О вреде монументального дизайна

Жизнь в нашем донецком доме всегда протекала на стыке двух мощных культурных течений: утончённого профессорского духа и сурового крестьянского прагматизма. Дедушка, потомственный интеллигент из обедневших мелких дворян, дантист, вставлял зубы пациентам исключительно с благородной грустью. Бабушка же, происходившая из раскулаченных зажиточных крестьян, за годы замужества, конечно, чуток набралась дворянского лоска, но генетическую тягу к земле не растеряла. Прямо в центре города она железной рукой держала крепкое хозяйство: кроликов, кур и крайне сурового поросёнка. Главной же головной болью этого крепкого союза был мой батя — натура исключительно нежная: художник, мыслитель и по совместительству родной сын своих родителей. К приземлённому физическому труду он питал глубокое творческое отвращение. Зато пылал нежной страстью к портвейну, который меланхолично потягивал для стимуляции образного мышления. В один из дней бабушка, уходя на работу, решила приобщить нашего служителя муз к суровой прозе жизни. Задача была поставлена чётко: почистить курятник. Загон у птиц был наполовину открытый, огороженный сеткой-рабицей, и во время дождя выгульную площадку немилосердно заливало. Папеньке было велено вычистить грязь и посыпать землю сухим песочком с опилками, дабы несушкам было комфортно. К заданию батя подошёл творчески. То есть — предварительно приняв на грудь для амортизации суровой реальности. Как на грех, в тот день зарядил плотный, унылый дождь. Загон стремительно превращался в болото. Папенька, в чьей голове под воздействием винных паров уже вовсю шумели музы, зашел в сарай за материалом. Разумеется, сознание моего утончённого родителя в тот момент пребывало в отгуле, а строгое логическое мышление уступило место капризному художественному чутью. Из двух внешне одинаковых мешков он выбрал тот, что показался ему более концептуальным. В нём лежал свежий цемент.  Щедрой рукой творца, он густо посыпал серым порошком весь загон. Сверху всё это идеально полировал донецкий дождик. Батя критическим взглядом окинул авторскую инсталляцию, удовлетворенно икнул, поймал ментальный дзен и отбыл в объятия Морфея — обсуждать с оным концепцию монументального зодчества в условиях отдельно взятого сарая. Утром следующего дня бабушка отправилась в курятник за свежеснесённым продуктом для семейного омлета. То, что она там застала, смело сошло бы за главный экспонат на выставке авангардистов, под названием «Гротеск и безысходность». В курятнике стояла зловещая, неестественная тишина. Все до единой, куры лежали на полу в игриво-причудливых позах, и взирали на бабушку тупыми круглыми глазами. В застывших взглядах отчётливо читался вопрос Прони Прокоповны: «Как принимать??  - Сидя? - Лёжа?» Ибо встать они не могли. У них с вечера было активное дефиле по новой субстанции. За ночь папино ноу-хау дало непревзойдённый результат - к утру цемент схватился намертво. У несушек появилась эксклюзивная шарообразная  обувь, ходить в которой было решительно невозможно.
В мгновение ока, наносной интеллигентный глянец бабки улетел в астрал. Из недр её души на свободу вышли  раскулаченные предки, причём все сразу —  то ещё зрелище,  просто мечта экзорциста. Схватив первую попавшуюся тряпку, она с криком, переходящим в ультразвук, ворвалась в дом. Батя, бродивший в это время в своём сне по залам Лувра, был  возвращён в суровую реальность одним ударом бабкиной тряпки по физиономии. При этом она употребляла неприличные выражения, обзывая отца монументалистом, экспрессионистом и всякими другими «истами», коих смогла в этот яростный момент извлечь из глубин своей памяти.
Последовавший за этим забег по двору был достоин кисти древнегреческих мастеров, расписавших амфоры сюжетами Олимпийских игр. Батя в подштанниках, сверкая пятками, нарезал круги между крольчатником и сараем. Дедушка-дантист с тихим ужасом наблюдал за этим действом из окна. На третьем круге папенька поняли, что пощады не будет, закрылись в беседке, и робко взывали оттуда к гуманизму.
 Когда первый пар был выпущен, во дворе развернулась картина, достойная уже кисти передвижников. Бабушка величественно восседала под яблоней, с тазом тёплой воды и огромным разделочным ножом. Очередная несушка, намертво зажатая в её надёжных коленях, с первобытным ужасом наблюдала за лезвием. Бабушка методично и хладнокровно соскабливала цемент с птичьих конечностей. Куры не дёргались. Не моргали. Даже почти не дышали. К обеду спасательные работы завершились. После экстремального педикюра, несушки ещё долго ходили по двору странным шагом. Бабушка же, оценив масштаб разрушений, молча плюнула, и больше нашего живописца к фермерству приобщать не пыталась. А батя с чистой совестью вернулся к портвейну и холстам — подальше от греха и строительных материалов.