Инцидент на куче гравия

В очередной творческий вояж наш папенька-живописец умчался на перекладных в цивилизацию — добывать дефицитные кисти и высокохудожественные краски. Без этих материалов,  святые граждане на иконах категорически отказывались обретать свой первозданный вид. Я же, будучи в нежном пятилетнем возрасте, осталась на попечении маменьки, в глухой российской провинции.
Ребёнком я росла, прямо скажем, крайне любознательным, отчего просто сидеть в избе, и слушать бесконечный взрослый трёп, мне было невыносимо скучно. Дабы избавить себя от моего назойливого присутствия, маменька командировала меня в местное сельпо за ирисками «Кис-кис», ибо мои зубы, уже в ту пору находившиеся в тревожном предчувствии кариеса, решительно отказывались жить без очередной порции, поскольку именно этот сорт конфет безоговорочно преобладал в моём детском рационе.
Однако до торговой точки я не дошла по причинам сугубо альтруистического  характера. На стыке леса и речушки возвышалась монументальная куча гравия. А на самой верхотуре этой каменной горы сидел галчонок. Птенец был взъерошен, орал как дурной, и отчаянно сигнализировал миру, что его лапка и правое крыло получили серьёзные увечья.
Не успела во мне проснуться юная натуралистка, как из кустов вынырнул посторонний элемент. Это был местный кот-подранок — фасона плешивого, грязного и малокровного, но с явными амбициями молодого охотника. Данный субъект уже примерялся, как половчее сожрать пернатого инвалида детства. Моё пролетарское сердце дрогнуло. Поняв, что ириски подождут, я припустила обратно. Стремительно конфисковав у маменьки банку кислого молока, я на всех парах понеслась регулировать экосистему. План в моей голове зрел грандиозный: напоить кота до сытой меланхолии, а галчонка взять под временную опеку. Увы, на месте выяснилось, что кот переходить на молочную диету не планировал,  и уже перешёл в фазу штурма. Забыв про осторожность, я с банкой наперевес ринулась на амбразуру. Но законы физики коварно посмеялись над моим благородством. Гравий под ногами поехал, равновесие было утрачено, и я со всего маху пропахала физиономией по камням, приземлившись аккурат на стеклянную тару. Раздался хруст, банка — вдребезги, а я знатно и не очень эстетично распорола себе ладонь…
 Когда я наконец нарисовалась на пороге избы, маменькины глаза мгновенно обрели габариты чайных блюдец. Вместо благообразного дитяти с нимбом на голове и повадками Матери Терезы, пред ней предстало нечто из рассказов Эдгара По. Её дочь являла собой зрелище библейского масштаба: густо обмазанная прокисшим молоком, слезами и кровью. В левой руке мёртвой хваткой я сжимала вышеупомянутого кота, который из серо-плешивого сделался абсолютно окровавленным ( за мой счёт), из  его пасти вырывались звуки какого-то исчадия ада. А под правой мышкой у меня дурным голосом орал пострадавший пернатый.
Когда же, наконец, папенька вернулся со своими красками, в избе официально функционировал филиал полевого госпиталя. Автор этих строк сидела с перевязанной рукой, вся щека была счёсана и щедро намазана зелёнкой. У галчонка лапка была профессионально забинтована.  Кот был начисто отмыт от крови, накормлен остатками молока и жёстко морально подавлен. Галчонка маменька усердно пыталась пичкать свежими червяками, которых ей пришлось экстренно нарыть в огороде.
 Впрочем, финал у этой драмы вышел на редкость буржуазный. Полноценно летать птица так и не смогла, поэтому её оставили на попечение хозяйки дома, где мы останавливались. Галчонок оказался девочкой и вырос в огромную, холёную чёрную птицу с недюжинным интеллектом. Галя виртуозно научилась пародировать человеческую речь, доводя нас до лёгкого испуга.
Вышеупомянутый кот тоже преобразился до неузнаваемости — из плешивого задохлика он превратился в толстого, лоснящегося и невероятно ленивого домашнего тирана. Впрочем, былая спесь с него быстро слетала, стоило на горизонте появиться нашей пернатой барышне. Наша галка, как птица высокоинтеллектуальная, старую детскую обиду отнюдь не забыла. Внешне она проявляла к усатому полное дружелюбие, но за малейшую провинность включала строгого ментора. Птица усердно вбивала пушистому эгоисту в голову принципы гуманизма, регулярно отбирая у него полуживых мышей и демонстративно отпуская их на волю.
Коту пришлось  смириться.  Ибо всеобщая любимица Галя в один миг могла лишить его этой новой, прекрасной сытой жизни, которая всё же была в разы лучше, чем игра в брутального хищника на куче холодного гравия.