Резидентура. Как пережить шторм

Анка уже в третий раз не отвечала на вызов по пейджеру.
Аграфена посмотрела на часы. Половина второго ночи. В приёмном отделении ждали двое новых пациентов, на шестом этаже у миссис Браун опять подскочило давление, а интерн Анка Новак исчезла вместе с историей болезни мистера Уилсона.
Первые два раза Аграфена злилась. После третьего начала беспокоиться.
Она заглянула в комнату дежурных, где на узкой койке кто-то храпел, накрывшись с головой халатом, проверила диктовочную, раздевалку и даже женский туалет. Анки нигде не было.
– Вы её не видели? – спросила Аграфена у ночной медсестры.
– Минут двадцать назад пошла к лифтам, – ответила та. – Кажется, плакала.
Это уже было хуже.
В американском госпитале легко потерять человека. Ночью длинные коридоры казались особенно гулкими и таинственными, двери выглядели совершенно одинаково, а за каждой кто-то стонал, требовал обезболивающее или собирался умереть именно в тот момент, когда врач решил сходить в туалет или просто перевести дух.
Аграфена спустилась на первый этаж.
Кафетерий не работал. Стулья стояли ножками вверх на столах, поблескивал влажный пол, витрина с сэндвичами пустовала. Только автомат продолжал исправно выдавать пережжённый кофе, способный навсегда отбить любовь к этому напитку, но совершенно не бодрящий.
Анка сидела за дальним столиком. Перед ней стоял бумажный стаканчик. К кофе она не притронулась.
– Ты почему не отвечаешь?
Анка подняла заплаканное лицо.
– Мистер Уилсон умер.
– Я знаю.
– Я что-то пропустила. Наверное, нужно было раньше позвать доктора Розена. Или повторить анализ крови. Или…
– У него был обширный инфаркт.
– Но я должна была что-то сделать.
– Ты всё сделала по протоколу.
– Все считают меня идиоткой. Медсёстры меня ненавидят. Доктор Розен разговаривает со мной так, будто я случайно зашла с улицы. Я не справлюсь, Груня. Наверное, мне надо вернуться в Польшу.
Аграфена сняла со стола ещё один стул, поставила напротив Анки и с облегчением на него опустилась, вытянув гудящие ноги.
«Прилечь бы», – промелькнула мысль, которой, она уверена, в эту ночь не суждено было сбыться. Несколько секунд она молча рассматривала молодого доктора, раздумывая, что и как сказать.
Ещё два года назад на месте Анки могла бы сидеть она сама.
Тогда Аграфена вышла на работу через два месяца после родов. Рожала она в том же госпитале, где должна была начинать резидентуру по внутренним болезням. Муж едва успел довезти её в последний момент, бросил машину среди карет скорой помощи, собственноручно перерезал пуповину и с чувством выполненного долга уехал домой досыпать. Штраф за неправильную парковку пришёл через неделю.
В первый день ориентации Аграфена восемь часов бегала по госпиталю с лекции на лекцию, а между ними пряталась в туалете, чтобы переодеться: организм ещё жил по расписанию кормления младенца. К вечеру молоко пропало.
Она испытала одновременно вину, облегчение и желание лечь на пол и больше никогда не вставать.
Но утром встала и снова поехала в госпиталь.
– Послушай, – начала она. – Резидентура похожа на шторм. Готовься, не готовься – всё равно накроет. Барахтаешься, глотаешь воду и думаешь, что все вокруг умеют плавать, кроме тебя. На самом деле остальные просто захлёбываются молча.
Анка вытерла лицо рукавом халата.
– Ты тоже?
– Я особенно.
Аграфена купила в автомате ещё один кофе и лимонный кекс в пластиковой упаковке. Судя по виду, кекс был старше некоторых интернов.
– Подкрепись. Сейчас я расскажу тебе несколько правил выживания.
– Их много?
– Достаточно. Если после шести правил ты всё ещё захочешь вернуться в Польшу, разрешаю.
Аграфена отщипнула кусочек кекса, поморщилась, с трудом проглотила и подвинула остатки Анке.
– Знаешь, я тоже однажды решила, что не справлюсь.
Анка подняла покрасневшие глаза.
– Второй год резидентуры. Я отвечала за кардиореанимацию, хотя до этого в ней вообще не работала. Восемь тяжёлых пациентов, ленивый интерн, который накладывал швы так, будто вышивал крестиком, и ничего не соображал. Аппараты мигали и пищали, телефоны разрывались: другие отделения, приёмный покой, лаборатория… У женщины на четвёртой койке падало давление. У мужчины на седьмой началась аритмия. Я бежала к четвёртой, замечала краем глаза монитор седьмого, бросалась назад, а тут опять звонок – нужно срочно сделать назначения для перевода пациента с острой сердечной недостаточностью. И где-то в середине этого хаоса я перестала соображать и, кажется, даже дышать.
– И что?
– Я пошла осмотреть пациента в кардиологическом отделении. Закончила, вышла в пустой коридор и поняла, что не могу заставить себя вернуться. Там было так тихо и спокойно. Я простояла, прислонившись к стене, минут пять, а мне показалось – вечность.
– Тебя нашли?
– Искать не стали. Увидели, что меня нет на посту, и старшая медсестра Джоан сразу пожаловалась главному резиденту. Медсёстры в реанимации очень опытные, знают больше, чем половина кардиологов, а тут – молодая доктор-иностранка, которая неизвестно куда исчезает.
Аграфену передёрнуло.
– До сих пор сердце колотится, как вспомню. Он посмотрел на меня так строго и устало и спросил: «Тебе вообще твоя работа нравится? Может быть, ты не хочешь быть врачом?»
Она помолчала.
– Я стояла и думала: эмиграция, экзамены, маленький ребёнок дома, бессонные ночи… Я делаю всё, что знаю и могу, а мне задают такой вопрос. Будто вся моя жизнь до этого момента ничего не значит.
– И что ты ему ответила?
– Сдержала слёзы и заверила, что хочу быть врачом и обязательно справлюсь. Соврала, в общем-то, потому что в тот момент сама ни в чём не была уверена. Но вернулась на пост с высоко поднятой головой и сжатыми зубами и постепенно действительно справилась. Перестала молча носиться по отделению, начала говорить медсёстрам, куда иду, советоваться с ними и не пытаться всё делать сама. Мы потом даже подружились. Они отправляли меня поесть и немного отдохнуть, заверяя, что пациенты под надёжным присмотром.
Под потолком тихо гудела и время от времени мигала неисправная люминесцентная лампа. Уборщик провёз мимо тележку и даже не посмотрел в их сторону. В ночном госпитале плачущий молодой врач был не более удивительным зрелищем, чем капельница.
Аграфена отодвинула стаканчик с остывшим горьким напитком.
– С тех пор я усвоила несколько вещей. Слушай и запоминай. Надеюсь, пригодится.
Она загнула палец.
– Первое. Если пациенту за восемьдесят и он выглядит совсем плохо, это ещё не значит, что он собирается немедленно умереть. Думаешь – всё. А через неделю эта бабушка уже отказывается от каши и жалуется, что её не отпускают домой, где ждёт кот. Твоё дело – поставить правильный диагноз и подобрать лечение.
– Второе. Сначала устрой пациента – добейся, чтобы его приняли туда, где за ним будут наблюдать, – а потом думай дальше. Здесь не поликлиника, времени спокойно размышлять тебе никто не даст. Будешь медлить – создашь хаос.
Аграфена загнула третий палец.
– Не лечи анализы или монитор. Лечи пациента. Однажды на обходе у мистера Харриса, поступившего с инфарктом, на мониторе запрыгали широкие комплексы. Аппарат заверещал, и я уже велела готовить дефибриллятор. И тут медсестра Линда тихо сказала:
– Доктор, на пациента посмотрите.
А он лежал в постели и дёргал электроды. Они, видите ли, чесались. Один электрод отклеился, второй болтался на густо заросшей груди, и вместе они создавали на мониторе картину неминуемой смерти.
Медсёстры похихикали, а мне было стыдно.
– Отсюда вытекает четвёртое правило, – продолжила Аграфена. – Если опытная медсестра говорит, что с пациентом что-то не так, не доказывай ей, что ты врач. Спроси, что именно её беспокоит.
– Даже если она разговаривает со мной как с умственно отсталой?
– Особенно тогда. Возможно, она со всеми резидентами так разговаривает. Это не характер, это стаж.
Аграфена машинально отправила в рот ещё кусочек кекса, поморщилась и отложила его.
– Господи! Лучше с голоду умереть. Пятое: во время остановки сердца сначала проверь собственный пульс. Иначе сама ляжешь рядом. Паника заразнее гриппа. Если врач начинает метаться, следом начинает метаться вся команда.
– А если пациент всё равно умирает?
Аграфена пожала плечами.
– Ты не Бог. Вот тебе шестое правило: у пациента болезнь, а у тебя – жизнь. Нельзя каждый раз ложиться с ним в могилу. Иначе через год лечить будет некому.
– Мистер Уилсон рассказывал мне про внука. Тот должен был завтра приехать из университета.
Аграфена печально кивнула.
– Это самое трудное. Они успевают рассказать тебе про внуков, собак, любимых писателей. А потом умирают и оставляют всё это тебе. Со временем ты научишься не забывать их, но и не уносить каждого домой.
Пейджер Анки запищал.
Она взглянула на экран и испуганно выпрямилась.
– Приёмное отделение. Новый пациент.
– Значит, перерыв окончен. Иди.
– Я не могу. У меня руки дрожат.
– Могут дрожать. Лишь бы голова работала.
Анка встала, но у дверей остановилась:
– Ты пойдёшь со мной?
– Нет, – покачала головой Аграфена. – У меня другие обязанности. Но звони, если что. Я же не сказала тебе самого главного правила.
– Какого?
– Никогда не ссорься с другими резидентами – и не останешься одна. Мы друг у друга вместо спасательных жилетов, когда забудешь всё, что я сказала. А ты обязательно забудешь.
Анка нехотя побрела в сторону приёмного отделения. Аграфена молча проводила её взглядом.
Ужасно хотелось спать. Во рту оставался мерзкий привкус пережжённого кофе и зачерствевшего кекса. Она сняла с шеи стетоскоп и помассировала затёкшие мышцы.
Когда-то она сама вошла в резидентуру с младенцем дома, пейджером на поясе и ощущением, что вот-вот утонет. Шторм с тех пор не стал тише. Просто теперь она умела держаться на воде. А иногда – подхватить того, кто захлёбывался рядом.