Зиновий Гердт

Зиновий Гердт родился 21 сентября 1916 года в Себеже — маленьком городке на Витебщине, где еврейские мальчики учили Тору и мечтали о чём-то большем, чем лавка отца. Звали его тогда Залман Афроимович Храпинович. Ничто в этом имени не предвещало того бархатного, чуть грассирующего голоса, который десятилетия спустя будут узнавать на улицах незнакомые люди. Отец его, Эфроим, был небогатым, но уважаемым человеком, приказчиком в лавке тканей, потом коммивояжёром, а в годы нэпа представлял райпотребсоюз. Мальчик писал стихи на русском и на идише, печатался в себежских газетах, выступал на литературных вечерах и играл в школьном театре. Впрочем, актёром он становиться не собирался — мечтал о лодках, о реке, о чём-то вольном, что снится подростку в захолустье.

Семья перебралась в Москву в начале тридцатых. Залман пошёл учиться на слесаря-лекальщика, работал монтёром электроподстанций в Метрострое. Молодой мастер, франтоватый, тративший почти всю зарплату на костюмы «с отливом» и лакированные штиблеты, страстный танцор и неутомимый покоритель сердец — «большего бабника в театре было не сыскать», вспоминали знавшие его тогда. И всё же что-то тянуло его на сцену. В Театре рабочей молодёжи, куда он пришёл сначала электриком, ему предложили взять псевдоним. Так Храпинович стал Гердтом — фамилия балерины Елизаветы Герд, к которой режиссёр Алексей Арбузов прибавил «т» «для солидности», а имя русифицировали.

Война перечеркнула всё. В феврале 1943 года, на подступах к Харькову, гвардии старший лейтенант Храпинович лично участвовал в разминировании минных полей, обеспечивая прорыв танков. Осколок танкового снаряда раздробил ногу. С поля боя его вынесла на себе медсестра. В госпитале он провёл около года, перенёс заражение крови и одиннадцать операций. Последнюю, одиннадцатую, делала хирург Ксения Винцентини — первая жена конструктора Королёва. Ногу спасли, но она стала на восемь сантиметров короче здоровой, и хромота осталась навсегда. Позже Валентин Гафт посвятил ему эпиграмму: «О, необыкновенный Гердт, он сохранил с поры военной…».

Именно в госпитале, лёжа на койке, он посмотрел кукольный спектакль и понял: ширма — его спасение. Так начались тридцать шесть лет в Театре кукол Сергея Образцова. Он стал конферансье Эдуардом Апломбовым в «Необыкновенном концерте» — роль, которую сыграл более пяти с половиной тысяч раз на двадцати четырёх языках мира, каждый раз адаптируя юмор под культуру той страны. Обаятельный, чуть надменный, с «глубокомысленными, феерическими комментариями» — Апломбов был визитной карточкой театра, а голос Гердта стал голосом самого театра.

Но подлинная слава пришла позже, когда ему было уже за пятьдесят. В 1968 году Михаил Швейцер снял «Золотой телёнок», и Паниковский — «вздорный старик, неталантливый сумасшедший» — вдруг оказался смешным и трогательным, одиноким во всей вселенной человеком, которого ранит буквально всё, даже прикосновение воздуха. Гердт говорил: «Мне было жалко Паниковского, и хотелось, чтобы зрители отнеслись к нему с теми же чувствами». В этот образ он вложил ту самую «жажду повторять несбыточное», которую считал склонностью к драматической игре.

Голос его — отдельная история. Им говорили Тото в «Полицейских и ворах», Витторио де Сика в «Генерале делла Ровере», Ричард Харрис в «Кромвеле». Он читал закадровый текст так, что слова становились плотью: «Фанфан-тюльпан», «Девять дней одного года», «Зигзаг удачи». Его голосом пел капитан Врунгель, говорил Михал Михалыч, объяснявший Жеглову про эру милосердия. «Прежде самого Гердта стал знаменит голос Гердта», — заметил кто-то из современников.

Он был не только актёром. Александр Ширвиндт вспоминал: «В субтильном теле жили необыкновенная музыкальность, актёрский талант, бархатный голос, необыкновенная ирония, фонтанирующее остроумие». Он писал пьесы, мастерил мебель — вся «столярка» на даче была его рук дело, за считаные минуты сколачивал скамейку у палатки, а у Татьяны в доме до сих пор хранится собранный им туалетный столик и выпиленная им лампа. Эльдар Рязанов говорил: «Зяма был очень разборчив в знакомствах. У них за столом никогда нельзя было встретить человека хоть с мало-мальски сомнительной репутацией». Петр Тодоровский рассказывал, как на съёмках «Фокусника» Гердт, уже с инфарктом, лёжа на носилках, вдруг задрал голову и тихо пошутил, продолжив их совместную импровизацию.

Его друзьями были Давид Самойлов, Булат Окуджава, Александр Володин, Исаак Шварц. «Ближайшим другом Гердта был поэт Давид Самойлов (Дэзик)». На посиделках «иногда случался такой поэтический джем-сейшн: Гердт начинал, скажем, Заболоцкого, Володин подхватывал, Рязанов продолжал…». Он сам говорил: «Я слишком рано понял, что такое настоящие стихи, и это на всю жизнь отвадило меня от привычки излагать свои суждения в стихотворной форме».

Он умел дружить и умел отдавать. «Чтобы сохранить себя, важно не фальшивить, не просить и не подлаживаться. Уметь отдавать. К примеру, ты сейчас много зарабатываешь — отдай, поделись. И не говори об этом никому». «Уметь любить чужой талант — это тоже талант», — сказал он однажды. И ещё: «Доброта — чувство воспитуемое. Помимо того, что она идёт на уровне наследственности, генетически, доброту, бесспорно, можно и нужно воспитать. Просто надо научить маленьких расставаться с любимыми вещами».

Он хромал всю жизнь. В автобиографической книге «Рыцарь совести» есть строки о стихах как интимном деле — «человек и книга, человек и поэт». Он и был таким: человек и книга, человек и поэт, человек и эпоха. Умер он в Москве 18 ноября 1996 года. Но голос его остался — в Паниковском, в Апломбове, в закадровых строках, в стихах, которые он читал так, что «за душу берет». «Жажда повторять несбыточное» — вот, пожалуй, самое точное определение того, чем он занимался всю свою жизнь, с той самой себежской окраины, где мальчик писал стихи на двух языках, до московской квартиры, где он мастерил туалетный столик и читал Пастернака, поглаживая обложку.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал