгнил ли я окончательно.
Зазвонили колокола, и народик стал струиться сквозь паперть прямо к батюшке—попу на Троицу. Он сегодня будет для них петь. Какой же красивый наш батюшка—поп. Иногда кто-то останавливается, гладит меня по голове, шепчет: «Бог тебя храни, Петюня». А я киваю, потому что знаю — он меня хранит. Ведь если бы не он, я бы давно рассыпался в прах, как этот асфальт.
Подаяния растут. «Смотри, Петюня, сколько тебе накидали», — говорит старуха Натаха Ступина, прозванная кикиморой за её нос. Я знаю, что сегодня мне дадут конфетку, но я радуюсь не этому, а своей чудесной жизни, солнышку—молнышку да тому, что я живу на этом чудесном свете, что создал Боженька всего за десять дней.
Вот опять ворона. Она клюёт что-то у моих ног, а потом смотрит на меня своими чёрными точками. Я думаю, она тоже блаженная, только с перьями. Мы с ней понимаем друг друга без слов. Она — моя единственная подруга, кроме, конечно, Боженьки.
И вот народику стало меньше. Я закрываю глаза — не потому, что хочу спать, а потому что так лучше чувствуется тепло солнышка. Оно греет мои куси, мои лохмотья, моё сердце, если оно у меня ещё есть.
И вдруг — шурх, шурх. Кто-то садится рядом. Я открываю глаза. Это девочка, в новом платье. Она смотрит на меня с любопытством, но не с брезгливостью, как мужчины. Она протягивает мне конфету, и я беру её, и улыбаюсь.
— Ты правда блаженный? — спрашивает она.
Я киваю.
— А ты правда видишь Боженьку?
Я снова киваю.
— А он красивый?
Я улыбаюсь. Как объяснить ей, что Боженька — это не только красота, но и тепло, и свет, и этот самый момент, когда солнце светит, а ворона клюёт крошки у твоих ног?
— Он такой, как солнышко, — говорю я.
Девочка улыбается, и я понимаю, что она тоже видит его. Потом она встаёт и уходит, а я остаюсь. Остаюсь сидеть на своём крыльце, слушать, как звон колоколов уходит вдаль, и думать о том, что мир прекрасен, даже если в нём есть сквозняки, выбоины и рваные лохмотья. Потому что Боженька создал его за десять дней, а я — его часть.
И никто из этих людиков не подозревает: я знал, что сегодня мне дадут конфетку, и скоро эта девочка умрёт.
 
 
ПЕТЮНЯ И КАШКА
 
Наконец-то я иду в свой подвальчик. Здесь я живу, а матушка приносит мне пожамкать постной еды и забирает подаяния. Она приносит то кашку, то картошечку, а по праздникам — кашку на молочке. Здесь вот у меня кроватка из досок, а вот стол из ящиков, а это ароматная подушечка из сена. Всё у меня хорошо. Сегодня за подаянием придёт батюшка—поп. Он сегодня едет в Епархию, так он говорит матушке. Но я знаю, что он поедет к красивой тёте, которая иногда приходит послушать его пение. Красивая тётя очень любит батюшку—попа и даёт себя целовать и всё с собой делать. Старая Наталья Кикимора тоже живёт при церкви, а чужих попрошаек матушка выгоняет. Она говорит, что они не от Бога, а от дьявола. А я думаю, что они просто голодные. И мне их жалко.
Сегодня я буду сидеть в своём подвальчике и ждать, когда матушка принесёт мне пожамкать и мечтать о кашке на молочке.
Иногда я думаю, что было бы, если бы я вышел из своего подвальчика. Куда бы я пошёл? Что бы я увидел? Может быть, я бы встретил других попрошаек, и мы бы вместе сидели и ждали, когда нам дадут подаяние. Но я боюсь. Боюсь, что матушка меня выгонит. И тогда я останусь совсем один. Без подвальчика, без кроватки из досок, без стола из ящиков, без подушечки из сена и без кашки. Поэтому я сижу здесь.
 
Это просто прекрасно — жить и знать, что когда-то тебе принесут кашку на молочке. И что ты не один. Что есть батюшка—поп, который поёт, и красивая тётя, которая его любит, и Наталья Кикимора, которая вместе со мной сидит у входа в церквуху. И что все они живут своей жизнью, а я живу своей. И это хорошо.
Маленькое окошечко под потолком даёт мне свет. Иногда в него заглядывает моя ворона. Она удивительно умная, эта ворона. Как-то воробушек не мог расправиться с засохшей хлебной коркой, а она взяла её в клюв, размочила в луже и дала воробушку. И малая серая птичка наелась досыта размоченного вороной сухаря.
Чух-чух, это батюшка—поп идёт за подаянием. «Как много тебе сегодня накидали, Петюня!» — восторгается батюшка. Я улыбаюсь. Я знаю, что он хочет купить красивой тёте подарочек. «Я скажу матушке, чтобы она приготовила тебе кашку на молочке», — говорит батюшка—поп и уходит.
Я сижу, не двигаясь, и жду. Батюшка—поп уезжает на машинке, а я всё жду и смотрю в окошечко. И вот я чувствую запах кашки, он проникает мне в нос, и я млею. В животике урчит. Появляется матушка, в её руках тарелка с горячей кашкой. Улыбаясь, она ставит её на стол: «Не забудь помолиться, Петюня». Конечно же, я не забуду. Спасибо тебе, Боженька, за кашку!
Я ем кашку медленно, наслаждаясь каждой ложечкой. Она такая тёплая, такая нежная, такая вкусная. Она обволакивает язык, а крупинки тают во рту. Это самое лучшее, что может быть на свете. Я закрываю глаза и представляю, как я сижу на солнышке и смотрю на небо.
Когда тарелка пустеет, я облизываю ложку и ставлю её на стол. Матушка уходит, а я остаюсь один. Я ложусь на свою кроватку из досок, кладу под голову ароматную подушечку из сена и смотрю в окошечко. Я закрываю глаза и засыпаю. И мне снится, что я сижу на солнышке и смотрю в небо. Я не один, а рядом со мной сидит моя ворона, и это самое лучшее, что может быть на свете.
 
ПЕТЮНЯ И МАТУШКА
 
Впервые я увидел матушку на пороге нашей квартиры сразу после больницы. Тогда моей настоящей маме сказали, что я теперь навсегда останусь дурачком. Мама и раньше много пила из бутылочек, а теперь стала пить почти каждый день. Пила и лежала, потом куда-то уходила, потом возвращалась и снова пила из бутылочек. К ней приходили дяди, она лежала с ними, и они вместе пили из бутылочек, но уже голые. Потом пришла матушка. Она сказала, чтобы мама лучше отдала меня ей, что я буду жить при церкви, и та согласилась. Мама ни разу не навестила меня, но я не расстраиваюсь. Зачем ей дурачок?
 
Иногда матушка забирает меня в дом и моет в ванной. Она гладит меня и при этом краснеет. Матушка говорит, что, если бы я был нормальным, у меня не было бы отбоя от девушек и тётенек, потому что голенький я очень красивый. Хорошо, что девушки и тётеньки не увидят меня голеньким, ведь Боженька запрещает грех. Только матушка имеет право меня трогать. Я знаю, что из-за этого она ходит исповедоваться в другую церковь. Я знаю, что это она меня сбила на той машинке, но я никому не скажу, ведь я дурачок.
Как-то я помогал матушке на кухне чистить картошку. Нож скользнул и на пальцах появились тонкие красные ниточки. Матушка испугалась, схватила мою руку, прижалась к ней губами и долго-долго её целовала. Глаза у неё стали влажными, как у вороны в дождливый день. Она шептала, что я её искупление, что Господь послал меня, чтобы она могла заслужить прощение за тот страшный вечер, и за все её грехи.
Иногда она рассказывает мне про рай. Она говорит, что там все будут здоровыми и умными. Поэтому я часто смотрю вечерами в окно на звезды. Мне кажется, что звёзды — это маленькие дырочки в небе, через которые Боженька подглядывает за нами. Но мне и здесь хорошо, это мой рай. Получается, после смерти я попаду из одного рая в другой. И там каждый день Боженька будет кормить своих деток вкусной кашкой на молочке.
 
ПЕТЮНЯ И БРАТЕЦ БАНДИТ
 
Однажды будним вечерком, когда я молился Боженьке, в мой подвальчик вбежал запыхавшийся человек с пистиком. Он двигал губами и испуганно озирался по сторонам. Страшный человек приложил палец к губам, что означало: нужно молчать. Он выключил свет, и подвальчик погрузился в темноту. Прошло время, и он снова включил лампочку.
— Пронесло. Слышь, парень, я малость побуду в твоём убежище. Не ссы, не трону. На вот тебе, — и страшный человек достал из сумки много денег и кинул на мой стол из ящиков.
— Мне не нужны плохие денежки, — смиренно ответил я. И правда, зачем мне денежки? От них одно искушение. У меня есть крылечко, солнышко—молнышко, батюшка—поп, и моя ворона любит меня, хоть её и гоняет старуха Натаха Ступина.
— Деньги всем нужны, на тебе ещё, снимешь нормальную квартиру.
— Эти денежки, братец мой, ты украл у дяденек в машине. Ты их сильно стукнул по голове. И я знаю, что те дяденьки тоже заработали их нечестно.
Страшный человек вскочил:
— Откуда ты знаешь? Ты же не мог видеть!
— Боженька сказал мне.
Дяденька—бандит долго молчал, не в силах пошевелиться, потом опустился передо мной на колени:
— Что же ещё рассказал тебе Бог, добрый человек?
— Всё. Про сестрицу твою, что живёт на Дальнем Востоке, про тех, кого ты убил у реки, когда напился из бутылочек чёртова зелья. Знаю про то, что убьют тебя скоро, а перед этим будут долго мучить. Убьют тебя, братец, дружки твои.
— Прости меня, Боже, — закричал мужик, — прости мне грехи мои! Что же мне делать теперь?!
— Я не Боженька, я попрошайка, живу при церкви. Тебе нужно покаяться и раздать плохие деньги нуждающимся. Я возьму все твои грехи перед Христом на себя. Давай молиться, братец.
Так мы молились с дядей—бандитом всю ночь. Он плакал, и, когда солнышко встало, я почувствовал, что Боженька простил его. А утром пришёл батюшка, исповедовал его и разрешил дяде—бандиту остаться в келье за церковью. Он забрал сумку с плохими деньгами и пистик. А через неделю братец — так мы его стали называть, ибо он отказался от имени — был уже с бородой. Он стал совсем другим человеком. Его руки, привыкшие сжимать пистик, теперь бережно перебирали четки или помогали батюшке в церкви. Но я знал, по ночам он выходит к реке, туда, где когда-то совершил свои страшные дела, и долго стоит на коленях, шепча имена тех, кого уже не вернуть.
Однажды к церковной ограде подъехала чёрная машинка, из неё вышли дяди бандиты. Я смотрел, как они подошли к братцу и стали его убивать ножиками. Братец не пытался бежать. Он смотрел на них с той же кротостью, с какой смотрел на иконы в храме.
Когда они ушли, оставив его лежать на земле, я подошел к нему. Он был ещё жив. Его лицо светилось покоем.
— Ты был прав, — прошептал он, — Боженька ждет. Я чувствую, что прощён. Спасибо тебе, Петюня.
Братец тихо умер у меня на руках, и я долго молился за его душу, а ворона грустно смотрела на нас с церковной ограды.
 
ПЕТЮНЯ И ЛЮДИКИ
 
Ко мне стали приходить людики. Им хотелось знать, как жить дальше, а ещё — как не болеть. Вот глупенькие: Боженька ведь подарил им болезнь для искупления грехов. Они стояли снаружи, ждали урочного часа, потому что матушка повесила на дверь моего подвала объявление: «Блаженный Петюня принимает с 13 до 16». Она постелила на стол из ящиков чистую скатерть, повесила в угол новые иконы и принесла стульчики. Людики несли еду и денежки для прихода, и я чувствовал себя нужным.
Перед тем, как пустить страждущих, матушка собирала с них деньги и продукты и только потом впускала по очереди. Все удивлялись, как это я всё про них знаю. А чего удивляться, Боженька мне всё про них говорил.
Потом людиков стало очень много, и денежек стало много. И матушка изменила объявление. Теперь я принимал всегда, когда не было службы и когда не спал.
Батюшка—поп купил большой железный ящик—сейф и поставил его в причтовый домик. Он складывал туда ежедневные подаяния и два раза в неделю относил их в какой-то банк. Тот ящик— сейф можно было открыть, зная цифры. Батюшка—поп никому не говорил, но я их знал, потому что они были у него в голове.
И вот однажды во дворе показалась моя настоящая маменька. Я бросился к ней, но она не стала меня обнимать. Она повела меня с церковного двора, а страждущие пошли за мной. Маменька думала, что теперь все страждущие будут платить ей и она станет очень богатой. Но тут выбежали Натаха Ступина, матушка и батюшка—поп. Они стали отпихивать маменьку, а та стала их бить. Кикиморе прилетело от маменьки по носу. Людики стали хватать меня и падать передо мной на колени. Я испугался, побежал и заперся в своём подвальчике. Я слышал, как маменька кричала, что завтра придёт с полицией. А батюшка—поп и матушка судачили меж собой, что им немного не хватает денег на какой-то танк и кукую-то усадебку. Танк, это плохо, это война. Боженька не любит войну!
Ночью я собрал остатки хлеба, попрощался с вороной и ушёл. Я шёл несколько дней, а потом у меня кончился хлеб и стал болеть животик. Я увидел вдали какую— то церквуху. Звонили колокола, начиналась служба. Я тихо подошёл и сел у церквухи, жамкая свои куси.
И вот я сижу. Во рту пусто, и жамкать нечего. Я надеюсь, что тутошняя матушка не прогонит меня. Главное, сразу сказать, что я от Боженьки, а не от дьявола. Я не умею думать, только разве: вот машинка подъехала, эти подадут, а те — нет. Вот идут женщины, они меня жалеют, а мужчины обычно брезгуют, особенно когда я двигаю своими кусями. Я много лет такой — с тех пор, как меня сбила машинка.
Я — блаженный Петюня.