Увлекательные похождения кацапов в челдониях

Виктор Овсянников






УВЛЕКАТЕЛЬНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ КАЦАПОВ В ЧЕЛДОНИЯХ


(почти исторический роман)












«Челдон шапку не ломат»  (старая сибирская поговорка)





Посвящается моим детям Лизе и Даше и внукам Ване, Стёпе и Скарлетт





;



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Как могло быть или не быть на самом деле.



Было, всё было. Так или не совсем так, но давненько. Свидетели тех времён перемёрли и даже сомнительных мемуаров не удосужились оставить. Раз уж суждено нам окунуться в истоки русской Сибири, начнём, пожалуй, не с самый первых и туманных проникновений в неё жителей северных окраин Руси – поморов. Началом ползучего, но неудержимого присвоения сибирских бескрайностей будем считать – так давно принято – появлением в Сибири легендарного Ермака. С него и начнём наше не совсем историко-научное повествование.


;
Глава 1

в которой атаман-разбойник Ермак услышит от татарского мурзы много любопытного и о себе самом

* * *
Как же скучна и ленива Волга при жаркой погоде! Утомилась под палящим солнцем и уныло раскинулась в своём неспешном среднем течении между однообразных и скучных берегов. Долго пихала свои воды от холмистых верховий дальше и дальше к сухому и знойному югу. Разлилась между Горной и Луговой сторонами. Сама, того не ведая, стала преградой наступавших на левый берег степных ландшафтов с редкими дубравами и низкорослым сосняком.
Сюда не часто добирались отряды волжского казачества – вольных хозяев на нижней Волге. Побаивались близкой, уже русской Казанской крепости. Но соблазн был велик. Волга здесь – бойкий торговый путь. Есть где разгуляться ворам и разбойникам.
 
Почти пустынны пространства здешнего левого берега, Луговой стороны. До казанских предместий даже мелких селений не было. Правый берег Волги уже давно под хозяйским приглядом России. А на левом царская власть долго не могла закрепиться. Земли близ впадения Камы в Волгу были как бы ничейными – между русскими окраинами и степными кочевниками.
В стороне от царского надзора нашёл пристанище один из отрядов волжских казаков-разбойников. Промышляли мелким и крупным грабежом плывших по главному водному пути купеческих караванов. Грабили чаще умеренно, по-доброму и обоюдному согласию. По принципу «волки сыты и овцы целы». Опасались навлечь на себя жёсткие карательные меры центральных русских властей. Хотя сведения о случавшихся злоупотреблениях, бесчинствах, а порой и зверствах казаков доходили до царя. Тот, высказывая сильное недовольство, постоянно грозил расправиться с ними.
А пока казачья вольница гуляет по Волге-реке. Но уныло и скучно казаку-разбойнику на душных и пыльных берегах в жаркую летнюю пору. Как ни тешили себя, ни веселили гулящие людишки да воры – всё не в радость в таком банном пекле. А забав хватало. Жирного татарина прищучат, не желающего мирно договориться по имущественному вопросу. С его чумазыми жёнками позабавятся вволю. Случалось, у коварного жида-крымчака челн остановят, а самого на кусочки порубят с конфискацией купеческого груза.
Но всё уже не радует безмятежно, не облегчает грешную душу православного христианина. Не очень тешило и решение вечного «женского вопроса». Ни девок, ни баб, оказавшихся по своей или чей-то дури в караване, не пропускали «без должного внимания» голодавшие по женскому телу казаки.
Но чаще всё слаживали иначе и полюбовно, без принуждения и к общему благу. Местные кочевые татары и другие непоседы-передвижники навещали казаков для взаимовыгодного «товарообмена». За заморские гостинцы отдавали жён и дочерей казакам во временное пользование, к удовольствию всех участников сделки. Заодно разбавляли свою кочевую кровушку свежей казацкой.

* * *
После половины дня ленивого пути клонящееся к закату солнце нещадно пылает, обжигает, жарит и палит. Спеклись всякие мысли и жалкие желания у казачков-разбойников. Лишь их атаман крепится в раздумьях, не дающих успокоения.
«Хошь я, раб божий, рожей не красен да одёжей не шибко пригож, однако воровской вольницей сыт и блажен» – думал Ермак Тимофеевич, почивая в спасительной тени богатого атаманского шатра.
Скромничал Ермак. Выделялся лихой атаман всем обликом своим меж других казаков. Не молод уже, но лицом красив и строг, примечателен и одеждой, совсем не бедной. Темноволосый с чуть седеющими висками, «мужествен и всякой мудрости доволен, плосколиц, черн брадою и плоск, и плечист».

Устал атаман от шумной ватаги своих соратников. Отдыхал в гордом одиночестве душою и телом на исходе особенно жаркого поволжского лета. Оно ещё щедро пышет своим прощальным зноем. Калит горячими лучами ползущего к закату солнца.
После полуденного жара обленились и прочие казаки. От дневной трапезы, обильно сдобренной трофейными заморскими винами, многих сморил сон. Кто как сумел, укрылись в скупой тени невысоких утёсов волжского берега и редких пропыленных деревьев. Иные попрятались в собственных шатрах, душных и раскалённых солнцем, мало спасавших от его безжалостных лучей.
Даже лень стало грабить купцов. Дали и им передышку. Но рискнувшие плыть без надёжной охраны купеческие караваны всё же старались держаться другого берега реки и быстро миновать опасное место.

* * *
Но случилось нежданное: от близкого устья Камы, гребя против слабого здесь течения, медленно приближался к берегу небольшой чёлн. Встрепенулись казаки, стряхнули дремоту, загалдели:
– Золотая рыбка сама в руки плывет!
Но опасались хитрого подвоха. Однако поуспокоились, видя, что из челна выходят несколько безоружных людей и низко кланяются казакам.
Выступил вперёд один – особо нарядный, не слишком высокий, но крепкий. Незваный гость, как было сразу замечено бывалыми казаками, оказался татарином. Был ли он хуже или лучше других представителей татарского племени – скоро узнаем.
Почтительно снял богатую соболью шапку. Сузил глаза и растянул губы в любезной, но в меру ехидной улыбке. Поклонился и настойчиво просил свести его к атаману – дело важное есть до него.
На шум сам Ермак нехотя объявился. Глянул суровым взглядом на упрямо домогавшегося его татарина. Понял, что никакой опасности от него нет – хоть и крепок, но не чета могучему казачьему атаману. Да и сабля у Ермака на поясе с золочёной рукоятью на всякий нежданный случай.
 
Злится атаман, что пустяками тревожат. К его нраву, суровому, не радушному, добавился изнурявший и его зной:
– Пошто кликал меня, басурман!? Кое дело до меня, тварь божья? Сам, чай, не дюже знатен, да время моё бесценное тратишь! – грубо вещал Ермак строгим атаманским голосом, положив ладонь на эфес сабли. 
Татарин снова низко поклонился, улыбнулся любезнее прежнего и смиренно ответил:
– Зови, Ермачко, меня – Тимер-мурза. Родом из татарских мурз Казанского ханства. Смекаю, что ты и есть, коего атаманом Ермаком кличут. Давеча на Каме-реке сказывали, что тебя, Ермачко, бог даст встретить в сих краях…
– Нет охоты брехне твоей внимать, морда татарская! Насрать мне, кой ты и отколь будешь. На кой ляд без нужи великой меня, атамана, тревожишь? – резко прервал его Ермак. – По обличью челна зрю, чай, не с низов плывёшь, ханского добра будет ли? Поделиться с добрым казаком, поди, нечем? Коли так, ступай прочь, покуда цел! Теперича я добрый. Притомился терзать и грабить. Об тебя, поганого, персты марать не стану.
– Добра не мало есть, хошь и не ханского. – смутился мурза и склонил голову. – Будь твоя воля, не обижу, чем бог послал. Но сперва потолкуем. До тебя, Ермачко, нужа есть. А тады и порешишь со мною и с добром моим. Что есть в челне, забрать посмеешь, коль воля будет. Дары сибирские сбирал царю Иоанну. Проведает, что пограбил их, тебе же хуже. Он на тебя зело серчает.
Знал Ермак, что царь Иван не балует его большой любовью. Нелюбовь взаимной была. Но, пока он вольный казак, на что ему царская любовь?
Понизил мурза голос и почти прошептал:
–  Не сыскал ты покуда прадеда славу, колумбову. А наперёд сего, кто ведает? О делах твоих кафских потолковать желаю. Да истинных предков, грешным делом, помянуть. Царствие им небесное…  – Дрогнул мурза от тихих слов своих. Но унял страх и закончил. – Не тревожь понапрасну душу. Беды от меня не жди.

* * *
Словно горячий полуденный жар обжёг все члены Ермака, проникая до самых костей. Лицо покрылось багровыми пятнами. Чуть не зарычал от свирепого гнева. Сурово нахмурился и оставил без ответа странные слова татарина. Но, вдруг, схватил его за руку и повёл в сторону от стоявших поблизости свидетелей разговора. Зашёл в скудную тень прибрежного корявого дерева. Отогнал подальше дремавших под ним казаков.

– Не тревожься Ермачко, – повторил муза нетвёрдым голосом. – В скорости проведаешь, пошто сородича твово помянул.
Сжался Ермак, словно пружина. Лицо сильнее налилось кровью, но опять не сказал ни слова в ответ. Тихо стало кругом. Даже унылое стрекотанье кузнечиков перестало нарушало липкую тишину знойного полдня.
От вида Ермака голос мурзы дрожал ещё сильнее:
– Не серчай Ермачко. Я весь в твоей воле. Сруби грешную татарскую голову, да первее выслушай. Поведаю без утайки, но пожди срока, – не без опаски бормотал мурза.

Ещё тревожней и тише стало вокруг. Но, вдруг, в пожухлой траве разом затрещали кузнечики. В предвечернем воздухе – звонко, жарко и душно. Пахло скорой грозой.
Понял мурза, что настал роковой момент. Нужно смирить слабость свою и страх свой. Отступать поздно. Оправдываться бесполезно. Ермак не простит сказанных крамольных слов. Сейчас или никогда!
Глубоко вздохнув, ошарашил мурза Ермака каверзным вопросом:
– Кой твой государь и кой твой бог?
Снова опешил Ермак. От слов таких словно язык проглотил. Вместо ответа опять налилось кровью лицо. Кулаки сжались.
– Не мучься Ермак. Сам тебе поведаю, – прервал раскаленную тишину Тимер-мурза. – Из племени ты жидовствующих, христопродавцев, католических выкрестов. И был бог твой – наш, да не наш… Пошто молчишь? Убей поганого татарина, коли не так. Всё ведаю и скажу, аки на духу – на то чаял встречи с тобою, желая оную пуще всех радостей земных и грехов моих тяжких отпущения.

Аж почти зарычал Ермак от слов таких. Но вдруг обмяк атаман-герой, разбойник бравый и беспощадный. Только и смог прошептать сквозь скрежет зубов и дыханья жар:
– Сказывай, мурза, всё сказывай, кое ведаешь про меня! Не то умертвляю нещадно, раздавлю аки тварь мерзкую, с землей сравняю. Ни бог, ни дьявол не воспретят!

* * *
Помолчал татарин-купец, понял, что теперь спешить ни к чему и рассказ пойдет небыстрый. Никуда теперь Ермак-богатырь от него не денется, покуда не расскажет татарин всего, что знает, что сам видел да от других слышал. А чего не знает, тому бог надоумит. А чей бог – уже не важно.

– Не ведаю доподлинно, кое истинное имя твое Ермак – Ермолай ли, Евсей ли? Много сказов о сём сказывали, да не ведаю коим веру иметь. Токмо, Ермак, не погоняй. Начну издалеча, штоб тебе яснее стало.
Не в праве я, раб божий, ведать – ты ли, брат ли твой Евсей де под пытками насказывал о себе. На допросе оный беглый именем Евсей Тимофеев сын показал, де крещеный он еврей, из католиков. Да сызнова сгинул сей беглый неведомо куда.
От тайного человека получил я наказ главного царева слуги Скуратова-Бельского, по прозванию Малюта – шайтан его пестовал. Сам истинный шайтан! А наказ сей тайный – сыскивать да донести до тебя зело великую жажду Малюты послать тебя, дабы изведал ты неведомы покуда земли за Урал-камнем и дале.

Дрогнули, встрепенулись широкие плечи Ермака, но совладал собою, вида не подал, лишь сдвинул густые брови да слушать сталь прилежнее.
– Не тщусь доподлинно сказывать. Слыхали мы, что ты де итальянский католик, тайно присланный в Русь нашу через Тавриду Папой либо евойным кардиналом. Сказывали, что около ста лет тому в ту же Кафу от мора голодного де добралось семейств несколько из Генуи. В числе их и некий Готлиб Коломбо, крещеный еврей с семейством. Был из чад ево сын Тимоти – истинный отче твой, Ермолай Тимофеевич. А ты внучатый племянник великого Колумба.
Аще ведаем, Ермак, велено тебе служить богу твоему и наместнику его – Папе католическому, коего прозывают римским. Да ты горделиво возомнил, что наместник тот далече, и избрал себе волю казацкую, предался разбоям и грабежам.

Пора рассеять сомнения изумлённого читателя. Туманна история Ермака. Не счесть в ней белых пятен. Наговорил мурза много слов. Что из них правда, а что слухи да пересуды – нам уже не узнать. Потому просто вернёмся к нашим героям. Пусть сами про всё судят да решают. А мы постоим в сторонке.

* * *
Не мог стерпеть атаман таких откровений. Многие слова мурзы сильно смутили его.
– Путанно вещаешь татарин! Не твово скудного умишка дело сие. Засунь домыслы в глотку свою поганую, да аще вернее – глубже с иного края – в жопу! – воскликнул возмущённый Ермак.

Замолк мурза ненадолго. От резких слов Ермака широкое скуластое лицо покрылось мелкими каплями пота.  Перевел дух, обтёр рукавом испарину со лба и продолжил в полголоса:
– Не серчай Ермачко. Путанно вещаю, ибо много сие с чужих слов. Покуда до меня дошедши, скривиться могло. Однако же корни твои кафские и колумбовы ни крохи сумлений не внушают.

Молчал Ермак минуту-другую. Думал, что ответить на дерзкий рассказ татарина. Гневаться ли сильнее прежнего или, признав правоту его, хоть частичную, сменить гнев на милость и искать выход из затруднительного положения.
Молчал и мурза. Но, решив, что гнев Ермака утих, стал рассказывать дальше, чтобы войти в доверие сурового атамана.
– Опосля взятия Казани доблестной ратью царя Иоанна и пришествия сего града в Русь великую, порешил я служить верой и правдой государю нашему. Принял Христову веру. Однако переменчивы нравы Иоанновы. Дабы избежать царской опалы, довелось уйти в купеческое сословие. Съехал я в Касимов-град, в коем худо-бедно промышлял по купеческому делу…

Ермак слушал его в пол-уха, а сам размышлял, как быть со слишком осведомлённым татарином.
– Кратче бреши мурза! Доколь на пекле тебе внимать стану?
– Прости мою душу грешную, атаман, за речь мою. Иначе тяжко тебе разуметь. Коварен наш государь и неведом наперёд сего нам рабам грешным, – продолжал мурза. – В сию же пору, почитай лета три тому, сбирался я в великое странствие во Китай-страну по купеческому делу. Путь держал из Касимова по Оке и Волге до Астрахани. По морю Каспию и дале великим путём шёлковым...  Но сей сказ зело долог. Опосля, коль дозволишь, поведаю тебе.
– Мудрено вещаешь мурза. Брехать горазд. От меня-то что за нужа? И пошто должен миловать за крамольны речи твои и отпущать с поклажами? Доколе още терпеть словомудие твоё? – сердито отвечал Ермак.
 Помолчал немного мурза и продолжил.
– До великого государя мне надобно. В скорости поймёшь, по коему делу. Не ведаю, пособит ли теперича сродник мой касимовский хан Семеон Бекбулатович. Был он в чести у царя Иоанна, да за три лета много смениться могло. Однако зорко зрит наш бог православный. Да не покинет меня грешного. Имеется и запасный ход к государю, коли потребно станет. Ведом мне опричник бывший, конюх государев – Фетка Суря. Слыхивал я, и поныне верен да люб ему. А дело моё к государю великой важности…

* * *
Понял мурза, что Ермак немного успокоился, и можно сказать ему о самом наболевшем. О том, что привело к нему.
– Сказывал я, сколь переменчив нрав государев. Краткую добродетель сменяли ненависть и расправы пуще прежних. Божья Русь погрязла в смутах и шатаньях, изменах и клеветах, пытках и убиениях невинных.
Не токмо он виною во нраве буйном и власти душегубной. Люд Московии – подлый от века, доныне и впредь – завсегда раболепно молил его вратиться к воле жёсткой и коварной. Карай виновных и невинных – дабы токмо не покидал их, слепо преданных, убогих и жалких рабов. Вожделеют холопы рабской любовью к тиранам и душегубам, да не верует мягким и праведным. Что есть добро – не ведают. А кто ведает? Один лишь бог, да не каждого вразумит. Редок на Руси добрый человек. Посему и мы редко добры…
Прервался мурза перевести дух. Блеснули влажные глаза. Ермак только ухмыльнулся.
– Зело хворает Русь наша, почитай, без надежи вовсе, – продолжил мурза. – Потребно исцелить её, направить на путь праведный. Смирить надобно смятенного духом государя, погрузившего в кровь половину Руси. Ты ж атаман-казак, не холоп жалкий, надлежит разуметь. Спасти Россию-матушку – нужа зело велика!
Нужный путь бог правит. Бог пути кажет. Да без нас, грешных, сам бог не сладит. Пособить надобно набрать силу державную. Добром – не злом. Скрепить и расширить Руси величие! Отсель до колумбовых далей. Довелось и мне, грешному, те дали лицезреть малость. Поведаю тебе, коль пожелаешь. Есть и иная пособница в деле праведном. Вскорости о ней поведаю…

Ай да мурза! Не купец, а глашатай исторической мудрости и справедливости! Наивной? Возможно.

* * *
От горячих крамольных слов своих волновался мурза, аж снова потом прошибло. Лицо опять покрылось мелкой испариной.
Совсем озадачили Ермака страстные речи его. Вовсе не глуп атаман, но хитёр. Став во главе казачьей вольности, не часто задумывался о «высоких материях». Больше думал о простых материальных проблемах. А хитрости было не занимать. Не татарской – русской или какой ещё.
Не знал, что ответить и думал пока: «Вещай, вещай, мурза. Твоими устами да мёд пить. Мы люди простые. Свой барыш и корысть сами ведаем и сами порешаем». Но, не желая показать смущение от откровений мурзы, перевёл разговор на другое:
– Доколе будешь кривить, басурман, речами путанными! Молвишь, ты де крещеный, Иуда? Собратьев предал. Коему ж богу ты веруешь – Аллаху басурманскому либо господу нашему Иисусу Христу? Да есть ли бог в тебе, и был ли ты государевой служкой?
Лишь на миг сверкнули искры в раскосых глазах татарина, но не скрылись от Ермака. Ответ прозвучал взволнованно и резко:
– Един наш бог православный, а наместник его на земле нашей – царь Иоанн Великий! От бога отказаться – к сатане пристать. В мале бог и в велике бог!

Напряжение в каждом из них нарастало и грозило недоброй развязкой. Но тут круглолицый мурза расплылся в такой улыбке, на какую способны лишь дети татарского племени:
– Ты верно молвил, казак: государев я был человек, им и остался в душе моей грешной. Бог мой – государев бог!

Понял мурза, что в Ермаке, при его строптивости, что-то изменилось. И продолжил:
– В православной Москве нашей про подвиги твои давно ведали да изловить грозили. Но умен, хошь свиреп и коварен, наш государь Иоанн, а слуга его Малюта, хошь жесток, но хитер. И решил Малюта сослужить особую службу Расее-матушке, таясь покуда до поры от государя нашего. – сказал мурза и добавил, – Кому коли не тебе, отпрыску племя колумбова, да атаману дерзкому и удачливому покорить отныне и до веку бескрайнее царство от Югорского и Уральского Камений на восход. Докуда влачится – нам не ведомо. А то и до самых земель колумбовых. И учинить Русь нашу величайшей из государств великих и всех земель господних!
Продолжал уже спокойнее, без пафоса:
– Сказывали, Колумб жаден был да суров и беспощаден. Ты семя его. И коим станешь – на то божья и твоя воля. Однако, окромя тебя надёжи нет. А пособит в сих помыслах и в твоих грядущих деяниях сия вещица…

Мурза отступил на пару шагов и стал снимать с пояса под одеждой шаль, шёлковую, густо красную – этот цвет на Руси издавна киноварью зовётся – покрытую цветами неведомыми и узорами затейливыми.
– Бери, что тебе любо. Раздень, разуй меня, воля твоя, а шаль отдать не властен. Великому государю привезти должен. Шаль сия – дар мне от ламы из страны доселе неведомой за Камнями великими, Алтайскими, Саянскими да Байгальскими…
– На кой потребна мне шаль твоя?! – снова не выдержал Ермак.
Мурза продолжил:
– И дал сей лама из дальних мест пророчество: кой человече сбережет шаль в целости, станет властелином великой страны за Югорским и Уральским каменьями. А коль утеряет шаль, сие чудо дивное – обречет страну свою на разорение и лишения до скончания многих веков.

Не поверил Ермак странным и непонятным словам татарина, но любопытно стало:
– Кои неведомы страны? Отколь про оные разумеешь? Поди врешь, басурманское семя! Стерплю тебя малость от скуки знойной, а опосля – пеняй на себя.
Не смутился мурза и начал сказывать пока не долгую свою историю.

* * *
– Пошукали мы тебя на Волге, да времени было в обрез и в другие места надобно. Как вертался, враз и вспомнил – дело сие малютово доделать. Иначе худо мне будет и тебе несдобровать. Всех достанут, всюду сыщут.
– Припозднился мурза. Сказывали, преставился де раб божий Малюта. Лишил и тебя бремени от обузы государевой.
– И я слышал. Сказывали, погибох де воевода дворовый при штурме ливонской крепости от рук единоверцев твоих... ладно, ладно, молчу – бывших. Аще проведал я, что Малюта на смертном одре, в бреду ли, в уме ли половинном такое речил. Не пословно, а, как слышал и памятовал:
«Дело мое государево жить будет во веки многие. Ибо не мочно царю без грозы быть. Дело опричное да святое буде шириться и полниться по всея Руси, в рубежах нынешних и в грядущих.  Придут цари и уйдут цари. А подвалы мои пытошные – сто крат уширятся да углубятся. Да быть по сему во многие века на Руси!» – молвил и дух испустил…

Да, напророчили нам мурза и Малюта! Кто бы мог предполагать? Сбылось почти всё и почти так.

– Посему нам, Ермолаюшка, воли вольной не будет. Сильны, долги да беспощадны руки государевы. Всюду сыщут да покарают. Меня хилого и тебя могучего. Прими посему всё, что молвлю, аки долг пред державою, перед богом. Исполни с честью и славой. Послужи государю нашему, богу нашему и единому.
Замолк на миг мурза и продолжил:
– Коль не внял чего доселе, растолкую. Ведомо мне, что за каменьями Югорскими да Уральскими есть страна без края – Сибирское ханство великое. Много сказывал мне о нём мудрый человек, лама тибетский, даровавший шаль чудесную. Почитай, половину страны сей прошёл я в три лета до каменьев алтайских, саянских, байгальских. Поведаю после, коль велишь. Идти тебе надобно к государевым людям братьям Строгановым. Они укажут путь-дорогу. А там, как бог даст.

Снова замолк татарин. Звенящую зноем тишину нарушило далёкое, едва слышное урчание грома.
– Ты не первый христианин ступишь на землю сию, – молвил мурза. –Однакож суждена тебе богом и государем нашим особа честь – победить антихристову и идольскую власть и путь широкий на восход проторить. Русь святую продлить безмерно и величие бескрайним сделать. Суждено искупить тебе делом святым ересь братьев твоих жидовствующих, смуту новгородскую и псковскую сеявших. Сие и есть на тебе государев и божий промысл!

Внимали мы излияниям души и сердца мурзы. Странновато выглядит то, что Тимер-мурза, чистокровный татарин, проецирует право завоевания его родного Казанского ханства на все прочие территории к востоку от него. Ну, да бог с ним, не знаю которым, с нашим мурзой! Сознание человека загадочно и непредсказуемо.

Притомился мурза от речей своих. Помолчал с минуту, пот утирая. Глянул по сторонам. Знойное лето, хоть на выдохе, а жар к вечеру не спадал. Травы кругом пожухли. Воздух сухой и жгучий. Дождя давно не было. Всё живое истосковалось по влаге небесной. Даже Волга обмелела и обнажила сухие песчаные берега. Небо темнело, обещая скорою грозу в ночи грядущей.
– Коль желаешь, – продолжил мурза – могу поведать, коим путём добыл я шаль чудодейственную. Долгий будет сказ, да и ночь долга. Поведаю, дабы пуще убедить в истинной правде моей да в шали дивной чудодействии.

* * *
Смягчился суровый Ермак, хоть вида не подал. Строгость свою поумерил. Заговорил его мурза, обволок татарским обаянием. Сильно озадачил – как с ним поступить? И как самому быть? Какое принять решение?
Обуяли его сомнения. Если послушаться мурзу, поладить с царём, какая возможность появится убивать и грабить на просторах сибирских! Слышал он, что поморы и другие странники рассказывали о богатствах несметных и пушных изобилиях. Не чета этой Волге с купцами жадными и перекупщиками. Всё своими руками добыть можно.
Решил атаман слушать дальше. Иных дел не было. От своих казачков, кроме как про баб, взятых на прокат у соседей-кочевников, ничего путного не услышишь. Обрыдло всё это, а мурза сулит ему новые горизонты. Пожалуй, обдумать надо, а там видно будет.  Забурлила в нём и колумбова кровь…

Время шло к вечерней трапезе.  Повёл мурзу подальше от любопытных глаз в свой богатый шатёр. Проникся нежданным интересом к нему, ожидая нового сказа. Хоть незваный гость и татарин, но не часто такого встретишь. Слушать – не говорить. Можно стерпеть. И думать не мешает. А думать есть о чём…
Потчевал Ермак:
– Ты нынче нашему богу подвластен. Забудь заветы Корана. Кумыс в заводе не держим. Пей всласть, что бог послал – вино заморское. Вкушай вяленую кабанятину. Бог наш добрый, токмо насчёт жён поскупился. Да мы недостачу на воле наше казачьей восполняем, – хмыкнул Ермак и продолжил. – Давеча царёвы слуги полонённу басурманску княжну сплавляли в верха. Пограбил маленько и княжну приглядел. Довелось ей погостевать у меня вволю. Любы стали ей и казачки мои. По сию пору кочует по шалашам. Шалашовкой прозвали…
Икнул мурза, но смолчал. Потом, обретя дар речи, ответил:
– О скоромных яствах верно молвил, Ермак. Ныне я во христовой вере, не гнушаюсь запретным харамом. С раннего утра во рту крохи не держал.
И жадно принялся за еду.

* * *
Разбухший огненно-рыжий шар, теснимый розовой ватой облаков, отражался в темнеющей реке и клонился к горизонту. Он вот-вот зашипит, как горящая головня, брошенная в воду. По другую сторону небосвода уже грудились и темнели свинцовые тучи. С нарастающей силой налетали вихри жгучего ветра и нестерпимо горячего песка раскалённой приволжской степи. Суслики, что целыми днями стояли столбиками у своих норок, вдруг засуетились и попрятались в них.
Песок набивался в уши и скрипел на зубах потревоженных казаков, спешивших к своим убогим шатрам и шалашам. Добротный атаманский шатёр и тот дрожал от порывов ветра. Во внезапно наступившей в предчувствии разгула стихии звенящей тишине слегка погрохатывал ещё не близкий гром. Тёмное небо над степью озарялось всполохами далёких молний.
Первый настоящий гром прогремел за шатром Ермаковым. Ещё робкие, долгожданные струи небесные омыли его. Ермак с мурзой, помолившись, перекусили, изысканной атаманской снедью, да винами заморскими из разных бурдюков. Удобно уселись на мягком ковре, готовясь к долгому сказанию и слушанью.
Ветер стих. Дождь делался сильнее и гуще, пока не хлынул сплошным потоком. Он без разбора нещадно лупцевал по шатрам атаманов и убежищам прочих казаков. Громы и молнии крепчали и близились. Сотрясали всё вокруг и освещали на миг испуганную природу. А с нею перепуганных и беспомощных в своих жалких укрытиях казачков. Те лишь крестились и шептали молитвы, какие помнили. Сквозь шум дождя до атаманского шатра доносились испуганные вскрикивания «Господи помилуй!»

Мурза молчал и всем своим сжавшимся телом не выражал храбрости духа. При громких раскатах грома вздрагивал и бормотал: «Ай! Ай! Уймись шайтан треклятый! Сохрани бог!»
Ермак посмеивался, подливая в чарки крепкого вина.
– Гроза – милость божья. Казачки мои смелы токмо в кровавом бою, рубить и терзать твово брата басурмана и прочих нехристей, однакож пред силой небесною лишь твари дрожащие.

Тем временем гроза усиливалась, а внутри шатра давешнее напряжение снизилось. Гроза будет грохотать и сверкает, покуда ей не надоест; успокоится и поползёт дальше. А пока продолжала пугать ермаковских казачков и прерывать мурзу на полуслове.


;
Глава 2

в которой татарский мурза правдиво рассказывает о своих приключениях в Сибири


* * *
           Гроза разгулялась в полную силу. Частые всполохи молний сопровождались близкими раскатами грома. На мгновения освещали нутро шатра и дрожащий от грома ночной светильник. Вдруг, шум чуть стихающего ливня прервал особенно сильный и продолжительный раскат грома. Перед тем, почти в одно время, под светом небывало яркой молнии засветилось, заблестело шатровое убранство. Даже Ермак содрогнулся могучим телом, а мурза, распластавшись, плюхнул плоским лицом в мохнатый ковёр.
           Так длилось не долго. Постепенно гроза усмирялась. Молнии сверкали не так ярко, а гром делался тише. Это уже не мешало мурзе Тимеру начать свой неспешный рассказ, а лишь придало ему драматическую остроту.

            Стихия природы вторила сильным сомнениям Ермака. Думай казак, решай! На карту поставлено много. Риски велики и соблазны не малые.

Мурза стал рассказывать Ермаку удивительную историю о своих странствиях и о поисках чудодейственной шали. Тот начинал слушать его с нескрываемым любопытством и живым интересом к неведомым ему местам. Но иногда взгляд упирался в одну точку на внутренней поверхности шатра, и он погружался в свои думы.
– Внемли, Ермачко, речам моим, коль аще сумления гложут.
И начал свой долгий рассказ:

«Как поминал доселе, добрался плывучем караваном до моря-Каспия. Одолел без штормовых невзгод и перебрался на караван верблюжий. Двинулся дале по проторенной большой «шёлковой дороге», аки прозывают сей путь.
Долго ли кратко – через раз, два, три.., кажись, дён десять пути – миновали аулы и кишлаки, грады малые и грады поболе. Кой-какие базары были. Помалу наш товар на заморский меняли. Стезёй пыльной и знойной, с торговлей попутной, меж других караванов – достигли, хошь не скоро, каменна града Самарканда. Стали большим привалом опочивать в караван-сарае.
 
Чуден град Самарканд! Ай, дивны в оном медресе да мечети!
 Град сей зело велик, сплошь покрыт без окон да из глины избами, да заборами с ходами узкими. Где шире, там арыки вырыты, да зело вонючи. Дожди редки в сею пору, арыки помоями полнятся. Кабы не зловонность сия, не было б места краше. Базары богаты, было чем отовариться. Там и сям чайханы прохладные в местах мало-мальски тенистых. Торговали в сих краях и живым товаром – молодцами крепкими и девками красными. Девки да бабы вовсе нагие, чуть прикрытые по низ животов. Будь я в прежней вере, ладных баб себе бы набрал. Одна дивно красна была! Ай, ай! Очи черны, ланиты румяны, ягодицы белы! Коих купить надумали, щупали мужики в разных дивных да укромных местах… Да мы не по сей части были».

Любопытно стало Ермаку. Слушал, не прерывая.
Помолчал мурза недолго, вспоминая самые яркие, волнующие его мужскую душу и тело моменты. Даже суровый Ермак ухмыльнулся. 
«…Покинули сей славный град. День за днём, вёрст по полсотни двигались по степям да пустыням, от одного оазиса к иному, покуда не достигли страны Кашгарии.
Путь лежал меж градами большими и малыми, дай бог памяти, да не упомнил прозвания. Племена в сих краях воинственны, враждуют меж собой, служат разным богам. Братья мои по крови, мусульмане, часто воюют с тибетскими да монгольскими буддистами, с иными идолам поклонниками. Проникли и христиане да кой-где закрепились.
В сей сумятице, случалось, доставалось и нашим караванам купеческим, да, хвала всевышнему – нам и прочим было чем оборониться. Сказывали, ране Кашгария де процветала и богатела, да войны религиозные, распри кровавые вскорости привели в упадок, коему и я был свидетель. Торговали мало, и мы не задержались.

На исходе третьего месяца перешли рубежи с Китай-страной и вошли в град Хами. Град обширный, да почитай сплошь тенистый сад – чудный оазис средь степей и пустынь. Под густою листвою ив плакучих, тополей, шелковичных и иных дивных дерев – под зеленым шатром лепились мелки домишки из сырого кирпича, в коих жизнь текла в покое и мире.
Люди, исконные, коих осталось не мало, там всё боле идолопоклонники и вещают особым языком. Землепашеством живы. Еды и питья изобилие. Хлеб торгуют странникам прохожим.
Сказывали иные купцы, правду ли нет – гостям чужеродным завсегда зело рады. Бабам де приказ дают сполнять желания и прихоти. Сами покинут их, якобы по делу, и дён два-три в избы не ходят. А гости, что пожелают, то и творят с бабами. Да бабы те красны и веселы, приохотились себя и гостей потешить. Самому спытать не довелось – не до сего было…»
– Ты про Сибирию сказывай, в кою путь мне сулишь.
– Погоди мало, сему свой срок, – сказал и продолжил рассказ.

«Тяжко захворали два мои человека – заразы кругом зело много и от жару зело множится. Целебные снадобья не пособляли. Караван возрос, да рук не довольно стало. Потребно подмогу искать. Прослышал о торговле рабами. Сыскал дом с живым товаром.
Купил не зело дорого раба пригожего. Бады-Сагааном звали, с севера из страны Тубы. Владатель рабов много просил, да я сторговался. Страна Туба бывшая ордынская. Орды многие лета не стало. Рабство не единожды отменяли. Да обычаи кое-где блюлись – больно велика охота сработать лёгкий куш, живым товаром торгуючи.
Посредством толмача сказывал Бады о сей стране. Вскорости он мало-помалу по-нашему кумекать стал.
Сказывал о богатом мягкой рухлядью крае – горностай белоснежный, куница, рысь, соболь. Захаживал в оную страну и чудо-соболь, от ярко черного до золотистого цвета, коего кличут баргузинским с северного моря Байгал. Сказывал, мол, обитают в сих краях особы ламы с Тибета. Много мудростей и тайн ведают, да не всем открывают. Ему, охотнику дикому, не довелось изведать. И добавил: идти в сей край надобно на северо-восток из места, в коем мы теперича. Жилья де и вмале не встретишь, токмо кочевья и стойбища».

Загорелись глаза Ермака.
– Мягкой рухляди не малое число?
– И то верно – не малое.
«Меня, грешным делом, любопытство обуяло и мягкой рухлядью прельстило. Ночь вовсе очей не сомкнул, ворочался, думавши. Решил, по сему и быть и перекроить наново планы мои. Всякий предполагает, однако бог располагает».
– Сие и есть Сибирия? – спросил Ермак.
– Почитай, още далече станет.

* * *
На том прервался мурза ненадолго дух перевести. Дождь за шатром затих, лишь лёгкий шелест стекавших по шатру струй нарушал тишину шедшей к концу ночи. Тихо стало в лагере Ермака. Перепуганные грозой казаки – и те обрели предутренний покой. Лишь нарушали его богатырским храпом.
Ничто впредь не прерывало плавную, чуть нараспев, речь мурзы. Разомлел он от вина сладкого и кушанья жирного, но держался и продолжал:
«Поутру порушил караван. Большу часть с товарами заморскими, с здравыми и хворыми провожатыми повернул взад. Велел идти тем же путём на Русь-матушку. Сам со товарищи дале путь держал. Оставил при себе пол дюжины самых верных и крепких человеков с рабом, купленным, да с сыном моим, Киримом. Крепче вооружился добрыми ружьишками. Запасов съестных взяли не шибко много – муки мешок, соли да по мелочи – кормиться будем ловом дичи и рыбой. Водителем стал новый слуга – дорогу к отчизне он запечатлел, когда в рабство гнали. Прикупили коней, в пешей ходьбе правды нет.
Дале на восход пролегла страна Китай. Також к восходу, да ближе к северу – страна Монголия. За сей още к северу – неведома страна Туба. К оной надобно и путь держать. Помолились господу нашему Иисусу Христу да Аллаху – и в путь дальний.
Сперва шли степями пустынными с пожухшим к скорой осени разнотравьем. Наперёд ужо зримей явились отроги гор Алтайских. Свежей травы коням мало. Вскорости вступили в среднегорье. Воздух делался свежее, трава зеленее».

Мурза встрепенулся, словно стряхивая с себя такой желанный, но недоступный сон. От вина крепкого, вкусного и вольного, разомлел малость.
– Пошто жмёшься, мурза? Выдь наружу, слей напрягу – полегчает.
Протёр тот ладонью глаза, вышел по спешной нужде, глотнул свежего от прошедшей грозы воздуха, вернулся и продолжил:
«Идти до страны Тубы потребно, почитай, тыщу вёрст, путями промеж гор да тропами.
Дня два шли плоскими долинами с болотами и озёрами. Много в сих краях ведомых зверей: лисы, волки, косули, козы дикие, зайцы. Охотничали не мало – Бады умельцем великим проявился.
Вошли в невысок хребет – отроги алтайского камени. Дён пару дюжин шли. Своротили к восходу и вышли к великой гряде каменной. Пересекли оную, идучи к северу, и открылись дали дальние страны Тубы.
Ух! Дивна даль сия!»

* * *
Затих мурза, вспомнив минувшие долгие странствия и предстоящие, не менее долгие. Но продолжал:
«Воспрянул водитель наш. Почуял отчизну, по коей долго тосковал. Дошли вскорости до речки Чаа-Холь, впадавшую в реку, зело велику – Улуг-Хем . Стали на большой привал.
Осень в разгар вошла. Степи вовсе пожелтели, травы увяли, ночными морозцами тронуты. За Улуг-Хемом даль широкая гор Саянских. Вершины, дальние и ближние, вовсе побелели, оснежились.  
 Да дела наши сами обернулись и сладились. Вовсе близ от постоя оказался вертеп невелик, дира в камени, при коей обитали ламы тибетские. В вертепе зело малый молельный храм буддистский.  По обе стороны от входа выбиты два каменных болвана мужеска полу, стоящие при саблех. За оными иные болваны, стоячие и сидячие. Молельный барабан и древние письмена в коробах…»
– Да где ж твоя Сибирия? – не выдержал Ермак. – Доколе ждать?
– Не гневися атаман. На ейном южном рубеже оказалися.

Строгий читатель в праве усомниться в правдивости занятных рассказах мурзы. Что он обо всём напридумывал? Трудно сказать – так ли это. Однако можно возразить. Эту пещеру мы ещё увидим лет через сто, даже больше. Тогда сможем разглядеть её подробнее и узнаем, что станет с ней.

* * *
«Бады свёл нас с ламами, коих было числом двое. На наречии евойном втолковал, кои мы и пошто сюда явилися. Уверовав в намеренья наши добрые, прониклись ламы доверием.
Поведали нам, де по Урянхаю – так сей край още кличут – и степной Тубе буддийские монастыри ныне строят не малым числом. Уйдут рано ли поздно в сии храмы они, ибо в их краях тревожно стало. Чаа-хольская пещера-вертеп буде не потребна им. Дале поведал лама иную историю.
Ламы по-нашему не вещали. Их речения нам водитель толковал. Сказываю, как упомнил:
«Были с нами още двое лам, один – наипервейший и наимудрейший. Такую силу мы не имаем. Проведал оный, де в дальней стране Бурятии стал насаждаться буддизм тибетский, да с немалыми препонами. Крепко в Бурятии шаманство дикое и зело противилось новой вере. Кличут сих шаманов шайтанщиками. Порешил главный лама великий подвиг свершить для скрепления истинной веры в северной стране. Отправился с иным ламой в путь неблизкий, в страну дальнюю. Бог в оном подвиге подмогой стал. Путь держали на север Бурятии, в коей правило шаманство. К священной шаманской горе Асектамур – по ихнему чёрной, чёртовой горе – возле коей намерились поставить монастырь праведный. Сбирал он в дальний путь реликвии – опоры нашей святости.
Худо стало без оного. Нынче по сим местам всё боле разного люда, враждуют меж собой, да и нам тревожно сделалось. Почтения к нашей вере не стало. Не ровен час, погонят отсель. Ныне реже и с большими тяготами доходят до нас иные младые ламы, на подмогу и смену нам, старым и дряхлым. Не ведаю, долго ли усидим, веру нашу хранить сумеючи».
Много вещал лама о тяготах своих.

  Открылся и я ламам, де сами мы из страны великой да дальней. Радеем душой и сердцем о многих бедах и невзгодах неправедных, царящих в оной. Зело уповаем на подмогу лам святых в избавлении от горестей. Готовы на подвиги и тяготы. Слёзно молил ламу о милости великой – пособить сему да указать путь в страну дальнюю, в кою лама их, наипервейший и наимудрейший, свой путь направил, дабы и он пособил нам, чем сумеет».

Ай да мурза! Не забывал о нуждах матушки России. Оказался настоящим патриотом. Не на словах, не по месту рождения и жительства. Не одними словами, но делами насаждать и взращивать патриотиэм. Не в дурмане «патриотическом», а в трезвом сознании. Но правильнее сказать – патриот Московии в границах Великой Тартарии . Змечтательные прожекты масштаба Владимира Жириновского !

 «Посовещались ламы меж собой, поразмыслили и поведали нам: «Ламы оные ушли далече. Кой-какие направления укажем. Идти надобно долблёнками супротив течения. В скорости на Улуг-Хеме зело большой порог, но проходимый по высокой воде у берега. А дале по большему истоку Улуг-Хема – Бий-Хему и реке Канзаре тяжких порогов не будет, окромя водопада великого. Аки ламы шли далее, не ведаем. Путь держать надобно к северу, к перевалам саянским и рекам за оными, а дале к Байгал-морю и святой горе Асектамур. Путь неблизкий и тяжкий, однако к зиме грядущей, опосля сей, верно, достигните. Ежели сумеете, наипервейший лама вам пособит».
Замолк лама да зело обнадёжил. Решено быть по сему.

Дело к зиме шло. Зимы в краях сих дюже лютые. Но деваться некуда. Надобно к зиме обустроиться. Отдали местным пастухам коней. Тубинец Бады пособил привлечь на подмогу соплеменников. Леса доброго близ не водилося. Стали добывать топляк на постройку зимовья. Сгодились тополя и прибрежный ольшаник, сушняк к костру и очагу. Утеплили немудрёный сруб и крышу сухой травою, очаг сложили из каменьев и глины. Наловили поболе тайменя и хариуса, засолили, накоптили. Пастухи пособили вяленым мясом, диким луком и прочими яствами, тёплой одёжей и сапогами добрыми на меху. Обещали к весне изготовить у родичей в тайге лодки-долблёнки. Лёгкие да по мелководью зело ходкие в грядущем пути по саянским и иным рекам. У оных же добыли за зиму, сколь смогли, пушнины нашему купеческому каравану. Опосля дали нам иного водителя и толмача, родом с Бурятии. Он давно чаял вертаться в отечество…»
– Да много ли дали мягкой рухляди? – перебил Ермак рассказчика. – Сказывал, дивны меха сии.
– Ах! Токмо начали мы сбирать сию благодать. Будет зело много по всей Сибири. Ай, дивна сия! Ах! Ах! Нынче чёлн наш оной полнится.
Удивился Ермак и о чём-то задумался, почти не слушая татарина.

* * *
«В хлопотах и заботах минули конец осени и начало зимы. До весны недалече стало. Дождались большой воды и начали путь, аки указал лама. Бичевой миновали велик порог на Бий-Хеме. Свернули по леву руку в Канзару-реку.
Сия Канзара широка да зело дивна в изумруде лесных берегов с горными далями! Течение не шибко трудное для хода долблёнок. Перемежалась широкими и долгими плёсами. Порожки редки и не велики. Горные брега по малу сходились. Путь не тяжкий, покуда не явился нам водопад. Зело широкий да высотой в пять саженей. Надобно стало тянуть лодки берегом и плыть дале до великих горных озёр. Под водопадом хариуса наловили и накоптили немеряно.
Уф! Красот сих зреть ране не доводилось, да самые дива ждали вскорости».

Замолк мурза ненадолго. Погрузился в приятные воспоминания, устав от долгого своего рассказа. Притомился, видимо, и Ермак-богатырь, в ночи бессонной мурзу слушая, но вида не подал. Интерес к странам неведомым и приключениям мурзы у него не иссяк, а лишь усилился. Особенно, о дивной пушнине думая.

Наверное, притомился и ты, дорогой читатель. Дай бог тебе терпения, как хватало его Ермаку.
 Остатки дождя ещё висели в светлеющей ночи. Сквозь неплотные стыки шатра стал проникать робкий и зыбкий свет грядущего утра. Проникали и свежие струи воздуха, промытого грозой и прохладой ночи. С щебетанием просыпалось степное птичье племя, ожившее после долгих знойных дней.

Рассказ мурзы предстоял ещё долгий со многими приключениями на его длинном пути. Вдохнув глубоко, он продолжил:
«Озёра, горные и немалые, не заставили долго ждать. Вошли в первое – Дотот. Плыли озером с дивными видами на горы высокие да лесистые. Стали постоем на светлом мысу при впадении Дотот-реки.
Проведали по оной путь дале до зело великого водопада, саженей в десять, за коем тянулся на две версты глубоко ущелье с крутыми стенами над ревущей водою. Абау! Диво-дивное!
За сим ущельем и вовсе чудный водопад о трёх могучих струях, саженей в двадцать ростом. И-и-и! Охо! Шап!»

Снова помолчал мурза, окунувшись в яркие воспоминания и набирая силы для дальнейшего рассказа. 

* * *
«Передохнув день да сил набрамши, пошли в тяжкий путь. Опосля долгих обносов водопадов учинили днёвку для роздыха. Дале великих препон не было. Пороги и шиверы, немногим числом, шли бичевой либо обносами не шибко великими.
Вёрст сорок, а то и боле плыли до горного перевала. По перевалу шли озерцами, ручьями мелкими, мхами и болотами. Волок долгий и тяжкий вели. Путь на полярну-звезду держали. После перевала шли речками, мелкими да шиверистыми.
 
Спускались Кадрос-рекой. Из Кадроса вышли в Кара-Бурень – приток большой Уды-реки. Всё бы славно идти течением, да с товарищем нашим велика беда стряслась. Шайтан попутал плыть большей струёй. Выпал он из долблёнки на коварном пороге. Утянуло в стремнины. Не сыскали. Осталось нас шесть душ, со мною и с сыном моим Киримом.

Из реки Уды вошли в иную реку Селенгу. Отсель путь, не близкий и не скорый к Байгал-морю. Явились в страну Бурятию. Люди в оной больше мирные. Встречали без вражды, и мы помалу вели дела купеческие.
Не шибко скоро, однако вошли в Байгал. Брега по сей стороне не горные, да простор от оных без края. На Байгал-море о ламах наслышаны. Северную сторону моря, по кой селились боле тунгусы, прозывали «ламой». Сие боле уверило нас в пути верном. Тунгусы да буряты и дале путь указывали».

* * *
«Лето к исходу шло. Ласкало днями тёплыми и видами Байгал-моря прелестными. Плыли к северу. Брега стали быть круче, лесистее. У Баргузин-реки пожили. С охотчими людьми торг наладили. Соболей баргузинских, зело дивных, сторговали немерено…»

При последних словах заволновался Ермак, но вида не подал.

«Отсель велено плыть дале к северу. После Верхней Анги-реки велено сыскать устье реки иной, поменьше, коя зело студёная. Вверх по оной путь держать. Великого старого шамана и новых лам здесь все ведают.
Шли от северной макушки Байгала по реке, кою звали по-ихнему «Студёной». В западну сторону долго путь держали. Отодвинулись от Байгала. Река пошла густою хвойной тайгой.

Шли вверх по реке долго, дён с дюжину. Боле бичевой да волоком. Добрались до указанного тунгусами и бурятами места. Дале надоть было пешим ходом и волоком некрутым вверх идти, покуда не явилось взорам дивно озеро, аки зеркало ясное в изумрудной горной стране. За высоким таёжным склоном, узрели мы высоку шаман-гору, долго жданный Асектамур.
Буряты, охотчие да кочевые, указали путь, коим идти к подножью горы. Сперва озёрной водой, а опосля вытекающей речкой до знакового места с пологой дорогой к горе.

Передохнули дён два у озера – зело притомились по перекатам студёной реки да волоку к озеру. Цель близка была – пустились в путь к заветной горе Асектамур. Плыли по узкой речке. Брега стали болотными да равнинными. Гора-призрак являлась то с одной, то с иной стороны, держа нас в объятиях крепких.
Доплыли до указанного места, коего не заметить не можно было. Близ утоптанной дороги – невысоки камены курганчики. Прозывали их «обо». Идучи к святым местам, паломники оставляли каменный вклад на сим месте в честь духов, сберегавших стойбища и улусы. Так оные курганы взросли.
Долблёнки с лишним грузом пристроили под пригляд бурятского стойбища. Пешими налегке направились к ламам. Дорога была не долгой. Наступала осень, да в подгорье высоком – весна. Прошедши нижнюю тайгу и стланик кедровый, ступили на луга дивные, ярко зелены с разноцветьем пёстрым и малыми озерцами лазуревыми. Охо! Шап! Асектамур-гора совсем рядом явилась, сокрыв собою солнце вечернее…»
 
* * *
Встрепенулся Ермак. Скинул подступавшую дрёму:
– Доколе внимать, кои препоны да реки-горы велики и малы одолевал? Дождусь ли про шаль чудодейственную? Да про то, аки идти мне след за Урал-камень?
– Ужо, ужо, Ермак. Дай срок. Ныне проведаешь.

«Зело велика и крута Асектамур-гора. По оной водопады мелкие струились. В гроте глубоком узрели монастырь новый. Не шибко велик, не ярок, да красен узорами и резьбою затейливой, доселе не виданной. При входе барабан молильный, крутя кой, всяк паломник молился по-ихнему.  Недалече юрта шамана виднелась.
Навстречу гостям вышли два ламы. Один в годах преклонных, иной моложе. Одеты в темно-червоные пелерины китайской парчи, без рукавов. Поверх светлые, широкие шали, с концами за спину. Встретили приветливо. Видать, слух дошёл тайгой окрестной о приближении нашем. Разместили для роздыха в приделе монастырском. До утра тревожить не стали.

Поутру накормили нас, чем ихний бог послал. Яства не зело затейливые, однако сытные. Всё боле из злаков, семена коих и овощей с собой из тубинских степей взяли. Горный лук и грибы не приняты у оных, да особо привередничать не можно было. Молоко, кое паломники из близких улусов приносили и мясного кой-чего. Сами не промышляли по вере их. Рыбалили мало, да рыбу боле от паломников едали. Буряты и тунгусы многажды навещали. У лам лечебных снадобий зело много, от хворей спасали. Шаману доверия меньше стало.
Однова довелось на шамановы дела глянуть. Камланьем зовутся. Дозволь, Ермак, вкратце о сем поведать.

Чуть не каждый вечер с уходом солнца слышали и видели недалече огня мелькание, гласы и шумы. Думали, не иначе шайтан балует. Забывать стал о своей христианской вере. «Кит, Шайтан! Алла; ярд;м бирсен!» Изыди шайтан! Помоги Аллах!
Втолковали мне, что сие гуляние у шатра шамана. Во един раз к ночи подкрался к шатру, из коего ярок свет шёл. Нашедши щель в шатре, взирать стал на диво дивное. Небогату утварь озарял очага костер. Супротив входа – велик бубен. По обе стороны висели малые идолы в лохматой одёже. Поодаль – колотушка. Шапка шамана обшита червоным тканием и пташьими перьями. На ткании вышит человечий лик с очами, носом, устами и ушами. Кафтан украсен человечьем же скелетом и червоным тканием. На плечех – пташьи перья. Пришиты тако же шкуры белки, колонка, утиные, да образы змий с отворёнными червоными устами.
Когда извне вовсе полегла тьма, начал шаман камлание. Прижамши бубен, сел на пол хребтом к очагу, затворив очи да не громко и не спешно спеваючи. Опосля растолковал наш водитель и толмач – призывал духов пособников. Всё шибче вдаряя в бубен, сзывал он зверей и птах, громогласно воскричал и каркал по вороньему. Увещевал духов злых. Прикрывался бубном, аки щитом, и гоняючи за оными. Закликал пособников, дабы пришли с подмогою. Очи держал затворёнными.
Настигнул злого духа и, топтаючи, одержал перемогу над оным.

Однако, не доглядел исхода камлания. Узрели меня шамановы человеки. Вертался по скорому в ламский монастырь».

* * *
Мурза продолжил рассказ:
«Вскорости поведал ламам, кои мы и отколь, и о бедах наших. Поведал, аки Русь наша погрязла в распрях и в жертвах великих, жестоких и немилосердных. Царь наш де шибко лютый. Пришли, мол, за советом и подмогой в делах праведных. На кои вся надёжа наша.
Ламы, зело сочувствуя, внимали речам моим. Опосля сказа моего, сулили ламы благословить нас на дела богоугодные и молиться за нас по-своему. Вручили нам тонкие, шелковы шали, кои дарят токмо зело почетным гостям. Однако про волшебну шаль ламы не сказывали…»

– А коим же разом ты шаль чудодейственную добыл? – Прервал Ермак мурзу. – Поди, она ламам самим потребна.
 – Не было бы щастья, да беда пособила. Слушай дале.

«Зимовать ламы у них велели. Потребным хозяйством и подмогой обеспечили. Поживать стали семьёй единой в ладу с ними до исхода зимних стуж. Однако внезапно беда грянула, отколь не ждали.
Младшего из лам задрал шатун-медведь, покуда тот за дровами ходил. Коварный ли шаман накликал – бог весть. Коли где по зиме голодный шатун объявился, сберечься не можно – хитёр и коварен.
Погоревали мы со старшим ламой, да жить дале надобно. Пособлять старику боле стали, особливо сын мой Кирим – жалостным и заботливым взрастил его, и к делам ламским любопытство имел.
 
Вскорь лама поведал с грустью великой, трепеща всем телом, о нуждах своих:
– Зело стар стал, не совладать единым. Шаман треклятый одолеет. Подмоги ниотколь нет. Уйдёшь ты, мурза, со товарищи, помирать стану, дело святое и правое оставить не на кого.
Очи у ламы заблестели, да слёз не было.
  Призадумался я, не знамо коим образом пособить благодетелю нашему. Да тут мой Кирим встрял:
– Дозволь, отче, остаться. Делам праведным пособлять стану. Вера сия шибко люба мне.
Проступили слёзы у меня, да возразить не решился. Не чаял посеять и малой толики добра, сколь взошло в чаде моём.  Благословил его и грусть свою отеческую смирил. Знать, богам, уж не ведаю коим, эдак угодно. Стал Кирим още боле ламе помогать и ученью ламскому внимать…»

Очень трогательно! Навсегда с сыном расстаться, возможно, единственным – не многие на такое способны. Не знаю, как у татар, а мне, русскому, этого не понять.

* * *
«Путь до изб наших, о коих ужо давно чаяли, надлежал быть зело дальним. С осени и зимой долгой сбираться стали. Припаса в путь наготовили. К концу грядущего лета надо бы до своих добраться. Зимовать вдругорядь в тайге мочи не было. Посему решено было идти поране. К долблёнкам полозья приладили, себе лыжи снарядили и снегоступы. Груза не много было, почитай токмо мягкая рухлядь, натоваренная, и иного по мелочи. За зиму мясца наготовили, рыбы с осени наловили. Лама тож припасом пособил…»
– Об шали, об шали вещай! Доколе ждать! – воскликнул недовольный Ермак.

Давай, мурза, покороче, ближе к делу! Такой долгий рассказ утомит любого, не только Ермака.

«Аки прощаться стали, лама в благодарности за сына и дела наши праведные вынес шаль, на диво пригожую, цвета киноварь с кистями белыми и с цветами лиловыми яркими. Шаль, кою ты, Ермак, при мне давеча видел. Поведал о чудесах её дивных. Молвил: «Дело свое мы наладили, с божьей помощью да с сыном твоим. Тебе, мурза, нужнее станет. Страну твою страдальную от многих невзгод спасёт». По-своему благословил в путь дальний и ушёл молча с Киримом в келью.

Вышли с Асектамура в начале марта, покуда морозы держались. Где по снегу, где по льду тянули долблёнки. Обратно надобно было изнова идти по Байгалу. Решили короче путь держать, идти иным брегом, нежели шли ране.
По льду байгальскому, на диво гладкому, долблёнки тянули, аки по маслу. Миновали велик остров Ольхон. Брега таёжные стали выше и круче. К апрелю пришли к месту выпада из Байгала Анга-реки. Шли сперва льдом и торосами, а после по большой воде, меж льда, плывущего вниз течением. Шибко шли, вёрст по сто на день. Поспешали, сколь мочи было. Минули обносом большой и крутой порог – Падуном прозвали – дале особых препон не было.
Вошли в велику реку – Енэсий. Скорым течением дошли до притока Кас. Надоть было путь к западу держать. Дале тяжелее шли, супротив хода воды. В трудах тяжких да в поту праведном добрались до ручьёв, с перевала текших. Дотянули лодки до озёр верховых, из коих спускались речками малыми и поболе в сторону великой Оби-реки. Однако, вёрст с полсотни надоть было плыть протоками и перекатами мелкими. Поспешали, сколь могли, да не всё гладко вышло…»

* * *
Дождь в стане Ермака давно кончился, исчерпав последние тучи небесные. Свежий волжский ветерок развеял их остатки. Птичье племя защебетало громче и нахальнее. Солнце, большое и алое, словно нехотя после долгого сна, выползало над широкой степью. Озаряло всё ярче начало нового дня, прозрачного и свежего, полного радужных надежд и сомнений.

Рассказ мурзы близился к концу. Сонливость прошла. Продолжал уже твёрдым голосом:
«Худо-бедно добрались до болот приобских. Осталось токмо дойти до Югорских гор, а там, почитай, уже Русь. Да не просто было. Нынче Кучум расширил своё царствие. Хошь незряч он, да руки долгие. Шли потаённо, поспешая течением вниз по Оби-реке. Поболе ночью, благо помех на реке меньше. Да не убереглись от подвластных Кучуму человеков. Товарища нашего вражья стрела сразила. Кровью истёк, пришлось схоронить по скорому.

Боле тыщи вёрст Обью сплавлялись, покуда не достигли поселений, в коих поморы издавна жили. Указали неблизкий путь по притокам Оби к Югорским горам, пособили, чем могли.
Лето в разгаре, да до Камы реки надоть вёрст пятьсот одолеть. Поспешали, сколь мочи было, сперва до перевала Югорского, а дале истоками камскими. Пособляли югорцы тамошние за невеликую часть даров купеческих. Где человечьей силою, где оленей в долблёнки впрягали. На большой камской воде долблёнки на чёлн поменяли и к тебе, Ермак, на Волгу добрались».

* * *
 – Вот и весь мой сказ. Узрел ты, в кои края дивные да бескрайние идти надоть? Коль решишься, осилишь с божьей помощью. Далече дойдёшь, близко ли – не ведаю. На всё воля божья. Но путь матушке-Руси проторишь. Долг сей перед нею сполнишь. И шаль пущай в руках государевых тебе в подмогу станет.

Не сразу ответил Ермак в раздумьях своих:
– Сказывай мурза, аки на духу, кою корысть имеешь меня за Урал-камень спровадить? Не шибко верую в иное хотенье, окромя корысти твоей басурманской. Благими намереньями многих дел не сладишь. Врать станешь – погоню прочь и обухом сабли исполосую.
–- Христом богом клянусь, Ермачко! Об расейской державе пекусь, – потупив глаза, бормотал мурза. – Но коли жаждешь об ином проведать, ****ословить не стану. Токмо преж ответствуй и мне честь по чести. Пошто теснишь да терзаешь крымчакских купцов? Сказывали мне, ни единого не пропустишь мимо стана казацкого. Добром ихним, аки своим пользуешь. Словно не едина ваша кровь иудейская.
Крякнул Ермак, но коли такой разговор пошёл – правдой за правду – пришлось отвечать.
– Ведаешь ли мурза, что жиды-крымчаки почитали себя истинными иудеями в Тавриде. Не поладили с генуэзскими евреями и шибко теснили. Особливо коих прозывали католическими выкрестами, променявшими иудейство на веру Христову, аки отче мой Тимоти Коломбо.
Посему и ушёл с Тавриды. А боле тебе знать негоже. И всяки домыслия оставь. Настал твой черед ответ держать, хитрожопый! – грозно зарычал Ермак. – Сказывай покуда цел!
Заёрзал мурза, но деваться некуда:
– Твоя правда Ермачка. Без хитрости и мир не в радость. Теперича без корысти токмо чёрствый хлеб без соли жевать станешь. Помнится, в прошлом лете, когда путь держал в края дальние, шибко жалились на тебя проезжие крымчаки. Щедры дары сулили, коли пособлю усмирить тебя, а ещё пуще – спровадить с Волги-реки. Обещать не смел, да зело обильны дары сулили. Грешным делом, не посмел отказ дать, коли в силах моих станет.
Тепереча ты всё ведаешь, – закончил своё признание мурза и добавил, – сам порешай. Воля твоя. Попомни слово моё, Ермачка. Вскорости потеснят отсель вольных казаков царёвы слуги…

Это предсказание Мурзы сбудется и явится одной из причин ухода Ермака с Волги на Урал. В августе 1577 года отряд Ермака под угрозой пришествия царских войск покинет Волгу.

Призадумался Ермак. Терпел он долгие сказки татарина, но терзали иные мысли. Не шли из головы откровения мурзы о его, Ермаке, прошлом и тайне происхождения. Что, если получат они огласку? Какие напасти обрушатся на него? Как быть со всем этим тяжким грузом?
 Убить безоружного и любезного с ним татарина? И концы в Волгу! Забрать чёлн, полный мягкой рухлядью? Было много свидетелей. Пойдут разные подозрения и пересуды. Хитрый мурза мог это предвидеть, доверить страшную тайну ещё кому, на случай его гибели. Тайна раскроется и обернётся для Ермака самым нежелательным образом. Вдруг, его сказка про шаль не бредовый вымысел, и она бережёт татарина? Что тогда станет с самим Ермаком?
Нет! Лучше поступить иначе. Взять с татарина смертную клятву молчания. Внять его советам. Сделать своим союзником и заступником перед грозным царём. Это может очень пригодиться – тот на Ермака давно зуб точит и только ждёт момента для суровой расправы.

Не определился Ермак окончательно, но решил пока не перечить мурзе. Не повредит:
– Тернистый путь сулишь для меня татарин. Да коли богу угодно, противничать мне грешному не след. Дозволь напоследок к челу приложить волшбу шаль. Бог весть, пожалуй, и мне, рабу божьему, не во вред станет.
Приложился Ермак к шали, а на прощанье добавил:
– Да сумей донести до царя, что Ермак ему верный соратник и радетель великих деяний его державных. Извести государя: Ермак, вольный казак, послужит ему, сколь сил хватит и бог даст. Товары заморские оставь восвояси и шаль государю доставь. Плыви с богом нашим единым – с моим и твоим, с государевым, да хошь с папским, хошь с ламским!
Но внезапно поменялся в лице и процедил сквозь зубы:
– Сказки сие обо мне, в зеве держи! Проведаю, что балабол разносишь – на краю света сыщу, не помилую, живота нещадно лишу!
На том они и расстались. Мурза исполнил наказ Ермака. О его истинном происхождении от мурзы никто не узнал, и оно до сих пор осталось загадкой.

* * *
Отпустил Ермак мурзу со свитой, всем скарбом и дарами сибирскими. Охранную грамотку черкнул, чтоб другим казакам-разбойничкам и просто лихим людишкам не повадно было обижать купца, пока тот до Москвы доберется. Знают Ермака далеко вокруг и ослушаться не посмеют.
 
Отпустил, да призадумался. Было о чём думку думать. Сильно озадачил его татарин. Хоть дал казак ему согласие, но сомнения не оставили – дело-то не простое. Обещать легко было, а решиться не просто.
«Хитер царь Иоанн, – думал атаман, – заманит в петлю и головушку сорвет. Простит ли долгие казацкие шалости, лихие вольности и расправы с царевыми и прочими человеками? Корни прознает чужеродные. Простит ли, когда пики ливонские жалят воинство православное глубже и больнее?»
Предвидел Ермак, что на этом пути ждут многие невзгоды. И буйну-голову сложить немудрено. Уж очень не хотел он потакать царю и его прихвостням. Но забурлила в нём кровь предка его, Колумба…
 
Соблазн велик – пограбить для царя богатства сибирского и себя не обидеть. Склонялся Ермак в эту сторону. Братва только рада будет, засиделась на волжском бережку. На волю воровскую вырваться да разгуляться на просторе!





;
Глава 3

из которой мы узнаем о некоторых событиях и многих чудесах, происходивших с Ермаком в Сибири



* * *

Главные герои этого романа и события, происходящие с ними, появятся и произойдут спустя полвека. Но уж коли мы упорно нацелились на Сибирь, хочется к ней поскорей приблизиться. Начинать заходить на её территорию не только по сбивчивым рассказам мурзы.
Придётся немного коснуться самого первого крупного и организованного вторжения русских на сибирскую землицу, возглавляемого Ермаком.

Чтобы у читателя не возникло ложных ощущений, следует прояснить, кем на самом деле оказался Ермак в истории России.
Вызывают жаркие споры историков не только происхождение Ермака, но и многие события его походов. Их даты и число участников в разных источниках сильно колеблются. Как ни старайся, точно установить уже невозможно. Оставим это неблагодарное занятие неутомимым историкам. Тот случай, когда «верить никому нельзя».

Традиционно коренные народы Сибири были дружелюбно настроены к России. Любовью это не назовёшь. Точнее – покорность перед сильным соседом. Лишь после завоевания западной Сибири узбекским ханом Кучумом, ставшим ханом сибирским, отношения изменились. Ермаку пришлось Сибирь «освобождать». Но освобождением это назвать трудно. На смену одной власти приходила другая. Зарождалась Российская Империя! Началась классическая колонизация, освобождение Сибири от самой себя.

Существовала «научная» точка зрения, что историческими событиями и жизнью человека руководит щастие, божий промысел. Делай, что следует, и будь, что будет.
Удача, безусловно, помогала россиянам в их движении за Урал. Почти все их дела щастливо происходили. Победы и неудачи Ермака, его трагическая гибель – результаты качеств его характера, а также изменчивых поворотов судьбы. При сомнительных свойствах такой идеологии, в описаниях похода Ермака не стоит ею пренебрегать. Народ по ту пору был глубоко верующий, хорошо сведущий в делах небесных. Он не давал соврать о многих чудесах и знамениях, сопровождавших похождения Ермака.

* * *
Во время первого похода на Уральский камень Ермак построил острожек и часовню при нём. С ним было три священника. Молитвами Ермак надеялся заслужить милость божью для себя и своего дела. Перед каждым боем казаки молились и вспоминали своих предков. «Богу молиться, вперёд пригодится. С богом пойдёшь – до блага дойдёшь». Убивать врагов и пограбить – благо не малое.
Ермаком соблюдались все посты и христианские правила, а, по возможности – очень редкой возможности – и соответствующая мораль.
Следили за тем, чтобы никто блудом или другими греховными делами не навлекал гнева божьего. Положено было наказание за неповиновение начальникам и за побег. На преступников, приговоренных к смертной казни, надевали мешок, наполненный песком с камнями, и топили в реке. За нетяжкие преступления насыпали песку в одежду и сажали надолго в воду. Больше 20 человек, которые хотели бежать обратно в Россию, были казнены. Но грабеж не считался преступлением и не наказывался.

Ермак был жестоким атаманом не только по отношению к завоеванным народам, но и к своим дружинникам. Кому верить, как не историку Николаю Карамзину: «Таинственная и мрачная личность, одним своим именем внушавшая ужас, был человеком без роду и племени. Ни один народ не может нести за него какой-либо нравственной ответственности».
Есть мнение обрусевшего немца Герхарда Миллера, который не раз ещё встретится на страницах нашего романа: «Ермак грабеж и разбой, чинимый от людей своих в Сибири, не почитал за прегрешение».

Наш Толстой Лев Николаевич не станет врать: «К Успенью пришли к Строганову казаки – человек 600 с атаманом Ермаком. Напустил их сначала Строганов на ближних татар. Казаки их побили. Потом, когда нечего было делать, стали казаки по округе ходить и грабить. Строганов говорит Ермаку: «Идите за Урал воевать с Кучумом, завладейте его землею. Вас и царь наградит».
Начав жизненный путь с грабежа, атаман Ермак превратился в государева палача.
Жестокий век – жестокие нравы! Казаки-разбойники с Волги не могли, как по волшебству, стать носителями добродетели и справедливости. Не ангелоподобные казаки превратились бы в бесполых евнухов при захвате и грабеже населённых мест с жёнами и детьми противника. На бога и воинскую дисциплину почти не оглядывались.

Ермак не покорил Сибирь, даже не победил Кучума, но значительно его ослабил. Не он первый открыл для России Сибирь. Но именно он проторил дорогу к относительно густонаселённой части Западной Сибири, дорогу к её богатствам. А брали богатства безудержна не только себе – царскую казну тоже не обижали.
 
* * *
Поход Ермака в Сибирь начался зимовкой на уральском перевале. С ним было, с учётом примкнувших людей братьев Строгановых и других «вольных людей», около трёх тысяч человек.  Весной численность отряда сократилась почти вдвое (ранения, болезни и смертность, уход части казаков назад).
 
Казаки, как правило, передвигались на стругах. Это были вместительные лодки с веслами и парусом, на которых размещалось до 30 человек, а также припасы и вооружение.
С учетом того, что у татар не было огнестрельного оружия, казаки сооружали деревянные щиты, которые напоминали пролеты забора с бойницами. С передовых стругов на берег высаживался отряд со щитами, из которых выстраивалась защитная стена. Пушкари вели прицельную стрельбу по неприятелю, оказывая огневую поддержку десанту.

Отряд атамана пересёк Уральские горы и стал двигаться на юго-восток по реке Тура. От устья реки Тагил боевых столкновений у русских не было.
Первая серьёзная стычка казаков с сибирскими татарами произошла весной в юртах Епанчиных – владениях местного мурзы Епанчи. Тот, повелевая многими татарами, встретил пришельцев тучею стрел, но бежал. Ермак при помощи  пищалей и пушек разогнал конницу Епанчи и приказал разграбить юрты «и по разграблении оных всё велел обратить в пепел».
Обратим наше жалостливое внимание, что в первом же крупном сражении Ермак не ограничился просто победой. Он жестоко разграбил и сжёг дотла всё поселение и, видимо, подверг другим насилиям семьи побеждённых татар. Это не могло не ожесточить татарское население против нашествия русских.

За два следующих месяца было много вооруженных стычек, хотя о них в летописях ничего не сказано. Но мы-то знаем из достоверных источников, что случалось здесь не мало прелюбопытного и даже весьма удивительного и душещипательного…

* * *
Задолго до прихода Ермака во вся лета татары наблюдали чудо дивное. На месте будущего Тобольска, поблизости от столицы Кучума, виделся им большой и чудесный город, с церквями и колокольнями, звоном колоколов. Наблюдая это, многие «ужасно недоумея, что будет сие».

Поход Ермака начался и продолжался целой серией удивительных событий и чудес. По мнению современников, участников и свидетелей сибирских походов, Ермак обладал сверхъестественными способностями: мог повелевать духами или «шишигами» (чертями), используя их там, где не хватало воинов.
Покровитель казаков святитель Николай часто являлся им до и во время сражений, ободряя воинов.
Однажды «видеша бусурманы вси», как в воздухе над казаками «летaще на крылех, яко по брегу тому на облацех» двигался в великом сиянии некий царь, «велии и прекрасныи». Он, «гоним невидимою Божиею силою», держал в руке обнажённый меч, которым грозил татарам, а «стреляющим в Него, таковым  руки околевшее  и луки их сокрушая». В великом смятении татары известили об этом хана Кучума и «повергши его в страх великий».

Другие аналогичные чудеса и видения ждут нас впереди, но не стану пока утомлять ими просвещённого читателя. В летописях и иных источниках оказалось мало правды. Зато полно противоречий и ошибок. Чудеса и видения можно считать самыми достоверными сведениями о походах Ермака. Хотите верьте – хотите нет.
Не только святитель Николай и его товарищи помогали Ермаку. Чудотворная шаль, которую, как мы помним, пригубил он, прощаясь с татарином-мурзой, долгое время оберегала его и казачье войско.

* * *
Помнишь ли Ермак того татарина? Тебе, наверное, и поговорить по душам не с кем. Болтливого мурзы рядом не стало. Твои атаманы-разбойники тебе в рот глядят, лишнего слова не скажут. Поговори хоть со мной. От меня скрывать нечего. Я тебя насквозь вижу.
– Не жалеешь, что поддался уговорам мурзы? Не лёгок твой путь, и дальше не легче будет.
– Человек ходит, бог водит. Бог даст, и наперёд сего живота не лишусь.
– Мурза тебе велел проторить путь на восток. Не грабежом и насилием – величием и благом государя всея Руси. А ты, великий грешник, «тотарские острожки и юрты изгоном поплениша, и тотар посекоша».
Рассмеялся Ермак:
– Зело веселят речи твои. Откудова на Руси благодать и добро? Токмо кровушкой алой и пытками лютыми мера их. Государь наш великий – пример сему. Не зря сказывают: велик господь, да сатана проворней, – сказал Ермак и ехидно усмехнулся.

На этом мог закончиться наш не случившийся разговор.

* * *
К августу казаки без особых затруднений взяли городок, на месте которого потом появится Тюмень. Не иначе, как с помощью высших сил.  Благодаря им же, взято множество сокровищ: серебро, золото и меха сибирские.
 После долгого и трудного пути, нескольких сражений, отрядам Ермака нужен был отдых. Близилась осень с ранними сибирскими морозами. Было решено зимовать здесь. Учитывая предстоящую долгую зиму, Ермак старался наладить отношения с местным населением, которое не оказало большого сопротивления при взятии этого городка.

Весной, когда реки освободились ото льда, Ермак отправился вниз по Туре, впадающей в Тобол. После боевых потерь и тягот пути, с Ермаком оставалось всё меньше казаков. Противодействие возросших за зиму отрядов Кучума усилилось.
Ермак плыл вниз по Туре, проявляя большую осторожность. Против него объединили силы шесть князьков во главе с сановником Кучума – Карачи. Они поджидали пришельцев в устье Туры. Там несколько дней шло упорное сражение с переменным успехом и закончилось победой Ермака.
Победа досталась вместе с большой добычей. Захватили не малые запасы продовольствия. Особенно запомнился казакам вкусный мед из хранилищ Карачи. Большинство трофеев битвы были неподъёмны для малых сил Ермака, поэтому их пришлось спрятать. После сражения численность отряда Ермака сократилась, но он продолжил путь по Тоболу.

Разгром казаками улуса Карачи вызвал ярость и страх в ханском дворце. Кучум осознал грозившую опасность. Он приказал в узком месте Тобола растянуть поперёк реки железную цепь, «оградиша чрез цепми железными, яко да удержит вся струги и казаков убиют». Но Ермак разрубил её клинком дамасской стали, «одолеша и цепи разломаша». Татарские стрелы мелькали и жужжали по всем сторонам, не причиняя русскому богатырю ни малейшего вреда.
Славный да вострый оказался клинок и хилые татарские цепи.
 
* * *
Чудоносные видения продолжали ободряюще влиять на казаков. В одном опасном месте свершилось величайшее чудо из чудес. Казацкое знамя с образом Спасителя само собой поднялось и пошло вниз по течению Тобола: «Его ж образ, знаме любезное казаком, самовластна с места и поиде преди вниз по левому брегу Тоболу реки».  Казаки, воспрянув духом и телом, яростно устремились вослед знамени, а бесчисленные стрелы врага не причиняли им ни малейшего урона.

Однако силы Кучума продолжали крепнуть. Нашла острая русская коса на твёрдый татарский камень.
В июле произошли два сражения. Недалеко от устья Тобола казаки овладели татарским городком мурзы Атика. «… и поделаше струги лехкия и щыты, и поплыша в них… под Сибирское царствие, под Тобольский град.»

Известно другое чародейственное видение: «на усть великих рек Иртыша и Тобола… и много во многое время видеша», как над рекой два зверя, белый и чёрный, сцепились в смертельной схватке. «Бел и велик, волосистой, с вола, подобие волку». Другой «же мал и черн, подобен псу гончему», символизируя русских, победил большого, белого. Через несколько дней белый зверь – символ татар – ожил, предвещая победу над русскими.
Восприняв небесные знамения с оптимизмом, Кучум с особым усердием продолжал укреплять свои силы и оказывать казакам яростное сопротивление.

Несмотря на некоторые благоприятные для русских явления чудес, борьба с Кучумом делалась всё тяжелее. Силы и численность отрядов Ермака истощались. С поредевшим отрядом он сумел добраться до устья Тобола.
В рядах казаков разгорелись споры о дальнейших действиях, но решено было двигаться дальше. В преддверье зимы недостаток продовольствия усугубил их положение. С переменным успехом казаки продолжали сражаться.

* * *
В октябре Ермак почти дошел до столицы ханства – Кашлыка. На подступах к городу произошло сражение, в котором казаки «битву yчиняше,  одолевати» хана Кучума. Тот, опасаясь «царства своего конечное лишение и разорение», ударился в бега. Вот, как это случилось, в подробностях.

Кучум, видя приближение Ермака к своей столице, готовился дать решительный бой. Столица Кашлык, только называлась городом. Там жила лишь семья хана и его приближённые. Она была недостаточно укреплена. Решено было биться на Чувашском мысу.
Кучум мог выставить в поле минимум 10 тысяч воинов. Ермака должны были просто задавить числом.
Накануне во сне Кучум имел видение. Будто небо разверзлось со всех четырех сторон и появилось множество сверкающих и крылатых воинов, на которых было страшно смотреть. Они окружили его столицу и велели ему покинул страну, которую бог отдал христианам.
Но хан не доверял этому сну. Он тщательно готовился к решающей битве.

Кучум расставил лучшие силы за поваленными стволами. Он решил установить две трофейные пушки, однако во время сражения они так и не выстрелили. Возможно, у Кучума порох оказался непригодным. Но есть более «правдоподобная» версия. Казаки, как утверждают летописцы (им лучше знать), умели заговаривать пушки, так что они не могли причинить им никакого вреда. Хан, в сердцах, приказал сбросить их с высокого берега в Иртыш.
В ходе битвы казаки, приблизившись к берегу, стали обстреливать кучумцев и одновременно высаживать своих воинов на берег. Татары старались заставить казаков отойти к стругам. 
Бывшие впереди остяки и вогулы после первых же выстрелов растерялись и бросились в бегство. Татары, несмотря на панику в передних рядах, продолжали наступать. Они смогли добежать до рядов казаков и кинуться в рукопашную. Казаки успешно противостояли. В рядах воинов хана усилилась паника, татары начали отступать.
Бой продолжался до темноты, затихая и разгораясь снова. К исходу сражения яркая вспышка вдруг озарила небо, на котором появился огненный шар. От столь необычного зрелища остатки кучумова войска стали в панике разбегаться. Огненный шар, очертив по небу дугу, упал на один из холмов. На этом холме пять лет спустя будет основана крепость, давшая начало городу Тобольску.
Битва закончилась. Одержана полная победа Ермака. На берегу Иртыша, на тонком, местами затоптанном слое выпавшего ночью первого снега во множестве сияли яркие пятна крови. Повсюду лежали тела убитых, тяжело раненных и умирающих татар.

* * *
Кучум наблюдал за сражением с горы. Ещё до окончания битвы он понял, что его войско сократилось чуть ли не в десять раз, и что битва проиграна.
Сразу после поражения, он возвратился в свой столичный город, поспешно собрал все драгоценности и в следующую ночь бежал с семьёй и своими людьми.
Отряды Ермака подошли к ханской столице, чтобы принудить её к сдаче. К своему удивлению, они узнали, что хан ее уже покинул.
«Не шибко лютуйте!» – хотел сказать Ермак, заворожившись радостью трудной победы, но смолчал. Казаки уже кинулись искать по ханским шатрам ценных трофеев и татарских красавиц. Разграбив город, казаки пополнили запасы ценных мехов и продовольствия.

После этой победы Ермак имел большое уважение от многих вогулов, остяков и даже татар, получал щедрые подарки и большие почести. Казаки, воспользовавшись хорошим поводом – убедительной победой – известили царя об изгнании Кучума. Атаман Иван Кольцо отправился в Москву. Он повез с собою мягкую рухлядь и челобитную царю следующего содержания:
 «Изволением божиим и великаго государя царя… Ермак со своими товарищами взял Сибирское царство, победил и обратил в бегство хана Кучума…  многих татар, остяков и вогулов привел к присяге на том, что быть им под его царскою рукою до окончания веку и давать им ясак ежегодно… выступать храбро против недругов царя и самим никогда не изменять».
 Обратились и с просьбой направить в Сибирь царское войско с воеводой. Царь дал согласие, прислал щедрые подарки, в том числе драгоценные панцири (кольчуги) для Ермака. Однако присланное царём пополнение не снабдили достаточным продовольствием и оно, погибая от голода, ничем не помогло Ермаку.

Ермак одержал ещё целый ряд трудных побед над Кучумом. Атаманы Ермака доходили по Иртышу до Оби. Ходили вниз по ней, подчиняя тамошних остяков.
Казаки создавали мобильные отряды и проводили зачистку прилегающих территорий. Оставшиеся в живых жители приносили присягу московскому царю, с них бралась дань, а иногда и аманатов — заложников.
Ермаку удалось все волости по правому берегу Оби пленить и перевести к христовой вере. Не умалчивает летопись о его личных заслугах: «И приехав в первую Аремзямскую волость и городок крепкий взял боем и многих лучших охотников повесил за ногу и расстрелял».
Ермак иногда начинал сомневаться в своих жестоких деяниях, но крутым нравом не мог совладать.

Вверх по Иртышу сопротивление врагов продолжалось. Ермак нёс значительные потери не только в сражениях. Сильный голод продолжался всю зиму до весны. Многие умерли голодной смертью, а оставшиеся в живых употребляли в пищу мертвые тела своих товарищей.

* * *
  Когда Иван Грозный, извещённый о крупных победах Ермака, готовил ему подарки, он оглядывал свою сокровищницу, выбирая царские кольчуги. Увидел там и известную нам шаль, вспомнил о её чудодейственных свойствах и с молитвою приложился челом.
Царь был очень расстроен своими неудачами в Ливонской войне. Он рассчитывал на подмогу волшебной шали. Как мы помним, Ермак тоже прикладывался к ней челом. Видимо, шаль плохо работала «на два фронта», пытаясь помочь Ермаку и царю. После победы над Кучумом, взятии его столицы, стал Ермак всё больше терпеть неудач и лишений. Не спасли его царские панцири, а лишь погубили….

* * *
Новый год проходил в малых и больших стычках казаков с татарами и остяками.
Весной скончался царь Иван Грозный. До этого Ермаку многое удавалось в Сибири, но фортуна истощалась и могла совсем изменить. Он стал готовился к возвращению на Русь.

До Ермака дошло, как потом оказалось, ложное известие о приближении большого и богатого бухарского каравана. Он пошёл ему навстречу вверх по Иртышу и предвкушал знатный грабеж под предлогом защиты каравана от Кучума.
Кучум следил за продвижениями Ермака и готовил ему подобающую встречу. Подходящий случай настал в ночь с 5-го на 6-е августа 1584 года. Казаки расположились для отдыха на берегу острова между рекой и протокою.
 
Жаркий и трудный для казаков выдался денёк. Солнце в самом начале августа палило нещадно. Долго по мелководью тянули струги. Набегался и Ермак в тяжёлых доспехах, помогая и командуя. В конце дня сильно парило, а к вечеру стали густеть тучи.
Как начало темнеть, прилёг атаман отдохнуть на мягкую хвою под старой раскидистой елью. Крепко заснул во всей амуниции. Слышал только, засыпая, отдалённые раскаты грома.

* * *
Снился Ермаку сон.
Расступились в ширь берега Иртыша. По широким да глубоким водам медленно плывёт то ли каравелла, то ли каракка. На борту название – «Санта Мария». На двух её мачтах подняты прямые паруса, а на бизань-мачте парус косой.
На носу судна, тёмным силуэтом на фоне светлого неба чётко выделяется стройная мужская фигура. Роста высокого, сложения хорошего, с большим орлиным носом, с чуть рыжеватыми поседевшими волосами, при бороде и усах. Смотрел этот матёрый человечище в далёкую даль, за широкий горизонт воды. За спиной у него – старый знакомый Ермака, татарин Тимер-мурза.
Человечище, чуть склонив голову, проницательно глянул на Ермака и завещал хрипловатым голосом. Ермак чётко расслышал лишь последние фразы:
– …Не посрамил ты род наш, но и твой остатний час грядёт. Силы небесные долго сберегали тебя. Что алчен да беспощаден – сие не велико худо. Без крутости добрых дел и я не свершал. Прощай Ермак, сын Тимоти и внук брата моего Готлиба Коломбо!
Замолк. Тишина с молчаньем и длились бы бесконечно, но стоящий позади мурза добавил с ехидной улыбкой:
– Не мало побил ты братьев моих. Да больше бога не станешь. Теперича и твой черёд грядёт! Молись, покудова...

Слушал Ермак в тревожном смятении духа и ужатии могучего тела. Язык одеревенел.
«Господи милосердный! Помилуй да сжалься сердобольно над грешным рабом твоим!» – хотел воскликнуть, что было силы. но смог лишь пошевелить сухими губами… и внезапно проснулся от мощного раската грома и истошного, нечеловеческого крика.
Яркая вспышка молнии озарила жуткую и кровавую сцену…

* * *
Казаки с вечера ставили караулы. Но от сильного проливного дождя, который шел в ту ночь, караульные нашли укрытие и заснули. Один из разведчиков Кучума принес известие о том, как он на лошади беспрепятственно перебрался через Иртыш и застал русских спящими.

Ни о чём не подозревавшие казаки спокойно спали, когда подкравшиеся враги начали жестокую резню, «казаков убиют нещадне». Они часто просто душили спящих русских.
Ермак не был убит. Он, раненый, пробил себе дорогу через врагов к берегу, где стояли струги. Прыгая в воду, Ермак взмахнул рукой, боевая рукавица слетела с его длани и попала в самую гущу наступавших татар, «побив зело много народу».
Он был почти в безопасности. Один прыжок в струг – и мог быть спасён. На его несчастье, струг отходил от берега. Прыжок был неудачным, и он оступился. На Ермаке было два тяжёлых панциря, мешавшие ему плыть. Утонул Ермак, закончив жизнь в бурлящих водах Иртыша…

Перед самой смертью, пока сознание ещё теплилось, яркая картина проникла в его угасающий разум. Очутился Ермак на берегу с водными далями до горизонта. Стал искать каравеллу, но та уже уплыла вместе с Колумбом и мурзой. Пошёл по берегу и, вдруг, вокруг него осиным роем закружились татарские стрелы, норовя ужалить в самое сердце. Побежал Ермак, укрываясь от стрел, в чащу лесную. Бежал, что было сил. А сил совсем не было. Ноги онемели. Упал. Поднялся и снова упал…
 
Спасся лишь один казак, принёсший трагическую весть. На том героический поход Ермака закончился.

* * *
Многие чудеса, случавшиеся ранее с Ермаком, имели продолжение. Мёртвое тело через неделю было найдено татарами. По двум панцирям поняли, что это Ермак. Когда стали снимать панцири, потекла кровь изо рта и из носа, как у живого человека.
Татары положили нагого Ермака на помост. Каждый, кто приходил, пускал стрелу в тело, и каждый раз начинала течь кровь. Тело лежало шесть недель. Сколько ни прилетало птиц, ни одна не садилась на труп.  Пришли Кучум с мурзами и остякскими князьями и снова вонзили в него стрелы. И вновь потекла кровь.
По всему видно, что высшие силы думали простить Ермака и оставить в живых, но передумали, не свершив до конца свою милость. Божия рука – владыка. Сильна божья рука, но переменчива.

Татары убедились в нетленности Ермака и по-своему обожествили его. Многим были видения во сне, в которых указывалось, что они должны похоронить тело. Татары были в смятении. Появилось достаточно доказательств, что происходит что-то необычное. Татары стали раскаиваться, что они так дурно обращались с телом и не выбрали Ермака еще при жизни своим ханом.
Его похоронили под кудрявой сосной. Каждую субботу видели над могилой в головах свет, как от свечи. В те субботы, когда православная церковь назначает заупокойные службы, над могилой появлялись целые столбы пламени, доходившие до неба.

Поверженное грозное божество, каким считали туземцы Ермака, продолжало насылать на них свои кары. На протяжении многих ночей над могилой стоял яркий огненный столб, и всякий, кто приближался к нему, падал замертво. После погребения Ермака в тех местах случилось страшное землетрясение. Из разверзнувшейся земной тверди хлынула огненная река, от которой местному населению пришлось спасаться бегством.
Панцирь Ермака обладал чудодейственной силой, оберегавшей его в бою, придавал невероятные силы и звериную храбрость. Не меньшую силу имели могила и останки Ермака. Вот несколько живых свидетельств тому: «Егда же яз был утробою болен и дали мне земли с его могилы, здрав явился до ныне». «С Ермакова тела и от платья чудотворение, болезненным исцеление, родительницам и младенцам отогнание недугов, на войне и в промыслах удачу».

В память Ермака по татарскому обычаю устроили погребальный пир. Поминая, снова твердили, что был бы жив Ермак, сделали б над собою царём. Но татарам под страхом смерти было запрещено показывать русским могилу и рассказывать о чудесах.

* * *
Оставшиеся в живых сподвижники Ермака, лишившись бравого атамана, поспешили покинуть Сибирь. На обратном пути не забыли про тайные схроны с богатыми трофеями.
Однако, основные трофейные сокровища Ермак прятал на болотистом острове Золотой Рог, неподалеку от Тобольска, где имелось несколько подземных ходов, уходящих в неизвестном направлении. Раньше на Золотом Роге будто бы располагалось языческое святилище с подземными галереями, которые вели в потусторонний мир.
Сохранилось немало свидетельств о странных явлениях, происходивших на покрытом болотами острове. Все попытки проникнуть в подземелья заканчивались таинственной смертью смельчаков. Лишь одному удалось вернуться живым. Из-за массивной, окованной металлическими пластинами двери, ведущей в подземелья острова, он слышал человеческие стоны и жуткий вой.
Смогли ли казаки забрать все сокровища Ермака – науке не известно. Вход в подземные пещеры затерялся среди непроходимых болот.

После смерти Ермака и возвращения жалких остатков его воинства на родину, история захвата Сибири активно продолжилась. Но это будет уже за пределами нашего пристального внимания.
Как бы там ни было, Ермак проложил путь к просторам Сибири, в страну «Челдонию» от кацапов центральной Руси.

* * *
Погиб Ермак спустя четыре месяца после кончины Ивана Грозного 18 марта 1584 года. После смерти царя чудодейственная шаль была убрана из его опочивальни. В ней она бережно хранилась несколько лет. Унесли в царскую сокровищницу и забыли о ней, где шаль потом пылилась около двух столетий. Пылилась, не покидая царский дворец, кроме, единственного раза, о котором мы узнаем позже.
Случайно или нет, в то время происходит решительный сдвиг в русской истории. В конце мая этого знаменательного года произошло венчание на царство наследника и сына Грозного – Фёдора Иоановича. Перед этим в Москве случилось крупное восстание против близкого сподвижника бывшего царя и опоры опричнины – Богдана Бельского. При венчании на царство Фёдор Иоанович произносил очень толковые и решительные речи. Шаль ещё не спрятали в сокровищницу. Но потом он становился вялым, боголюбивым и слабовольным царём.
Начинался великий перелом в истории России. Близился конец династии Рюриковичей. Покатилась Русь в период жёсткой борьбы за власть, мелкоцарствия и великой смуты. Страну охватил тяжелый политический климакс. Было ли тому причиной удаление из царских покоев шали – бог весть.

Пылилась шаль в царском хранилище, почти не покидая его, полторы сотни лет, а потом ещё кое-где тоже полторы сотни лет. Но была в целости и сохранности. Хоть никто не пригублял – забыли о её чудодействии, – но больших бед в России за три следующих столетия не случалось. Ширилась Русь-матушка, как могла, развивалась помаленьку. Шаль тому не препятствовала.
Влияла она или нет на неудержимый исторический процесс развития России? Мы видели очень странные совпадения, касающиеся нашей шали. Будут и ещё. В целом же честно скажем: хрен поймёшь этот исторический процесс, что и как на него влияет!
Однако кой-какие события, не столь важные, а спустя три века – даже очень важные – будут связаны с нашей шалью. В своё время и на должном месте об этом узнаем.


;





ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Многое из этого было


;
Глава 4

где мы перенесёмся в другой период истории и встретимся с новыми героями

* * *

– Поспешай, воровское семя, охальники! Нагрешили супротив государя нашего православного. Теперича шибче шевели лаптями! Не в цепях да колодах, поди. Токмо прутом стянуты. Эдак до ночи на постой не станем. – Ворчал пожилой бородатый конвоир, пихая прикладом ружья отстающих ссыльных.
– Не замай мя, божедурье!  – раздался в ответ чей-то голос, – бабу своя погоняй да на лавку ложь да, оголимши ейные дебелы ляжки, к жопе лепись. Мы, чай, не венчаны.

На шум перебранки приблизился старший охраны, нарочный посыльщик Егор и громко молвил своё веское слово:
– Сызнова, Ивашка Суря, бузишь! За сие воздастся тебе, пустобрёх! Вот ужо надену колодки – иначе, тварь сатанинская, заворкуешь! 
Колонна бредущих по дороге растянулась. Шедший в передней части колонны, стрелец Михаил Нашивошник почти не слышал и не вникал в свару. Это происходило в ряду перед ним. Михаил разглядел обернувшегося к стражу порядка виновника инцидента. Странно было видеть, как среди уставших и хмурых лиц светилась ехидная улыбка одного из ссыльных.
Запомнилась ещё странная кличка «Суря». Но думал Михаил лишь об одном…
* * *
Все лесные певуны словно истребились. Попрятались неведомо где от сильного зноя. Мёртвая тишина накрыла своим куполом пожухлый от жары и опылённый трактом подлесок. Она нарушалась лишь звяканьем цепей в рядах уныло бредущих ссыльных. Перезвон цепей походил на чириканье голодных воробьёв, которых, как и прочих пернатых, нигде было не видать.
  По Владимирке после изнуряющей дневной жары брела под конвоем небольшая партии ссыльных. По их сутулым и потным спинам гуляли отсветы позднего заката, словно зарева от догоравших московских пожаров. Каждый ряд ссыльных соединялся железным прутом, который снимали на время кормёжки и сна.
 Тракт лениво выбирался из густых лесов и перелесков, не дававших прохлады. Жгучий жар окутал и лес, и дорогу, и бредущих по ней людей.  Лишь под вечер стало дышалось немного легче.
После невыносимо долгого пути закованные в цепи мужики были в солёном поту, голодные и измученные жаждой. Грезилось только – окунуть воспалённую голову в ушат с прохладной водой, жадно и захлёбываясь глотая. Да ещё – наполнить пустое брюхо хоть жидкой похлёбкой. И наконец укрыться в прохладе, свалившись на покрытый соломой пол арестантской избы…
* * *
Ссылать в Сибирь стали недавно. Повсеместный бардак в государственных делах здесь был особенно заметен. В московской суматохе сразу после соляного бунта не смогли быстро и основательно снарядить партию ссыльных. Многие проблемы придётся решать по пути в далёкую Сибирь. Завершить первый ссыльный этап велено было в селенье Обухово. Конвоирам толком не объяснили – почему не в более близкой Купавне.
Село Обухово небольшое и ничем не примечательно. Высился лишь деревянный храм Петра и Павла. Не каждое малое селенье могло таким похвастаться. При обустройстве ссыльного Владимирского тракта здесь появилась арестантская изба с небольшой конюшней для смены лошадей. Сюда и направили партию ссыльных.

В Москве всех подняли спозаранку и стали готовить к этапу. Покормили, чем бог послал, а бог оказался не щедрым. Зоб полон, а глаза голодны. В телегу сложили самое необходимое: запас харчей на день, посуда для ссыльных, мешок овса для лошади, котёл, большой ушат для воды, запас цепей и колодок да кой-чего по мелочи.
Но тут случилось нежданное. Оказалось, что кобыла для подводы внезапно заболела. Стоит и смотрит на свой бок, старается лягнуть его задней ногой, потеет, периодически ложится и пытается валяться.
Сыскали лекаря, который определил, что у неё колики, и вести подводу она не сможет. Пока искали замену, прошло несколько часов. Когда с большим опозданием партия арестантов отправилась в путь, бывалые конвоиры поняли, что успеть засветло добраться можно только до Купавны. До Обухово было ещё несколько часов ходу…

* * *
Скоро Владимирская дорога войдёт в большое и богатое село Купавна. Усталые путники даже не заметят новой деревянной церкви Святой Троицы, пылавшей оранжевым светом в лучах заходящего солнца. По соседству в большой арестантской избе их должен ждать скупой ужин и короткий ночлег.

 Но тут случилась новая беда, которую не ждали. Объяснилось, почему начальство посылало партию ссыльных до Обухова. За неделю до этого в Купавне полностью сгорела добротная арестантская изба. Путники увидели лишь жалкое пепелище с остатками большой печи.
Срочно нашли старосту. Тот удивился, что конвой не знал о случившемся пожаре. В спешке стал искать хоть какую замену, а пока отдал распоряжение готовить для ссыльных еду.
После недолгих поисков удалось найти опустевший недавно небольшой загон для скота с почти целым хлевом. Загон огорожен добротным забором с крепкими воротами. Пришлось старшему конвойному, норочному посыльщику Егору, кряхтя и нехотя, согласиться. Смягчило его лишь то обстоятельство, что староста предложил купить недорого полведра крепкого пшеничного вина. Конечно, за казённые дорожные деньги.

В хлеву недавно был свинарник, и он сильно провонял свиным навозом. Положили большой слой свежей соломы, но это мало помогло. Вонь не уменьшилась.
Тем временем сготовили немудрёный ужин, он же будущий завтрак. До пересыльного пункта во Владимире путь ещё очень долгий. Голодные ссыльные далеко не уйдут. Поели солёную рыбу из щедрого Бисерова озера с квашенной капустой. Щедро раздавали тюрю на воде, непонятно с чем.
Сильная усталость и, хоть не сытный, но обильный ужин быстро сморили арестантов. Бывший хлев, смердящий навозом, гнилой старой соломой и свежим густым потным запахом, скоро наполнится многоголосым, с соловьиными трелями мужицким храпом.

Конвойные время даром не теряли. В стороне от вонючего хлева и обедавших ссыльных, они быстро потребили удачно приобретённое и очень крепкое пшеничное вино.
На ночь решили оставить ворота хлева открытыми. А самим пристроиться внутри около них, где не так сильно воняло. Дежурить решили попеременно по одному.

* * *
Мишка Нашивошник не спал. Тихо, как бы по нужде, поднялся. Лежащий рядом и не смогший уснуть от жавших тело колодок смутьян Суря вопросительно смотрел на него.
– Сходить поссять что ли, – как бы ответил на его немой вопрос Михаил и тихонько двинулся между спящими к открытым воротам хлева.
– В колодках иной раз и поссять не сходишь. Бог терпел и нам велел, – шёпотом ответил Суря.
Суря, провожая его глазами, догадывался о намереньях Михаила и сильно завидовал. Не будь он в колодках, двинулся бы за ним. Тот же тихонько прокрался между спящими ссыльными и мимо дежурного охранника, сомлевшего от крепкого вина и тоже заснувшего. Сильно волнуясь, как бы его не заметили, выбрался Михаил на двор.
Ворота двора-загона были крепко заперты. Михаил отогнул подгнившую доску в высоком заборе, протиснулся к заросшим крапивой и лопухами огородам. Сунул за пазуху несколько перезревших огурцов. Таясь и крадучись, пока темно и безлюдно, направился в сторону погасшего заката, обратно к матушке-Москве.

* * *
Прошагав всю ночь, под утро Михаил проник в чей-то огород. После скудного ужина в Купавне, пытался побороть голод и упадок сил. Брюхо как злодей, старого добра не помнит. Быстро поедал незрелую капусту и другую огородную зелень. От неё стало свербеть в голодном животе.
Скоро оказался у небольшого озера. Жадно напился озёрной водою и затаился в прибрежных кустах – поскорее забыться и уснуть.

Вдруг, послышался какой-то шум и громкие женские голоса. На берег озера вышло с пол дюжины молодых девиц. В руках они несли ушаты с постиранным бельём. Стали его полоскать в озёрной воде.
Когда полоскание заканчивалось, одна из девиц воскликнула:
– Ой, девоньки! Зело жарко нынче. Чой-то мя потом прошибло. Купаться охота. Чай до бани не скоро, а мужики воньких не шибко балуют. – Со смехом закончила она.
Подруги дружно поддержали её призыв. Стали быстро раздеваться, снимая с себя рубахи и сарафаны, скрывавшие их молодые сочные тела.

Михаил обомлел. Такого изобилия женских красот он никогда не видел. Без женского исподнего, голожопые и голосистые.
О, боже мой! Какие перси, какие чресла мелькали пред его изумлёнными очами! Грешные мысли переполнили Михаила в его сладостном умопомрачении. Он невольно вспомнил ладные стати его красавицы жены Авдотьи, которые каждую банную субботу ласкали его взор. Но сейчас было совсем другое – что-то греховно запретное, недоступное, и от того страстно желанное.
Михаил дрожал всем телом. В глазах потемнело. Мысли метались и путались:
«Изыди треклятая нечистая сила! Господи! Истреби поганые помыслы мои! Избавь от искушения!..»

А тем временем, на берегу и в прибрежной воде началась суматоха с визгами и смехом. Плескались и брызгались с большим удовольствием. Веселье перемежалось такими непристойными шутками и непотребными словами, каких Михаил раньше почти не слышал.
  – Зарекалась баба не ****ься, заебалась баба зарекаться, – смеялась одна.
– Сахар съесть, да два куска. А на уд сесть, манда узка, – вторила ей другая.
– Узка, да не моя. К добру молодцу на уд сесть, не челом в манду залезть. Ой, девки, сладко!   – возразила со смехом третья.
– Драли в очередь козла, здесь и ты приползла, – сменила тему четвёртая…

Дальше Михаил уже ничего не слышал. Громкий смех и собственный звон в ушах от охватившего волнения заглушили девичью перебранку.
Всего сильнее поразило обилие мокрых и в младой свежести женских прелестей, сверкавших в лучах яркого солнца. Мишка едва не застонал от волнения и дрожи: «Господи! Прости и помилуй! Не дозволь скончаться за грехи моя!..»

 Он весь сжался и приник к земле, боясь, что его обнаружат. Сон, как рукой, сняло. Продолжая проклинать себя за грешные мысли и желания, крестился и чуть не плакал. Грезил лишь об одном, чтобы чудесное видение длилось как можно дольше.
Но всё хорошее быстро кончается. Одевшись и забрав ушаты с бельём, девки, тихо переговариваясь, степенно удалились. Словно никогда не было безудержного веселья и крамольных шалостей.

Слаб оказался мужик. Голых баб никогда не видел, кроме как в бане собственную жену. Но чужое гораздо интереснее. Жизнь прожил зря. Наверное, так бывает.
 
Когда берег озера опустел, Михаил в долго не утихавшем волнении всех частей тела и вздыбленной души выбрался из кустов. Не дожидаясь вечера, где на карачках, где короткими перебежками двинулся в сторону окраин Москвы. Там он будет не так заметен, как у оживлённого Владимирского тракта.

* * *
Не быстро, но добрался Михаил до города. В душном летнем зное редкий порыв южного ветра донёс тухлый запах от Сукина болота. Запах с примесью зловония, как от большой выгребной ямы.
 Шёл, избегая людных мест. Миновал новую немецкую слободу, которая станет зваться Лефортово. Там уже жили зажиточные иноземцы, вытесненные из православного центра города.
 
Проходя с опаской окраины города, добрёл до деревни Марьино, Марьинской слободы за недавно возникшим Камер-Коллежским валом. Это место имело нехорошую славу. На развилке больших дорог давно шалили марьинцы. Грабили проезжий люд, прячась в густых Марьиных рощах.
В это смутное время грабители вместе с другими смутьянами поджигали и опустошали хоромы ненавистных бояр. Собирались, когда поуспокоится, справить новые лавки на Торгу у Лобного места для сбыта богатой добычи. Не до мелкого грабежа было. Потому стало безопаснее, и Михаил не очень боялся быть замеченным и остановленным лихими марьинцами.
 
Уже недалеко до дома, до ставшего родным села Бутырки.
Давно ли забрали оттуда? Но сильно тянуло душу и тело к пригожей жене Авдотье и чадам своим. Жили давно, нажили троих детишек, Однако не наскучили друг другу – так полагал стрелец Михаил Нашивошник. Подходя к дому, старался не вспоминать смутившее его утром видение.
Проживал он с семьёй за границей тогдашней Москвы, в прилегавшей к ней Бутырской слободе. Как другие стрелецкие семьи, вели крепкие хозяйства с хорошим огородом, выпасом и сенокосом для скота.
Это было совсем недавно. И снова он дома. Повеяло вечерней прохладой, милой сельской жизнью и свободой. Свобода всегда лучше, чем не свобода.
* * *
Жизнь в слободе затихала, разбредалась по избам. Долгий летний день уходил. Смеркалось. Никого не встретив, Михаил миновал пахнущую свежим срубом деревянную церковь Рождества Богородицы, пересёк почти пустую Дмитровку. Лишь редкие крестьянские телеги, спеша загодя к московским базарам и Охотному ряду, везли к утренней торговле немудрёную снедь.
Здесь, далеко от центра – покойно, словно ничего не стряслось. Не прошло и двух недель, как в стольной Москве отшумел бурный соляной бунт. Ещё дымились в центре города почти сгоревшие улицы. Кое-где возникали стихийные очаги новых поджогов. Многие мелкие речки и колодцы обезводились от жары. Не хватало воды даже для питья, а тем более, для тушения пожаров.

В Бутырской слободе запаха гари почти не было. Михаил благополучно добрался до своей избы. Молодая ещё жена, услыхав скрип калитки, выглянула из амбара. Оторопев от изумления или чего ещё, увидела пропавшего и нежданного мужа:
– Мишка! Господи Исусе! Уж не чаяли тебя узреть! Откель будешь, тебя ж сослали?
– Убёг…
– Батюшки! Царица небесная! Заходь шибче в избу, облобызай чад – почивают, поди – а с завтрева поутру хоронися в бане.
Затворяя за мужем дверь, Авдотья заметила, что от сеновала в амбаре к калитке мелькнула тень, и немного успокоилась.

Оказавшись в родных стенах, Михаил почти сразу забыл о тревогах и опасностях прошедших дней. Однако, вспоминая свое недавнее видение наяву, сильно возжелал Авдотью. Она без большой охоты согласилась. Их близость быстро завершилась, не доставив радости обоим.
 Опасения за нежданного мужа были не напрасны. О побеге стало известно. За домом поглядывали. В дом беглого ссыльного могли нагрянуть верные царю стрельцы. Пришлось несколько дней отсиживаться в бане, а когда темнело, уходить в избу. Но это не спасло. Поглядывали и углядели…

Что же было до описанных приключений стрельца Михаила Петрова сына Нашивошника? Что так круто изменило его жизнь?

* * *
Не мало волнений случалось на Руси. При том, что русские люди почти всегда строго повиновались своим господам. Живя в рабстве и под жестоким гнетом, любили своих господ. Но если гнет переходил меру, в них возбуждалось опасное восстание. Когда однажды выходили из терпения, не легко было усмирить.

В 1648 году случилось одно из крупнейших городских восстаний периода царства Алексея Михайловича – соляной бунт. Причиной стали рост налогового бремени и повышение цен на соль в несколько раз. Автором такого указа был влиятельный боярин Борис Морозов.
В восстании принимали участие посадские люди, городские ремесленники и поддержавшая их часть стрельцов. Они разоряли боярские дворы, устраивали поджоги. Несколько царских сановников было убито разъярённой толпой. Морозову удалось скрыться.
Возмущению восставших не было предела:
– Обещати – дело господское, исполняти – холопское!
– Ко чужому брегу корабли да барки, к нашему – *** да палки!
 С подобными криками шли грабить и сжигать боярские дома.

Охрана грубо разгоняла людей. Правительство пыталось задобрить восставших, раздавая деньги, угощая вином и мёдом. Но результат, если и был, то пока хмель не пройдёт. Некоторые стрельцы решительно отказывались жестоко усмирять недовольных.
Большая часть стрельцов продолжала верно служить царю-батюшке и активно участвовать в подавлении бунта. Михаил Нашивошник и некоторые его товарищи были возмущены жестокой расправой.
Восстание было сурово подавлено. Самых активных участников бунта сразу казнили. Жалостливых стрельцов ссылали в службу в Казань, во многие сибирские города и остроги, иногда вместе с семьей. Михаила Нашивошника схватили и без суда отправили в сибирскую ссылку.

* * *
После побега нашего героя с первого ссыльного этапа за его домом приглядывали. Заметили странные явления в михайловом дворе, частые хождения его жены в баню с кулями провизии.
Однажды в сумерках особо любознательный сосед, якобы, видел подозрительную мужскую фигуру, крадущуюся из бани к избе. Об этом было доложено кому следует, и в дом Михаила нагрянули непрошенные гости.
Михаила второй раз схватили и сразу отправили в Константино-Еленинскую башню Кремля, которую в народе называли «пытошной». Здесь в нижнем ярусе содержались арестованные. Самых несговорчивых сажали в «щель» – узкий коридор в стене Кремля – с заклёпанными устами, которые расклёпывались на допросах. В «щели» – не встать, не сесть, не повернуться. Больше суток не выдерживали, многие сходили с ума.
Допрашивали с особым пристрастием. Использовали полезные для этого дела приспособления (кнут, дыба, иглы под ногти). Нарабатывался полезный опыт, который потом использовался не один век.

Разбойный Приказ находился в той же башне и с трудом справлялся с большой нагрузкой. Дожидаться своей очереди Михаилу пришлось не одну неделю. Но настало время, когда его начали водить на допросы, долгие и частые.
Поначалу досталось и Михаилу, но было терпимо. Страшных пыток применять не стали – он сразу не стал упираться. То, что знал, рассказывал. Дознавались о сообщниках и подробностях побега для наказания виновных.
Михаил на допросах держался покорно выпавшей ему доли. Ничего не скрывал. Да скрывать было нечего. Сообщников не было. Попал под горячую руку, как многие другие стрельцы.

– Ужасно недоумею, пошто терзать жаждешь? – сказал Михаил на допросе, – че ведал, сказывал. Не со зла к царю-батюшке супротивничал. Токмо по жалости к невинно страждущим. А убёг – по бабе да чадам грезил. Невмочь было. Теперича такоже мочи нет. Смертию казнить либо миловать – воля Божья! Ждать невтерпёж.
– Сучье ты вымя! За что пытают, за то и вешают. Казнить або нет – не тебе ведать! Да бабу с чадами, коль потребно будет, с тобою заедино! – отвечал рассерженный дьяк Разбойного Приказа.

Михаил, не выдержав долгих мучительных допросов и опасаясь пыток, колеблясь, но признался, что в побеге ему не только бог помог. Были и другие сопутствующие обстоятельства.
Допрашивающий дьяк понял, что тот готов о чём-то рассказать, и тихо, почти ласково проговорил:
– Будет тебе снисхождение, да виновных зело покараем. Из вины твоей не шубу шить. Сам заварил кашу — сам и расхлёбывай. Не таясь, поведай в подробностях.
Рассказал Михаил, как нарочный посыльщик Егор и его команда напились и уснули, не закрыв ворота хлева. На следующих допросах уточняли во всех деталях меру вины конвойной команды и каждого в отдельности, чтобы сурово наказать.
 
Эх, Миша, Миша! Никудышный ты герой, не человек подвига. Ладный ты мужик, но не орёл. А казался таким порядочным. Не пожалел проявивших слабость конвоиров. Но не нам тебя судить.

* * *
Михаила бог миловал. Благодаря его откровениям, больше не терзали.
Как-то между допросами встретил Михаил конвоира Егора. Его с охраной вели на допрос.
– Шошь ты, паскуда, сотворил? У меня чада малые да баба воем ревёт.
Смутился Михаил, хотел сказать, что не было у него другого выхода, чтобы спасти свою жизнь, но не смог ничего ответить.

– Бога и царя нашего чтишь да бабу жалеешь, да чадолюбив – похвально сие. Чай, не супротив царя, богом данного, злонамеренность держал. Супротив слуг его подлых и бояр коварных. Сами иной раз ихний гнёт терпим.
Такую крамольную речь повёл тихим голосом дьяк Разбойного Приказа. Решил он по возможности смягчить приговор Нашивошнику. Взвесив все его грехи и признания, милостиво решил не казнить, а повторно направить в ссылку под более строгим присмотром.
Дело тянулось аж до ноября следующего года – бюрократия на Руси всегда была неповоротлива. Решено было сослать его в Тобольск с женой и тремя детьми. Не в самую дальнюю ссылку – не на Енисей или Лену.
Начальник Тобольского «стола» Алексей Полтев, известный московский дворянин, был новым человеком в Сибирском приказе. Им был дан наказ о стрельце Михаиле-нашивочнике, где в отношении его было велено ехать немедленно, «нигде не мешкая, и вести ево скована и беречь накрепко, чтоб тот колодник над собою какова дурна не учинил и с дороги, и с стану не ушол». То есть, выезжать сразу, поздней осенью и держать постоянно в колодках.

* * *
Близилась зима, и семью Михаила с другими ссыльными должны были везли сначала в телегах, потом в санях. Постоянный ссыльный тракт ещё не оформился, не обустроился. Нести охрану надлежало стрельцам Сибирского и Разбойного приказов. Долгий путь в межсезонье предстоял очень трудным. И тут разгорелась межведомственная свара. Стрельцы Разбойного приказа возмущались:
– Разбойный Приказ аж на сто годов старшее Сибирского. Сей нам не указ. Сами дознание чиним и судьбы ворам выносим. Поди, не первую партию по этапам водим.
Страсти разгорелись:
– Не окаянные мы фетюки и богом прокляты! – шумели бывалые в подобных «экспедициях» стрельцы, – К зимовищу во Самару не поспеем. Ссыльных уморим и сами сгинем!

До Волги и сплава до Самары, где обычно зимовали партии ссыльных, добраться до морозов в короткие дни поздней осени не было никакой возможности. Построенная в том году крепость Синбирск – ближайшая от Москвы на Волге – была ещё неспособна принять и отправить дальше ссыльный обоз. Довести «пассажиров» живыми и охране остаться в здравии практически невозможно.
После долгих препирательств решили отложить ссылку до весны, после весенней распутицы.
 


;
Глава 5


из которой узнаем, как Михаила Нашивошника везут в сибирскую ссылку


* * *

Ссылка до Тобольска была в «места, не столь отдалённые», в отличие от дальних мест Сибири. Без налаженного тракта надеялись на авось и благоприятные обстоятельства.
Готовили обоз к отъезду, снаряжали основательно. Отправляли ссыльных в подводах. Учитывая сложность пути и охранения, их количество было не велико – около 20, часть из которых была с семьями. Партия ссыльных с охраной насчитывала больше 30 человек.

К Михаилу Нашивошнику за его прошлый побег полагалось особое внимание. К семьям ссыльных было более мягкое отношение. Один из охранников ещё до отъезда по этапам сказал Нашивошнику:
– Ты, Мишка, вор и огуряла! Государю нашему вражина. Однакож чада за грехи твои ответа не несут.
Оказавшаяся поблизости жена Авдотья добавила:
– Мужнины бабы ответа такоже не несут.
Михаил с грустью посмотрел на неё, но сказать было нечего.
Среди охранников-стрельцов были знакомые Михаила. Они старались делать ему и другим ссыльным стрельцам кой-какие послабления. На ноги надели обычные кандалы. Они позволят относительно свободно передвигаться на стоянках.
У нас, как известно, строгость законов компенсируется не обязательным исполнением.

* * *
Выехали из Москвы ранним весенним утром. Природа быстро и нахально просыпалась. Зелень лесов была нежна. Солнце нежаркое. Воздух свеж. Начальная часть пути в направлении Владимира была уже известна Михаилу. Теперь, на поводах, её преодолели гораздо быстрее, нигде не задерживаясь.
Проезжаю Купавну, Михаил сказал жене:
– Отсель я ушол…
– Лучше бы ты дале пешим шедши, – прервала его Авдотья, – меня бы с чадами не мучить! 
Вздохнул, но ничего не ответил Михаил.
 
После памятной Купавны до Покрова делали очень короткие остановки. В Покрове дали небольшую передышку и корм лошадям. Попользовались щедрыми съестными дарами мужского монастыря Антониевой пустыни. Медлить было нельзя, чтобы успеть к ночи добраться до Владимира.
Темнело, когда миновали владимирские Золотые Ворота. Въехали в большой и по тем временам уже старинный город. Сразу направились к бывшей Крепости, от которой почти ничего крепостного не осталось. Михаил в густеющих сумерках успел заметить величественные Успенский и Дмитриевский соборы. Между ними лепилась местная администрация.
Нашли предоставленный обозу пустующий двор с несколькими избами. К ужину – скромным «дарам» администрации – очень пригодились гостинцы монастырского Покрова. Кучно разместились на ночь. Пассажиры обоза с караулом, сморённые длинной дорогой, готовились ко сну.

– Авдотья, люба моя! – сказал Михаил жене, – на меня не серчай! Бог не оставит. Тебя и чад наших, сколь мочи будет, сберегу. Мужнин и отеческий долг довершу. Терпи и воздастся!
Авдотья не ответила. Молча ушла в свой угол избы.

* * *
Рано утром в обратном порядке – побудка, прогулка по нужде в дальних углах двора, жидкая каша на завтрак, быстрые сборы и в путь. С ночи зарядил по-весеннему холодный дождь.
«Всякий дождишка трудящему человеку отдышка». Но тут эта поговорка была не к месту. Укрылись, кому, чем бог послал. Выезжали из Владимира крутой нисходящей улицей на Летний перевоз через Клязьму.
Заливные луга перед рекой ярко зеленели, умытые дождём. Но серое дождливое утро не поднимало унылого настроения ссыльных. Плавучий деревянный мост смывало весенним паводком. Новый, к счастью, недавно смогли навести. Переправились и двинулись дальше.

До Мурома ближе, чем от Москвы до Владимира, но мокрая, местами раскисшая дорога не располагала к быстрой езде. По сторонам тянулись бесконечные густые смешанные леса, дубравы, луга и поля. Деревень было мало. Большие остановки не предвиделись. Под конец дня дождь стих и кончился. Ехать стало веселее. Бог вымочит, бог и высушит.
Переправа через разлившуюся по весне Оку была организована на большом плоту – перевозе.  В несколько заходов-заплывов до темна с трудом управились.
Промокшие и замёрзшие после холодного и сырого дня ссыльные и охрана не чаяли поскорее устроиться на ночь.

Вечером перед ночлегом Авдотья, встретив во дворе мужа, не спешила к нему с жаркими объятьями.
– Ирод ты, Мишка, страмец окаянный! Креста на тебе нет! Не сбёг бы в ту пору… – сказала Авдотья и запнулась.
Замолчала, утёрла рукавом слёзы и молвила тихим, дрожащим голосом:
 – Уморишь меня с чадами. Доведёшь до греха. Не муж ты мне.
И совсем тихо прошептала:
– Уйду почивать к старшому стражу Федоту. Господи, прости мою душу грешную! Он глаз на меня положил. Пригожа ему... В охранной избе теплее да сытнее. Ты ужо не взыщи.
Михаил остолбенел, дыханье спёрло. Не смог сразу ничего ответить.
– …Бог тебе судья! Чада сберегай, – тяжело дыша, только сумел пробормотать. Крестясь, нетвёрдым шагом пошёл прочь.
Они впредь старались не встречаться. Лишь Михаил иногда навещал детей. Делился с ними гостинцами после щедрых подаяний.

Эх, Миша! Как такое могло случиться? Хоть и были у нас кой-какие подозрения, однакож… Бог правду видит, да не скоро скажет. Терпи и воздастся.

Муром раскинулся по высокому берегу Оки, сияя и поблескивая в лучах взошедшего солнца. Церкви и монастыри делали его нарядным. После сильного дождя город свежий и чистый. Золочёные купола соборов сверкали особенно ярко. Дымили трубы изб – бабы варили обед. День обещал быть ясным и тёплым.
После вчерашнего прохладного и сырого дня в разных концах обоза слышался хриплый, затяжной кашель. Но лечиться было нечем. Сушиться и обогреться тоже. Избы почти не топились. Арестантская пища не сулила крепкого здоровья.
Нескольких бессемейных ссыльных, заболевших и в сильном жару, разместили в отдельной подводе. Михаил, сделавшись как бы холостым, стал за ними приглядывать, помогая, чем мог. В пути и на ночёвках поил, а самым слабым помогал принимать пищу.

* * *
Предстоял долгий, но почти прямой путь до Казани через небольшие поселения.
Всюду сочилась жизнь весны. Весна поворачивалась на лето, становилось теплее. На обширных полях взошли зерновые. Лето обещало быть тёплым, но не сухим. Урожай будет хорошим. После прошедших дождей весна распоясалась и благоухала в полную силу. Но это не радовало наших путников.

Ближайшим городом был Арзамас. До него добрались к вечеру. До темна обозникам удалось увидеть уже не малый по тому времени город. На холме стоял большой деревянный Кремль с деревянными соборами внутри. В Кремле нашлось место для просторного размещения ссыльных и охраны. Ночевали в кишащих блохами, тараканами и клопами избах. После обильной еды от щедрого на сей раз воеводы, на мелочи уже не обращали внимания – привыкли. Спать, спать, спать!
 
Потом будет большая остановка в богатом селе Сергач. До него целый день пути, поэтому выехали рано. В Сергаче удалось быстро устроиться в большом, но почти пустом дворе с добротной избой и высоким забором.
Михаил случайно услышал разговор конвойных со старостой села, в котором промелькнула знакомая фамилия. Оказалось, что этот двор был в больших владениях боярина Бориса Морозова – главного виновника соляного бунта. Хотя он успел вернуться из короткого изгнания царём в Кирилло-Белозерский монастырь, но сюда пока не наведывался.
Староста рассказал конвойным, что вскоре после бунта приехал богатый боярский обоз. Служивые люди стали что-то искать во владениях Морозова. Подозревали, что тот был не чист на руку. Именно в этом дворе был обнаружен тайник с большим сундуком.
–  Сказывали, – говорил староста, – якобы, сей сундук вмещал драгой скарб. Какой скарб – не ведаю. Свезли отсель зело много боярского добра для пущего сыска. Оттого сей двор пустует.      
Эти события благоприятствовали ссыльному обозу. Во дворе и избе удобно разместились и заночевали.

Староста не знал, что было в морозовских сундуках. Но мы-то знаем. Среди многих царских сокровищ оказалась и наша шаль. Она ненадолго покидала царский дворец и скоро вернулась обратно. Можно предположить, что, пока она была у Морозова, тому сопутствовала удача. Ему удалось избежать наказания и долгого изгнания, как главного виновника соляного бунта. Не похитил бы Морозов ту шаль, глядишь, обошлось бы без бунта великого.

* * *
Дальше на пути ссыльных крупных селений не предвиделось.  Ехали меньшими этапами и медленнее – ох, эти дороги! На покупку овса лошадям денег пока хватало, да и свежая травка зеленела вовсю. А вот сменить уставших лошадей удавалось не всегда. Приходилось делать вынужденные днёвки.
Ночевали, как придётся – где помогали угрозы от центральной власти, где – быстро скудеющая подорожная казна. В одном старом селении не сговорились с местными чувашами. Пришлось ночевать в чистом поле в телегах.

В вечернем небе тлела одинокая звезда. Потом она разгорится на звёздном небосводе, но останется такой же одинокой. Жирная краснощёкая луна лениво выплывет над горизонтом. Тихая и бездонная ночь ляжет на приволжскую лесостепь.

Охранники почти не спали, сменяясь в ночных караулах. Не мог уснуть и Михаил. Думал о судьбе своей горемычной. Где сейчас так любимая прежде Авдотья? В каких кустах с Федотом кувыркается?
Рядом тоже не спал пожилой ссыльный стрелец Степан Каляда.  С ним сослали сына, совсем юного стрельца. Промок и застудился сын по дороге в Муром. Теперь лежал в холодном поту и ознобе.
– Пошто ворошитесь? Поди, сбечь удумали? – раздался строгий голос охранника. – Вот ужо я вам!
 – Сын хворый покоится. Водой студёной чело мочу. Куды ж сбёгну? Без меня тут вовсе сгинет, – отвечал Степан. – Карауль, оставь сумления!

Когда охранник отошел, Степан с Михаилом завели разговор тихим голосом, не будя спящих. Начал жаловаться Степан:
– Меня бог карает, бабу схоронил, грозит сына отнять. Знать, нагрешил, не знамо чем. Ты, Михаил, угодный богу человек, пособляешь болящим.
– Твоим устами да мёд вкушать, – отвечал Михаил. – Грешен я, посему и бог покарал. Любу бабу отнял.
Вздохнул тяжело Михаил и продолжил:
– Поведаю тебе, Степан, аки на духу: не без греха я вовсе, – и рассказал, как сильно подставил конвойных после своего побега.
– Грех греху рознь. На божьем суде мелки грехи господь простит. Ты себя да семью чаял сберечь. Кабы не согрешил, сам сгинул и чад голодными сиротами учинил. Авдотье твоей по ейному нраву и до ****ни не далече. Не приведи господи! Нынче добрая баба – диковина. Искусил сатана бога сотворить сатане подобие.
И закончил, утешая Михаила:
– Един бог без греха и на милость не убог. Ты своё отстрадал. Дважды и бог не мучит.
Загрустил Михаил, но возразить нечем.

Один неглупый человек (или не просто человек) сказал: «Кто без греха, пусть бросит в меня камень». Он со Степаном, наверное, были правы. Не станем грехи считать и взвешивать – ни свои, ни чужие, ни наших героев.

В другой чувашской деревне пришлось стрелецкой силой дать обозу ночлег. Не любили чуваши русских. Чувашские крестьяне были зачислены в разряд «чёрных людей», платили многочисленные подати и поборы, выполняли тяжёлые повинности.
Лишь в татарском селении сговорились. Сказалась близость Казани. Прошло почти сто лет, как Казань стала русским городом. Здешние татары, как и памятный нам мурза, быстро смирились с русской силой. Отсюда и до Волги недалеко.

* * *
К концу дня оказались на великой русской реке. С западной стороны волжских далей горел небосвод. Полыхал, багрянился кровавым закатом, словно закрывал путь назад.  С восточной стороны не бывает кровавых закатов, только нежно розовые восходы. Ссыльный караван путь держал на восток, и это немного обнадёживало. Только не понятно чем. Над водой без устали кричали чайки, предвещая большие перемены в судьбах путников.
Долго сворачивали обоз и продавали по дешёвке лошадей с телегами. Темнело, когда на двух больших дощаниках переправились через Волгу. В сумерках разгрузились и под самую ночь вошли в Казань.
В темноте удалось устроиться в острожке большого каменного Кремля. Неподалёку был главный храм города – тоже каменный Благовещенский собор.

Пока партия ссыльных готовилась к ночлегу, Авдотья, таясь, направилась к охранной избе. Подходя к ней, она услышала через полуоткрытую дверь громкий смех и последние фразы:
– …Поди, не чаял цельную девку спытать?
– Да кой же русский не чает тесной манды?
И всё затряслось в диком мужицком ржании. Охранник Федот, увидев входящую Авдотью, цыкнул на остальных и быстро увёл её в тёмный угол за печью.
На ночлеге в Казани Авдотья не в первый раз проникла в охранную избу. Дальше всё шло, как обычно, с главным охранником Федотом. После известных в таких случаях действий, уставшую с дороги Авдотью потянуло в сон. Задремав, она вдруг снова почувствовала на себе жадные мужицкие руки.
– Федот, прости Христа ради! Зело сморило меня с пути долгава. Дозволь почивать до утрева!
– Федот да не тот! – раздался над ней незнакомый голос, а за ним громкий хохот по охранной избе.
 – Поспешать не станем. За мной череда подождёт, – услыхала Авдотья тот же голос. – Скоро ебуца белки, да по сему и мелки!
Мы не станем мусолить подробности той ночи с голодными по бабам мужиками. Лишь под утро с самыми первыми казанскими петухами смогла Авдотья добраться почти на карачках до общей ссыльной избы.

На другой день начнётся подготовка к долгому и трудному пути вверх по Каме. Охранную команду сменят на новую. Для старой команды прощальная ночь получилась славной.

* * *
В допетровские времена официально разрешалось выпускать преступников для сбора подаяний. Пропитания арестантам, отправленным в ссылку, почти не выдавалось, и в дороге не часто попадались щедрые градоначальники. Потому им разрешалось просить милостыню. Сердобольность русского человека общеизвестна, и с подаянием в городах до Урала проблем не было.
Вошли в Казань накануне почитавшегося там праздника Владимирской иконы Божьей Матери – покровительницы Руси. По дороге к Казани редко удавалось попользоваться подаяниями. Ссыльные были измучены и истощены трудной дорогой. С отчаянной надеждой выжить ждали они возможности заняться попрошайничеством в богатой Казани.

С утра начались приготовления к дальнейшему водному пути. Ссыльных же повели к Благовещенскому собору, где начинались праздничные моления. Последними в колонне шли Михаил со Степаном.
– Ни коем разом не чаял, что христарадничать бог направит, – ворчал Степан. – Кабы не чадо хворое, не сподобился на сие. Кормить его надобно. Господи помози!
– Да я тож токмо чад моих ради, – отвечал Михаил.
Они присоединились к другим нищим на ступенях паперти рядом с храмом. Стрельцы-охранники удобно разместилась поблизости для долгого ожидания конца службы. Со с трудом скрываемым интересом и периодически крестясь на храм божий, поглядывали они на стройные фигуры молодых монашек и ладных прихожанок.
Прослышав о прибытии партии ссыльных, прихожане щедро несли к храму пирожки, кулебяки, яйца и прочую домашнюю снедь. К середине дня было собрано немало подаяний, и ссыльные с охраной вернулись к обозу. Михаил понёс большую часть своих трофеев детям. Досталось и больным, за которыми он ухаживал.
 
Похудевшая от трудного пути Авдотья, с красными от бессонной ночи глазами кинулась в ноги Нашивошнику.
– Прости, Миша, за сие меня грешную, Христа ради! Бес попутал. Чад наших питать велика нужда была.
Ничего не ответил Михаил, обнял детей и ушёл к другим ссыльным.

* * *
Тем временем завершилась смена охранной команды. Новые стрельцы начали быстро, но толково готовиться к долгому пути. Дело это было не простым. Решено ограничиться одним дощаником. Там разместить семьи ссыльных, сильно болящих и небольшой провиант. Остальные ссыльные и охрана должны идти пешком. Предусмотрен и подъём паруса при попутном ветре.  Рассчитывали дойти по реке до Соли Камской к началу-середине августа.
Был выбран крупный, но относительно лёгкий «неводный» дощаник. Он мог вместить до 10 взрослых с небольшим грузом. Наняли ещё пару дощаников, чтобы всем добраться до начала бурлацкого подъёма по Каме.
С раннего утра погрузились в дощаники и тронулись. Взяли самое необходимое: соль, крупу, сухари, большой котёл с треногой для готовки еды. Скоро добрались до устья Камы и с попутным ветром к вечеру успели доплыть до большого русского села Чистое Поле.
Здесь быстро развивался бурлацкий бизнес. Кама стала важнейшей водной артерией в сторону Сибири. По ней часто ходили купеческие челны и целые караваны, партии переселенцев. Пока понемногу, начали «сплавлять» куда подальше и ссыльный контингент.
Предстояло идти левым нахоженным берегом Камы. Нашлась свободная команда бурлаков. Провиант пополнили у зажиточных крестьян. Отпустили лишние дощаники и подготовили всё необходимое для долгого пути.

– Откель сам будешь? – спросил Михаил не молодого уже бурлака.
– Вятские мы, – отвечал бурлацкий «шишка», бригадир, – издавна на отхожий промысел хаживал. Во Твери бурлачить стал. Теперича порешил чад да бабу сюды сдвинуть. Здесе бурлаки, почитай, не бродяжки волжския. Не босяки пропоецы. Артель, однако…
– А коим боком артельность люба? Чай, когда сам себе владатель, вернее будет. Живи по нраву. Токмо ежели не сдюжишь.
– Не сдюжишь – ясно-понятно. Добрая артель воле вольной не препон. Поди, грабить и разбойничать артельно сподручнее, – ухмыльнулся бурлак, – а коли тяжкое и долгое дело, без крепкой артели не сладить.
– Однакож и в зиму жить надобно, – продолжил Михаил, – артель, чай, не пособит.
– Так да сяк делов хватат. За избой ходить. Зимою по камскому льду ямщицкий промысел справлять. В тайге промышлять, рыбалить, – и добавил с хитрой улыбкой, – на бурлацкий достаток грех жалиться.
Бурлак был прав. То, что художник Репин своей «бурлацкой» картиной заработал за три года, небольшая бурлацкая артель зарабатывала за два месяца. И труд у них не особенно тяжёл, лямку тянули редко. Обычно устраивали на судне барабан и подтягивались с помощью закреплённого впереди якоря.
Заспешил бурлацкий бригадир. Дела по снаряжению для трудного пути ждать не могли.

Наняли две телеги для совсем слабых и больных ссыльных, для самых малых детишек. Утром, не задерживаясь, двинулись дальше. Больших проблем с дальнейшим передвижением быть не должно. Михаил часто навещал больных и своих детей. С женой не общался.
Весь день шли бойко. Смогли легко дойти до Камских Полян. Нашлись просторная клеть и амбар для путников. На следующем этапе неподалёку было село с Троицким монастырём.  Прослышав о партии ссыльных, монахи вынесли на берег монастырские дары.
 
Двигались дальше. Погода благоприятствовала. Ветер дул в спину и в парус дощаника. Достигли Мысовых Челнов. Дальше деревень было мало и не больших. Купцы и прочие проезжие ночевали в своих челнах и дощаниках.
Два дня шли споро с попутным ветром. Потом река повернула к северу. Парус ставили реже, течение ускорилось. В особенно трудных местах бурлакам помогали стрельцы-охранники и ссыльные, кто был в силах. Часто приходилось ночевать на берегу, под открытым небом.

* * *
Близилась половина пути до последнего пункта на Каме – Соли Камской. Многие ссыльные были сильно истощены, не могли помогать бурлакам, с трудом брели по берегу. Нашивошник держался дольше многих, но и его силы были на исходе. Помогала лишь мысль, что от него зависит жизнь и благополучие детей. Это позволяло найти последние силы.
Жители попутных деревень, сколько могли, помогали домашними харчами, несли хлеб, молоко. Набожность с христианской добродетелью делали своё дело. И народная мудрость – от сумы да от тюрьмы не зарекаться.
 
Еды не хватало. Но даст бог день, даст бог и пищу. Как-то посчастливилось – завалили медведя. Случилось это на открытой стоянке. Ранним утром стрелец-охранник, не снимая с плеча ружья, пошёл в ближний густой кустарник. Его окликнул старший конвоя:
– Погоди! Куды пошёл? Дощаник грузить надобно.
– Посрать и родить нельзя погодить, – ответил стрелец и двинулся дальше.
– Родить станешь, покличь повитуху. Поди, отыщем в обозе, – усмехнулся старшой. 
 Пристроился стрелец по большой нужде. Ружьё положил рядом. Вдруг, видит пасущегося в малиннике медведя. Тот так увлёкся сладкой ягодой, что поздно почуял опасность. Метким выстрелом под лопатку стрелец сразил его наповал.

В стане – большая радость. Освежевали медведя. Шкуру отдали бурлакам на выделку. Из мяса варили в котле похлёбку. По такому случаю пришлось делать днёвку. Стрельцы расселись вокруг костра с кипящим котлом и вожделенно вдыхали нежнейший аромат.
Герой дня, меткий стрелок рассказывал:
– Когда узрел сиволапого, ажна дух свело. Едва во членах дрожь унял, пищалью целить начал.   
– Де по нужде шёл, сказываешь? Кой же первей обосрался – ты либо топтыгин? – спросил кто-то удачливого охотника. По широкой реке далеко разнёсся дружный гогот стрельцов.
– Воистину глаголят: не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи срати, – добавил кто-то ещё. И смех разразился громче прежнего.

* * *
 В прикамских лесах поспевали лесные дары. Время неспешно продвигалось в сторону осени. В редкие днёвки семьи ссыльных отпускались на подножный корм. Собирали грибы-ягоды, горный лук, другие полезные травы. Варили грибные похлёбки со щавелем и крапивой. Перепадало и Михаилу. Это помогало ему выживать.
Степан в свободные от ходьбы и бурлацкой лямки минуты не отходил от лежащего в телеге, а потом в дощанике сына. Покармливал, чем мог – молоком от крестьянских даров, поил горячим чаем с малиной.
– Терпи сын! Доберёмся с божьей помощью до Тоболеска, оженю тебя на ладной девке. Внуков наплодите. У ихних стрельцов подворья крепкие. Славно жить-поживать станем.

Вдоль реки шла гористая таёжная местность. Всходившее с побудкой ссыльных солнце сперва золотило верха ближних горных гряд. Потом доползало до речных берегов и сверкало бликами по камской воде. Дни стояли жаркие. Об изобилии комаров и прочего гнуса ночью и днём даже говорить не стоит.
После тяжелейших переходов и недоедания несколько ссыльных умерли от истощения и болезней. Их по-быстрому хоронили в прибрежных сёлах. Семьи покойных отправили с оказией обратно в Москву.
Беды не по лесу ходят, по людям. Умер и сын Степана. Отец, схоронив сына, претерпевая отчаянье, крепился и стал особенно мрачен. Кроме Михаила, почти ни с кем словом не обмолвится. Тот ободрял его, но боль и тоску друга унять не мог. Кого скребёт чужое горе? Но Михаил был не из таких.

Повседневная тяжесть дороги, заботы о детях сгладили сложные отношения Михаила и Авдотьи, но осадок остался. Старались не встречаться. Такова их семейная жизнь. Стерпится, но уже не слюбится.

* * *
Путь по Каме близился к концу. В первых числах августа под вечер с верха реки потянуло дымом. В шедшей очередной партии бурлаков возникло беспокойство. Они были из села Усолье, которое должно скоро появиться за поворотом Камы. Село часто затапливало в половодье. А тут ещё и пожар. Огонь да вода – нужда да беда!
– Ой, никак, горит в Усолье! Каково бабам нашим с чадами?! Чаль дощаник, братва! Бечь шибче надобно! – раздавались отчаянные голоса бурлаков.
В разгар сухого лета горело почти всё Усолье. Половина стрельцов бежала за бурлаками помогать тушить пожары и спасать добро погорельцев. Остальные остались готовить ночлег на берегу у причаленного дощаника.

Поселения в верховьях Камы образовались недавно. В основном из беглых крестьян и вольных переселенцев. В таёжном окружении и суровом климате сильнее пригождалась индивидуальная предприимчивость и сноровка. Но в общей беде выручал старый сельский мир с его «артельностью» по неволе.
Горели дома у многих из бригады бурлаков. Отбурлачили они в этом году. До зимы нужно успеть поставить всем миром новые срубы, хоть как-то обустроиться. На счастье, в Усолье в то время оказались бурлаки из Соли Камской. Они и потянули дощаник дальше. До конца водного пути добирались почти два дня.

* * *
Вот и хорошо укреплённый город Соль Камская с посадом. Центр солеварного промысла и важнейший перевалочный пункт в Сибирь. Каменных строений, кроме производственных, в городе не было, а деревянные регулярно горели и ставились заново.
 В Соли Камской был пересылочный пункт. Охрана снова сменилась. Ссыльным дали день отдыха. Сносно накормили казёнными припасами.
Путь через перевал до сибирских рек по построенной уже давно Бабиновской дороге предстоял большим и трудным. Но нахоженная за полвека дорога давала некоторые преимущества. Возникшие вдоль тракта небольшие поселения были богаты рыбой и дичью щедрой уральской тайги. Это не сильно, но облегчало продвижение ссыльных. Уже не по воде, а на подводах.

Степан после смерти сына совсем истосковался. Плакался Михаилу:
– На кой ляд, Мишка, тепереча жить стану? Един как перст. Ни бабы, ни чад. Сгину с тоски! Долго терпеть – не беда, было б чего ждать.
– Брось жалиться, Стёпа! Мне тож не сладко. Есть баба – да нет бабы.  Токмо грех великий в унынии. Прибудем в Тоболеск, поживать наново станем. Невзгоды порешим. Тебе бабу ладную сыщем. Чад заведёте. Хозяйство пособлю сладить. И я, бог даст, покой сыщу, – и продолжил – Зрю я, зла в тебе и малой толики нет. За добро твоё воздастся. Всё в руках божьих. Бог тому даёт, кто правдою живёт. Каков до бога, таково и от бога.

В утешениях прок невелик. Тело слабит, да душу не крепит. Боль загоняет в нутро. Терпелив ты, Михаил, и покорный судьбе. Иначе не выжил бы на тяжком пути и в семейных невзгодах.

* * *
На «государевой дороге» наладилось ямщицкое дело. Обоз снабдили подводами и лошадьми.
Бабиновская дорога стала в то время главной через Уральский Камень в Сибирь. Условия перевалов с каменными обвалами и размывами горными речками периодически делали дорогу почти непроезжей. И так на почти 300-километровом пути.
Нашим путникам повезло. Незадолго до этого дорога была отремонтирована и приведена в относительный порядок.

Не станем подробно описывать длинный и утомительный путь ссыльных от Соли Камской до Верхотурья. Каждодневные тяготы и лишения делали его однообразным. Не скрашивала и горно-таёжная природа с живописными пейзажами. От поднебесных красот в голодном брюхе веселей не станет.
В горах лето кончается быстро. Зарядили почти осенние дожди. Ссыльный обоз стал часто застревать в грязи.
– Пособляйте дармоеды и тунеядцы! – кричал один из охранников, заставляя ссыльных тянуть подводы.
Михаил и Степан из последних сил толкали одну из застрявших телег.
– Видать, не судьба нам достичь треклятой Сибири. Сгинем в сих болотах и зыбях. Домовины наши с прахом не сыщут, – шептал сквозь стиснутые от напряжения зубы Михаил.
– Терпеть – не беда. Было б чего ждать, – отвечал Степан, усмиряя своё горе.

Терпите доходяги! Держитесь! Поживёте ещё. Сибирь слабых и нытиков не любит. Вам в Тобольске обживаться. Кому – детей рожать, а кому – богу молиться и праведностью угождать. Помирать рановато. Взойдёт солнце и над вашими воротами. Не взойдёт, так покажется. А там, как судьба надумает обернуться.

* * *
Без больших потерь – двое болящих умерли – добрался ссыльный обоз до верховий притоков одной из трёх великих сибирских рек. Когда входили в большой сибирский город Верхотурье, был самый конец августа.
Город расположился на левом высоком и скалистом берегу реки Тура. Деревянная крепость с таможней – ворота в Сибирь.
Разместились, как обычно, в границах крепости. Осели на пару дней отдыха после трудных этапов и для подготовки к новому – долгому сплаву по сибирским рекам.
Болящие ссыльные, не успевшие помереть, могли маленько оклематься и подкормиться острожным провиантом. В ссыльном меню преобладали не изысканные сибирские блюда с рыбой и дичью. Беда лишь, что порции были малы. Голод усмиряли на короткое время, но не пожируешь. Был бы хлеб, а зубы сыщутся.

Взяли большой грузовой дощаник для всей поредевшей партия ссыльных с охраной. С парусом – поскольку река, проявляя равнинный характер, петляет и течёт медленно. Парус пригодится часто.

* * *
Снарядившись и пополнив оскудевшие пищевые припасы, поутру отчалили. Поплыли, хоть не быстро, но без проблем. Пошли частые сентябрьские дожди. Это досаждало водным путникам, но после тягот на предыдущем пути было терпимо.
За полдюжины дневных этапов (ночевали часто в дощанике) достигли следующей большой остановки в городе Туринск. Но незадолго до него случилось небольшое происшествие.
Река стала сильно петлять. На одном из крутых изгибов реки, так называемая, «расчёска» перекрыла часть русла. Образовался большой завал из стволов деревьев, речного хлама и топляка. Стали обходить, но упёрлись в край завала. Молодой стрелец пытался шестом оттолкнуться от него, потерял равновесие и выпал за борт. Течение тянуло его под завал.
Сидевшие рядом Степан с Михаилом вскочили на ноги.
– Поживей хватай, Мишка, канат! Кидай да тягай шибче! Чай, сам-друг выдюжим.
Подоспели другие стрельцы, и общей силой вытащили бедолагу. С той поры к Степану и Михаилу стало особое отношение охраны. Им давали лучшие куски из мясных и рыбных похлёбок. Слух о находчивых ссыльных потянется до самого Тобольска и поможет им в устройстве на новом месте.
 
* * *
С воды путники могли обозреть город Туринск, по-тогдашнему – Епанчин Град. Здесь когда-то было большое сражение Ермака с татарами. Город, благодаря пашням рядом с ним, стал крупным сибирским центром хлебной торговли. В Туринске обозный запас хлеба, муки и сухарей заметно пополнился.
 
На дальнейшем пути до Тюмени река стала шире и медленнее. Чаще приходилось ставить парус. За неделю с небольшим управились.
А вот и Тюмень. Здесь Ермак тоже побеждал воинов Кучума. С того времени возник деревянный Тюменский острог, ставший первым русским городом в Сибири. Город с посадами обнесли деревянными стенами. Требовалась защита от периодических нападений всё ещё враждебных сибирских татар. 
К тому времени продуктовые запасы ссыльной «экспедиции» снова заканчивались. Сидели на голодном пайке. Пополнить запасы в Тюмени не удалось. Было лишь скромное угощение жадного тюменского воеводы. Зубы есть, да нечего есть. А путь до Тобольска не близкий.
Принято решение выпустить в большой город ссыльный контингент для сбора подаяний. Подоспел большой праздник Рождества Пресвятой Богородицы. Неподалёку стоял деревянный храм Михаила Архангела. В день праздника к нему отправились под конвоем наши путешественники.
– Мишка, сие тебе двоякого рода празднество, – пошутил в кои-то веки Степан, – у соименника твово побираться станем.
– Нам бы хоть чёрт, лишь бы яйца нёс. Голод не тётка, – ответил Михаил и добавил, – богохульник ты, Стёпка! Креста на тебе нет!
– Крест-то есть. Да пошто бог меня покарал, сына прибрал. – Сказал Степан и снова загрустил.
 Занялись нелюбимым делом – просить милостыню.

* * *
А как там Авдотья? Мы, следуя загогулинам ссыльной Одиссеи, про неё едва не забыли. Замкнулась она в себе и заботах о детях. Другие жёны ссыльных, знаю про историю с Федотом, косо посматривали и особо не сближались. Примечал её только молодой стрелец Андрей. Тот, что едва не утонул в речном завале. Был он моложе Авдотьи и холостой.
Стрелец часто засматривался на неё, не потерявшую следов былой красоты даже в испытаниях трудного пути. Только похудела, осунулась, стала загадочной и привлекательной для неопытного в амурных делах стрельца. Но помня одного из своих спасителей, мужа Авдотьи, он не решался делать резких телодвижений. Тайно любовался ладной бабёнкой и вздыхал в сторонке.
Команда стрельцов-охранников была из Тобольска. Вот и надеялся Андрей, что там что-то может сдвинуться в отношениях с тайной зазнобой. Молодым он был, наивным и мечтательным.

Дальше до Тобольска сёла стояли вдоль возникавшего Сибирского тракта. С ночлегом и кой-каким провиантом особых проблем не ожидалось. На деле всё оказалось сложнее. Острожки теряли своё оборонное значение, разрушались, горели. Больших сёл почти не было, а малые поселения не давали надёжных пристанищ путникам.

* * *
После стоянки в Тюмени двинулись дальше. Ветер был встречный. Остановки на ночлег – чаще. Скоро ветер сделался почти попутный, и к вечеру удалось пройти по извилистой реке до большого села. Переночевали и отправились дальше.
Следующий день был похож на предыдущий до остановки в недавно возникшем селе Покровское. Рядом стоял небольшой острожек и была деревянная церковь. Решили устроить днёвку, пополнить продуктовые запасы в крепких крестьянских хозяйствах перед долгой дорогой до Тобольска.

Чтобы не терять время даром, отпустили семьи ссыльных просить милостыню по селу и у церкви Покрова. Часть ссыльных ходила с ними под присмотром нескольких стрельцов. Известный нам охранник Андрей вызвался в числе других стрельцов сопровождать их. Но он больше приглядывал за Авдотьей. Она делала вид, что не замечает. Михаил и Степан побираться не пошли, помогали приводить в порядок дощаник после долгого пути от Верхотурья.
На обратном пути Андрей и Авдотья чуть отстали от остальных. Молодой стрелец осмелился и попытался обнять всё ещё ладную бабёнку. Та решительно отстранилась от него.
– Отыдь, охальник! Не срами! Ещё узрит кой, – не громко сказала она, но бабье сердечко сильнее забилось.

* * *
Река повернула к северу и немного испрямилась. Ветер совсем перестал быть попутным. Продвигались медленнее, только течением реки. Несколько раз ночевали в дощанике. Плыли с самого рассвета коротких осенних дней. Нужно было доплыть до нового села Бронниково.
К вечеру приплыли. Ночевали в большой казённой избе, ещё пахнущей свежим деревом. Уставшие от долгого пути спали крепко. Домашние паразиты пока не завелись. Но обеспечение питанием ссыльных не наладилось. Вечером и утром доедали остатки дорожного припаса. Надеялись следующим днём добраться до другого большого села.
 С почти попутным ветром плыли до Карачинского. Здесь имелись постройки для набиравшего силу потока ссыльных. Близость столицы Сибири позволяла неплохо снабжать этот этап всем необходимым. Ссыльные и охрана смогли почти досыта поесть и разместиться на последний дорожный ночлег.

Окрестные пейзажи перестали быть яркими, горными. Сменились на безликий западносибирский ландшафт – почти плоская бесконечность тайги да болот. Нашим путникам было похеру. Скорей бы закончились их мытарства!

Во второй половине следующего дня приблизились к Тобольску. Пейзаж резко поменялся. С воды постепенно открывалось диво дивное и чудо чудное – главный город Сибири.
Центральная часть Тобольска высилась над подгорным посадом. В окружении старого острога стояла Софийская соборная церковь. Рядом с городом виднелось несколько монастырей. Было много церквей. Словно деревянное ожерелье опоясывало Тобольск.
Так описывает Тобольск один из современников: «Подобен сибирский град Тоболеск — ангелу! Правая его рука — палатный разряд, нижний посад, левая рука — соборная церковь и стена каменного столпа, правый бок — яр до Иртыша, левый — увал и река Курдюмка, правое крыло — Тобол до степи, левое — Иртыш. Этот ангел является всей Сибири радожителем и изрядное украшение…»

Красивая панорама не могла не очаровать любого странника, кроме наших – близился конец их мытарствам. Михаил Нашивошник станет полноправным тобольским стрельцом. Проживёт в городе не меньше 15 лет и неоднократно будет упомянут в тобольских документах.

* * *

Подытоживая описанные выше события, можно сделать любопытное заключение.
Четыре года спустя, повезли в сибирскую ссылку тем же путём из Москвы через Тобольск главаря церковного раскола протопопа Аввакума. Везли в более комфортных условиях, чем наших ссыльных.
Путь Аввакума занял тоже 4 месяца. Он продолжался с сентября по декабрь. Дорога в осенне-зимний период имела свои преимущества и недостатки. До Волги нужно было добираться жестокой распутицей в короткие осенние дни. Но продвижение потом в зимних санях было, как правило, быстрее, чем по воде. Поэтому, хоть неожиданно, но не очень удивительно, что продолжительность этих двух «путешествий» практически совпала.
Просто совпадение? Случайно ли? Кто знает.
И совсем не случайно придётся нашим друзьям – Михаилу и Степану – встретиться с Аввакумом на страницах этого романа.

 
Глава 6


в которой описаны события в месте «не столь отдалённом»


* * *

На новом месте предстоит нашим героям жить-поживать не один год. Не легко было им. Покинули навсегда свои обжитые избы, отлаженное хозяйство, друзей и недругов – многолетнюю привычную жизнь.
Куда же они попали?
Попали Михаил и Степан в славный город Тобольск. Он, как птица Феникс, быстро возрождался после частых опустошительных пожаров. И становился краше прежнего. Не откажем себе в удовольствии проникнуть внутрь этого замечтательного города, где долго будут жить, нести стрелецкую службу, радоваться и грустить наши, уже близкие знакомые.

Кремль Тобольска состоял из трёх «дворов»: Воеводского, Гостиного и Софийского. Во всей своей красе высились Вознесенская и Троицкая церкви. Во дворе воеводы множество казённых построек: кузня, артиллерийский погреб, пушечный амбар, тюрьма и, бог весть, что ещё. На Спасской башне, хоть и деревянной, били часы-куранты.
Центр города разделён оврагами крутых взвозов. Главный взвоз выводил на Красную площадь у Софийского собора. В Кремле всегда толчея и столпотворение: казаки, служилые людишки, дьяки, челобитчики, купцы, работники – всех не перечесть. Жители посадов гомонили и тёрлись в торговых рядах. Вопили лотошники, орали, как резаные, воеводские глашатаи, нищие клянчили милостыню. У воротных башен в кабаках без устали пили и безобразничали пьянчуги.
В усадьбах Верхнего посада жить было неудобно. Не было ни речек, ни колодцев. Вода текла сквозь щели бочек водовозов прямо на, с позволения сказать, дорогу. Летом – глиняное месиво, зимой – ледяной жёлоб.
 
Нижний посад рассекали извилистые речки с плотинами и мельницами. Подворья строились, как безалаберной душе заблагорассудится. Улочки расползались вкривь и вкось. На главном торгу Нижнего посада неуёмно гудел многоголосый гвалт с непристойным просторечьем.
 По берегу Иртыша тянулись бесконечные пристани с причалами, амбарами, складами брёвен и досок и пильными мельницами. На воде качались и толкались десятки кочей и дощаников.
Поодаль особняком теснилась Бухарская слобода с мечетью.

Тоболяки встречались и долго сиживали в кабаках, кружалах или корчмах. Пропивали совесть, у кого была, и засохшие побеги умственных движений. Здесь хозяйничали блюстители порядка – совсем не ласковые целовальники. Самыми злачными местами были подпольные «зерновые дворы» – притоны. Столь же злодейскими были торговые бани. При них ошивался всякий лихой сброд.
 По церковным праздникам на смену каждодневному бардаку устраивались пышные богослужения и крестные ходы. Не обходилось без вольготных гуляний с потехами вроде кулачных боёв, взятия снежной крепости, катаний с гор или хороводов – развлекались хмельной душой и сытым телом. Тобольск веселила ежегодная ярмарка. Но особым развлечением были публичные экзекуции. На правёже били должников кнутом или батогами, вершили казни. Поглазеть на это собирался весь город. Не часто увидишь такие благостные православному сердцу зрелища.
Существовал невольничий рынок, где продавали ясырей – рабов. Чаще всего инородцев. Девка стоила как шесть коров. Ясыри были в услужении во многих зажиточных семьях. Ничего зазорного в том не видели. На невольничий рынок выставляли невест. В Сибирь с Руси под конвоем пригоняли блудниц, воровок, нищенок и разбойниц. Холостые мужики покупали их себе в жёны. Бабы, какие ни есть – бабы, со всеми бабскими прелестями.
Татар в Тобольске было много. Жили в своих слободах, в зимних юртах. Приходилось мириться с новыми порядками, чтобы жить на своих исконных землях. Те, что не мирились, жили далеко от города в кочевых стойбищах. Хоть всё реже, но устраивали вооружённые набеги на город. Для того и был тобольский стрелецкий гарнизон. Его постоянно пополняли, в том числе, из ссыльных стрельцов.

Во всей этой благодати предстояло жить нашим героям.

* * *
Местные стрельцы помнили о подвиге Степан и Михаила на реке по пути в Тобольск. Зима была на носу. Пришлось пока поселить их в казённой избе Стрелецкого Приказа в Кремле. Михаил с семьёй и Степаном начали устраиваться на новом, пока временном месте.
 
– Гой еси да мать твою етить туды растуды!
Услышал Михаил знакомый голос. Обернувшись, увидел изумлённое лицо ссыльного с сияющей и тоже знакомой улыбкой. Был он в кандалах и жил с другими ссыльными в тюремных избах. Вспомнил и имя его – Ивашка Суря. Тот тоже узнал Михаила.
– Ни коим разом не чаял узреть тебя в местах не столь отдалённых. Поди, из московитов тож. Оных в сих краях не часто доведётся стретить. Откель токмо в Сибири людёв намешалось – от северных градов до южных полей. Не ведаю имя твоя, да памятую коим образом убёг с этапа в Купавне, – сказал встреченный Михаилом стрелец.
– Михайло Нашивошник я.

Толком не знали они друг друга. Но любая встреча на чужбине, даже почти не знакомых людей, располагала к сближению и разговору. Рассказал Суря о своей ссылке и о предстоящем скоро пути в Якутский острог на Лене. Михаил – вкратце о своей.
Поговорили о том о сём. Что ещё могут обсуждать знакомые люди? Конечно, насущные политические проблемы, пока стукачей рядом нет, а охранник отвлёкся на других ссыльных.

Разговор завели о делах державных. Вспомнили о последнем Рюриковиче – Иване Грозном. Стал Ивашка рассказывать:
– В роду нашем издавна о царёвых правлениях весьма наслышаны. Отче мой Фетка Яковлев сын Суря в младые лета аж самому Иоанну Грозному прислуживал. Был при опричном дворе государевым конюхом. От оного ведомо мне о некой шали заморской. Ту шаль, якобы, даровал царю некий важный татарин. Освятили её басурманские или иные боги. Дескать сия шаль хранить станет Русь нашу…
Прервал Суря на минуту речь свою и продолжил:
– Да бог с оной шалью. Не шибко смягчила она государев нрав. Сурово было царствие Иоанна. Многие злодейства при оном были. Да не нам, грешным, о том суд вершить, – сказал и стал о корнях своих рассказывать.
– Опосля скончания опричнины подался отче в стрельцы. Меня учинил  на охранну службу во двор княжий, человеком с пищалью. – Замолк Ивашка и добавил, – Нагляделись отцы да деды на всяки разны времена.
Вздохнул и заговорил снова:
– Знамо дело, лют был царь Иоанн. Да и в нем просветление являлось. Загубил не мало безвинных душ, да осёкся под старость. Казнить перестал да в завещании каялся в содеянном. Поди, шаль волшебная посодействовала – бог весть. Однакож, покаяния сменялись приступами ярости пуще прежней. Не пособило пред господом краткое раскаяние. Кара божья настигла Русь-матушку. Крымцы с ногайцами ополчились, да ливонцы верх одержали. Смута великая на многия лета Русь обуяла.
Остановился Суря, но тут же продолжил:
– Долго след царёвых грехов тянулся да в народе порок посеялся, да всходы дал. Всякий народец в любом месте – подлый и себялюб. Не бывает вовсе безвинных! Карать надобно, да не ведомо токмо – кого и коей карой…
Осёкся Суря, как язык прикусил. Упёрся глазами в землю.

– Складно сказываешь Ивашко, – подумав, сказал Михаил. – Откудова красноречия набрался?
– Бог надоумил. Мал язык, да всем телом владеет.
– Поведай мне, отколь много бед на Руси? Неужто правят токмо ироды? Неужто господь не наставит на дела праведные? Что ж, Сурька, при первом нашем царе Романове Михаиле Фёдоровиче дела государевы не сладили?
– Без порока несть пророка. Своим пророкам веры мало, а чужие к нам не жалуют. В земле нашей никому пророком не быть. Наставлял господь, однако редко внемлют власть имущие. Слаб был Михаил Фёдорович характером да учёностью, не совладал с державою. Не в пример оному, сын Алексий – да простит ему бог нашу ссылку, хошь обидную, да не по зряшному делу. При оном не мало дел праведных свершилось. Державу скрепил, не кровью – законными уложениями и укладом разумным. Владения Руси-матушки ширит ажна до великова океяна. Православие выправить замыслил. С небезгрешной Европой связи крепит. Алексею-батюшке, самодержцу великому надлежит десницу крепкую иметь, дюжую и по-божецки праведную.
Вздохнул тяжело Суря и стал закруглять долгую речь свою:
– Когда бунт соляной поднялся, не сторонились мы наособицу, да сам ведаешь, коим боком вышло. Не токмо мы страдаем – боярам корыстным суровый правёж учинён. Многих самосуд порешил. Давнего наставника сызмальства, Бориса Морозова, не помиловал государь справедливый. Сказывают, многих владений лишил да в монастырь к Кириллу Белозерскому сослал. Да сказывают, вскорости государем прощён…

* * *
Прервём ненадолго разговор Михаила с Ивашкой Сурей.
По роковому стечению обстоятельств, известная нам шаль незадолго до соляного бунта пропала из царской сокровищницы. Боярин Борис Морозов, как главный виновник московского бунта оказался в недолгой опале. При дворе были недруги Морозова. В его крупных владениях, в том числе в селе Сергач, которое проезжал ссыльный обоз с Михаилом и Степаном, царский окольничий проводил обыски. Мы кое-что об этом уже знаем, но не грех вкратце повторить и уточнить.
Были найдены вещи из сокровищницы царя, украденные Морозовым. В числе прочего оказалась и чудотворная шаль. О её удивительных свойствах не знали, но похищенные вещи, включая шаль, были возвращены в сокровищницу. По каким-то причинам, этот инцидент сохранили в тайне от царя. Морозов вскоре вернулся в Москву и продолжал делать успешную карьеру при царском дворе.
Это ещё один пример влияния ламской шали на важные события российской истории. Шали не было в царской сокровищнице, когда случились большие волнения в Москве при соляном бунте.

* * *
Михаил с большим вниманием слушал Сурю и подытожил беседу:
– Всё в руках божьих. Царь наш – наместник господний меж нас грешных.
Усмехнулся Суря и засыпал Михаила целой кучей премудростей:
– Бог-то бог, да не будь сам плох! На бога крепко уповай, а сам без дела не бывай. Уповай, да не плошай!

Очень разумным оказался Ивашка Суря. Кто бы подумал такое о лихом бунтаре и смутьяне! Не будь он своевременно сослан в Сибирь, мог бы возглавить восстание против власть имущих. И попал бы в ту же Сибирь, как полноценным политический ссыльный. Но, гораздо вероятнее – был бы на месте казнён. Политическим вождям в России во все времена редко выпадает счастье стать ссыльными.

Приблизился к Михаилу и Ивашке стрелец, надзиравший за ссыльным этапом. Он давно прислушивался к их крамольной беседе.
– Завершай, белебеня, ересь нести! Долог у коровы язык, да не велят говорить. За худые слова слетит и голова. Намолвишь на иной приговор. Поди к своим!
– Сам поди к лукавому, цербер казанский! Опостылел! Да тюрю по большим чарам ложи – жрать зело охота.
Поговорили Михаил с Ивашкой и разошлись.

* * *
К тому времени в городе возникла острая нехватка рабочей силы. Тобольск до конца не оправился от опустошительного пожара. Дефицит рабочих рук остро ощущался на городских верфях. Суда строили постоянно, особенно в зимнее время.
 После летних трудов праведных, накопив деньжат, почти всё мужское население ударилось в бесконечные запои. Большинство трезвых горожан    уходили зимой на пушной промысел в тайгу. Заниматься зимними городскими нуждами стало практически некому.
Мудрый новый воевода Василий Шереметев нашёл выход из почти безвыходного положения. К зиме в остроге накопилось много транзитных ссыльных, ожидающих вскрытия рек для дальнейшего пути. А городские власти должны кормить дармоедов. И порешил воевода занять их общественно полезной деятельностью. Задержался в Тобольске и Суря до начала весеннего судоходства, пришлось трудиться в поте лица своего бунтарского.

Михаил Нашивошник после разговора с Ивашкой Сурей стал задумываться о законности и справедливости, о грехе и праведности. Но часто думать о высоких материях недосуг было. Нужно жизнь свою обустраивать, избу строить. Начиналась суровая сибирская зима. Спасибо жалостливым стрельцам – временный приют дали. А по зиме плотничать самое оно. Стали Михаил со Степаном новые избы готовить.
Строились в стрелецкой слободе. Плотничали вдвоём. Материалами Стрелецкий Приказ обеспечил. Дело быстро спорилось. Немного помогал спасённый ими на реке стрелец Андрей. Но он больше семьёй Михаила интересовался – на Авдотью поглядывал, которая со старшими детьми носила плотникам еду.
Михаил начал что-то подозревать, глядя на жену и молодого стрельца. Ворчал на него, когда тот неумело помогал плотничать:
– Без клина плахи не расколешь. В кажном деле сноровка нужна. Сие тебе не девок охаживать.
 Андрей смущался, краснел, но молчал.

Дома рубили, как заведено в тех краях. Срубы ставили не большие. Домишки – приспособленные к местному климату, на высоком подклете с маленькими окнами. В центре дома – русская печь. На дворе строили баньку и небольшие сараи. Держать скот пока не собирались.
К весне избы построили. Дворы обнесли тыном. Поселились.
Друзья жили по соседству, помогали друг другу в хозяйственных делах. Дети Михаила подружились со Степаном. Он мастерил для них игрушки, часто брал с собой на рыбалку. Истосковался по семейной жизни. Авдотья не возражала – Михаил стал холоднее относиться к ней и детям. Он начал выпивать, засиживался в подгорном кабаке.

* * *
Пришлось Михаилу со Степаном окунуться в новый стрелецкий быт. Новых поселенцев не обижали, помня об их прошлой заслуге.
Грубость нравов, присущая той эпохе, не могла не сказаться в повседневной стрелецкой жизни. Несмотря на всяческие ограничения, пьянство и все сопутствующие ему явления были для стрельцов обычным делом. Неоднократно в Стрелецком приказе рассматривались дела о жестоких преступлениях, совершенных в хмельном угаре. Чаще всего жертвами побоев и поножовщины становились стрелецкие жены.
 Новый воевода, заботясь о моральных устоях, в числе первых издал такой указ:
«… мирские всяких чинов люди да жены их да дети… к церквам Божиим не ходят, и умножилось в людях во всяких пьянство да всякое мятежное бесовское действо, глумление да скоморошество со всякими бесовскими играми».
 
 Стрелецкая администрация, по мере сил и желания, принимала меры по «сполнению» воеводского указа. Михаил, будучи немного грамотным, с трудом, но смог прочитать висевший на схожей избе потрёпанный от ветра с дождём указ: «На корчмах пить да зернью играть или иным каким воровством воровать или которую обиду или для жонок насильство чинить – засим наказать, смотря по вине, велеть бить батоги да метать на время во тюрьму».
Стрелецкие начальники старались угодить новому воеводе. Слободские приказчики несколько раз вычитывали у церквей указ воеводы и били батогами ослушников. Но «чародейные игры и бесовские действа» не прекращались. Польза от указов была не велика.

Да какой же русский не любит крепких напитков и безобразничать спьяну, да баб поучить? А бабам каково? Это уж, как повезёт. Иные и сами не прочь. Борьба с повальным пьянством шла в России веками и доныне, но ощутимых результатов не имела.

Как принято, в субботу, собрались два друга в недавно построенную баньку. Степан сказал Михаилу:
– Не гоже тебе по кабакам шляться. Не благо сие. Нажраться пшеничного вина в кабаке – дело постыдное. В баньке сбитень – любо дело. А опосля баньки медовуху вкусить не грех. Сея хмельна и пользительна.
Истопили баньку, долго парились. Выходили на воздух. Снег уже растаял – окунуться не во что. Обливались холодной водой из ушата А потом снова парились. В чистом исподнем, с взъерошенными волосами, шумно дыша, шли в избу.
Садились за стол. Наливали по чарке медовухи и со словами «ну, дай нам бог!» смачно выпивали и крякали. Всякий пьёт – не всякий крякает. На столе – что бог послал. Тем и закусывали.
Так они и жили, одной семьёй, но баба в семье и была и не была.

Михаил наставлял Степана:
– Изба без бабы – сирота казанская. Тебе, Стёпа, теперича сам бог велит невесту сыскать да семью справить.
– Кою, Миша, в жёны брать стану? Сторговать на пристани блудницу да воровку – не гоже мне.

Не желай, Михаил, другу того, чего сам лишился, хоть и не по своей воле. Не всем суждено семейное счастье. Будет ли оно у тебя ещё когда-нибудь? Мы об этом в своё время узнаем.

* * *
Степан, живя один в новом доме, питьём не увлекался. Находил другие занятия для души. Кроме игрушек, мастерил домашний инвентарь. Помогал Авдотье с заготовкой продуктов на зиму. Стал заядлым охотником. Иногда брал с собой в тайгу Михаила. Но тот был менее удачлив, не хватало охотничьей сноровки и упорства. Часто только мешал Степану. Но их дружбе это не вредило.
Когда уходили вдвоём в тайгу, это почему-то становилось известно стрельцу Андрею. Тогда его часто видели у дома Михаила.

Тесен мир стрелецкой слободы. Бабы постоянно ходят за водой и на базар. Щёлкают на завалинках кедровые орешки. Гоняют гусей и ребятишек. Судачат обо всём, что видели и не видели. В жаркие летние дни – их в Сибири немало – наружная жизнь стихает. Перемещался в прохладу рубленых изб.
 Там, в укрытии от любопытных глаз закипали и бурлили семейные и внесемейные страсти. Наружный жар сменялся жаркими страстями на жёстких лавках и пуховых перинах, а то и на полу. Пыл перинно-лавочных и половых сношений, не охлаждала студёная, из погреба, брага. Во хмелю доходило до мордобоя и членовредительства. В отличие от патриархальных семей центральной Руси, в стрелецких семьях ещё не было снохачества. Или крайне редко – у старожилов. У прочих всё впереди. Сибирь только обживалась.

Тем временем Авдотья стала заметно беременеть. Казанские приключения не прошли даром. В положенный срок родила сына. Нарекли его Григорием. Михаил косо смотрел на новорожденного. Но деваться некуда – пополнилась семья Нашивошника четвёртым ребёнком. Определить отца не было никакой возможности. Как сказал поэт: «Пусть считается пока сын полка».

* * *
Нужно сказать, что тобольские стрельцы не были перегружены повседневной работой. Из этого, видимо, часто исходила разгульная жизнь. Кто был посерьёзнее и более ответственным в семейной жизни, находил себе полезные занятия и промыслы.
Условия для землепашества были ограничены узкими поймами сибирских рек. Но некоторые стрельцы имели там «заимки». В летнюю страду косили на корм скоту, выращивали, что могли. Те, кто поленивее обходился городскими огородами. В конце лета почти все «шишковали» – занимались сбором кедровых шишек и запасали на зиму орехи. Здесь, как во всех сибирских городах, щёлканье орешков было постоянным занятием, особенно у женщин и детей.
    
Михаил и Степан повели свою службу тобольскими стрельцами. Стрелецкого жалованья хватало в обрез. Выручали огороды и рыбалка с охотой. К ссыльной жизни и службе стали привыкать. Так прошло несколько лет.
 
* * *
 Однажды в зимний рождественский день Михаил поднимался крутым Торговым взвозом между Софийской церковью и Вознесенским собором. Он был погружён в тоску от невзгод своей семейной жизни. Вдруг, увидел, как из собора вышел новый настоятель с большим посохом в позолоченных яблоках. Его поразили высокая, стройная фигура и благолепие движений.
Михаил часто посещал церкви Тобольска, молился. Незадолго до этого со Степаном и другими стрельцами вешали в Софийскую соборную церковь присланный новый колокол. До этого там находился небольшой, Углицкий. Его прислал сюда Борис Годунов в заточение из Углича. При убиении царевича Димитрия, били в него в набат. Угличане, смущенные звоном этого колокола, были так же сосланы.
Михаил знал, что совсем недавно в городе появился опальный протопоп Аввакум. Был наслышан о его удивительных проповедях. Побывав на службе в соборе, сам в том убедиться. Поэтому сразу признал знаменитого иерарха, предводителя церковного Раскола. 
– С Рождеством Христовым, святой отец! – с большим почтением приветствовал его Михаил.
– Тако же тебя с Рождеством, сын мой! – любезно ответил Аввакум
– Не чаял во святыя рождественские дни узреть тебя ликом к лику! Сие воистину великий праздник мне грешному! – восторженно сказал Михаил. Перевёл дух от нахлынувшего волнения, и навеялись ему благие слова:
– Когда до прошествия четырёх лет сему прибыл и воззрел с реки Тоболеск-град, почудилось мне, что град оный завис на пути к небесам Господним.
– Чадо мое! Яз радостно внемлю мудрым речам твоя в славном граде Тоболеске! Будь здрав, раб божий!
На том они и расстались.
 
До конца дней помнил Михаил эту встречу. Душевный свет от неё долго держался в нём. Тепло от этого света согревало его тоскующее сердце. На время стихали сомнения и муки несчастной семейной жизни. Крепла вера в справедливого бога. Росла любовь к нему, ко всему доброму, светлому.

* * *
Всё бы хорошо складывалось на новом месте. Ссылка оказалась не столь тяжёлой, как ожидали. Сибирь остро нуждалась в человеческом ресурсе. Вольных переселенцев было не так много, как требовалось на её огромных территориях. Государство старалось создавать приемлемые условия жизни, в том числе и для сосланных всех категорий. Ссылали даже на руководящие должности – комендантов, воевод и прочих «государевых людей».

Постоянными бедствиями новых сибиряков являлись враждебные аборигены и частые опустошительные пожары. Если с первой бедой кое-как справлялись острожные гарнизоны, то от пожаров в деревянных городах и крепостях спасения не было.
В Тобольске большие пожары случались периодически раз в несколько лет, а то и каждый год. В бытность там наших героев известно несколько очень крупных пожаров. Причинами частых пожаров было то, что дома строились тесно, улицы узки. Татарские юрты были с чувалами – открытыми очагами – из которых летели искры.
Последний пожар тушили, как было принято, «всем миром». Начали гореть избы Михаила и Степана. С большим трудом удалось их потушить. Особенно пострадала изба Степана.

Степан с отчаянья решил уйти в мужской Знаменский монастырь.
– Будет, Мишка! Срок настал завершать мирскую жизнь! Знать, худо молил бога об прощении грехов моих. Карает меня беспрестанно. Не сказывал тебе – по младости доводилось с девками шалить. Брюхатил да сбегал. Сделав худо, не жди добра. Сделав добро, не кайся. Воистину бог всё помнит! Ты молишься усерднее супротив меня. Тебя он сберегает. Стану шибче молиться.
Что мог ответить Михаил ставшему близким другом Степану? Что и его, Михаила, совсем не балует семейное счастье. Но его худой мир не сравнить с чередой бед друга. И он промолчал.

* * *
Постригся Степан в монахи. Усердно молился и трудился в монастыре. Черед два года случился там большой пожар. Степан и здесь проявил храбрость и героизм. Потом помогал восстанавливать монастырь. Прожил в нём несколько лет.
Виденное там разительно отличалось от того, что рассказывал Михаил о светлом образе протопопа Аввакума и его проповедях. Сам Степан никогда не бывал среди старообрядцев, не видел их быта. Но слышал о том благолепии и добрых старых традициях, которые в них бережно хранятся. Новое православие, проникшее в тогдашнюю Сибирь, не берегло и не блюло эти традиции. Никонианство не успело широко распространиться. Но и старая вера, оторвавшись от своих исконных корней, на сибирских просторах и вольнице редко могла устоять от мирских искушений. То, что Степан видел у многих обитателей монастыря, не вязалось с образом Аввакума и его благочестием.

Ушёл он из монастыря и пришёл исповедаться к старому другу Михаилу:
– Друг сердешный! Не в мочь стало жить в сей греховной обители! Узрел сполна не столь праведность христианскую, сколь деяний бесовских. Поведаю лишь малую толику сего, —сказал Степан и продолжал. – Митрополита домовые дети боярские в разные сибирские грады посылаются. Бесхозных девок и вдов к разным пакостям принуждают. Иных, догола раздев, перси им до крови давят и прочие гадости силою творя. Грозятся в ****ню упрятать, продают разным никчемным людям. Да гривны себе имати, – в большом волнении рассказывал Степан. – Сбирайтесь, бесы, сатана-то здеся! Иссяк предел терпежу!
– Господи боже мой! Не чаял сие проведать! – поразился Михаил. – Коем же образом впредь жить, коли сие во святой обители творится?
– Много помышлял и сумлевался. Иного пути жажду. Слыхивал давеча, сызнова вертался в Тоболеск святой отец Аввакум. Не ведаю, на кой срок, да надобно к ему идти. Пособи в оном благом деянии! Ты сказывал, ведомый ему стал.
Ошарашенный всем услышанным, припомнил Михаил давнюю встречу. Не мог отказать близкому другу.

* * *
Порешили идти к Аввакуму. Тот как раз вернулся из дальней ссылки и был недолго в Тобольске перед новой ссылкой с трагическим для него концом. За прошедшие ссыльные годы Аввакум сильно осунулся, сгорбился, но не потерял искрящийся блеск в больших на исхудавшем лице глазах.
Аввакум выслушал внимательно и только воскликнул:
– О, человече, о, беззаконниче! На человече низких, аки червей навозных, недороду не водится. Господи, помози!
 Сильно озаботился. Долго думал. Потом вышел куда-то. Вернулся с листом бумаги. 
– Внемли сын мой че глаголю! Сию грамоту схорони да никоему смертному об оной не сказывай, – сказал он Степану. – В сей грамоте указано, в кое место следовать и коему вручить надобно. За мною во след ушли за Уральский Камень верные рабы Господа. Да здесь сподвижники мои в достатке были, да ныне несть числа.
И добавил:
– Указал следовать к иноку Долмату. Путь в Долматову пустынь не близок. Идти надобно долго мимо Тюмени и дале почитай не мене. Идучи потаенно, иначе сочтут за беглого ссыльного. Бог тебе в помощь!
Низко кланялись Степан с Михаилом. Благодарили, как могли.
– Идите с миром, верные рабы божьи! Да не покинет вас Всевышний!

Ох, святой отец! Не судьба тебе долго жить. Вожди церковной оппозиции, как почти любой другой, долго не живут.

Аудиенция у протопопа закончилась. Стал тайно собираться Степан в не близкий путь. Простился с Михаилом. Суждено было друзьям расстаться. Похоже, что навсегда.
 Что было написано в той грамоте, никто не узнал. Куда ушёл Степан, дошёл ли до Долмата и как жил дальше – до сих пор никому не известно. Может, когда и выяснится, но вряд ли.

Степан, дорогой наш Степан! Не сложилась у тебя жизнь в миру и в монашестве трудно складывается. Дай бог, чтоб вблизи ко Всевышнему жизнь твоя, наконец, успокоилась. А праведности тебе не занимать.

* * *
Жизнь Михаила Нашивошника в Тобольске продолжится ещё больше десяти лет. Но скоро она подвергнется решительным переменам.
Давно стал Михаил замечать, что жена снова на сторону поглядывает. Охладел к ней совсем. Явных поводов к разводу Авдотья, вроде бы, не давала. И развод – дело не простое по тем временам.
Соблазнилась Авдотья долгими и приставучими ухаживаниями Андрея. Тот жил неподалёку. Между командировками по сопровождению ссыльных этапов он не переставал преследовать Авдотью и добился своего.
Как и что между ними было, в деталях неизвестно. Но слухи и разговоры по городу, где почти все знали друг друга в лицо, пошли. Не прошли они и мимо Михаила. Это стало последней каплей, переполнившей без того полную чашу её прежних грехов. Да и обстоятельства неизвестной нам пока личной жизни Михаила не стояли на месте.

– Покину тебя, Авдотья, и чад заберу. Без меня, ежели кой не подберёт – сжалится либо в помутнении греховных помыслов – всё едино во ****не сгинешь. Владатель от ****ок, курвин господарь, купит тебя.




;





ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Почти всё это было


;
Глава 7


в которой мы приблизимся к месту, где солнце встаёт


* * *
Русская Сибирь – это гигантская губка, без которой Россия захлебнулась бы в собственной крови и своих испражнениях. Она впитывала человеческие «отходы» европейской России, и вместе с ними – наиболее активный и предприимчивый контингент. Разные сочетания этих двух крайностей давали удивительные образцы характеров и судеб.
Сибирь всегда и до сих пор подвергалась и подвергается ограблению.  Воеводы и губернаторы сажались «на кормление». Государственная власть потворствовала этому ограблению. Цель была конкретная – обогащать казну и приближённых к ней несметными богатствами Сибири.
 
Но обернёмся к текущим событиям жизни наших героев, которые не менее любопытны, чем околонаучные рассуждения и обобщения.

* * *
Мы пожили в Тобольске несколько лет с Михаилом и его другом Степаном. Теперь вернёмся к самому началу тобольской ссылки, к событиям после встречи Михаила Нашивошника и Ивашки Сури. Как мы помним, Суря, по решению тобольского воеводы, вместе с ссыльными его этапа попал под «трудовую повинность». Не будет большим грехом, если опустим подробности его героического энтузиазма на тобольской верфи.
Он должен был вскоре отправиться в самую глубь почти не освоенной тогдашней Сибири, в Якутский острог. Везли Сурю с партией ссыльных, в которой большинство было также из Москвы и тоже после соляного бунта. «На Лену с Москвы послать за воровство людишек…» – гласил царский указ.
«Воровством» тогда именовали любое преступление. На берегах Лены ссыльных не требовалось охранять. Обратный путь в европейскую часть России через всю Сибирь занимал годы. А бежать в дикую тайгу и тундру решались очень не многие, обрекая себя почти на верную гибель.

До конца 17 века обеспечение ссыльных партий продовольствием и средствами передвижения оставалось плохим. На протяжённых пустынных участках пути приходилось голодать и рассчитывать только на себя.  Эти проблемы решались по мере продвижения очень не легко.
Для подробного описания почти полуторагодичного пути из Тобольска в Якутск не хватит и отдельной книги. Мы имеем представление о гораздо более обжитых местах ссыльного маршрута. Но сколь долог и труден он будет на почти безлюдных и бескрайних сибирских просторах? Об этом можно лишь догадываться. Хороший мог бы получится путеводитель по местам не боевой и трудовой, а ссыльной славы Сибири.

* * *
Тщательно выбирали дощаники, построенные в Тюменском уезде и Тобольске. Порогов и опасных шивер в почти равнинной западной Сибири и на севере её центральной части не предвиделось. Взяли несколько лёгких гребных дощаников с парусами – рассчитывать на бурлаков не приходилось.  Грести, особенно против течения, придётся не только стрельцам, но и ссыльным.
Партия была сравнительно небольшая – около 30 ссыльных и дюжина стрельцов. Продвигаться нужно быстро, чтобы добраться к зиме до реки Лена. Там провести остаток зимы и успеть построить суда, если не найдётся подходящих. И ждать вскрытия реки для спуска по Лене до Якутска.

Ночевать придётся, как правило, в дощаниках – подходящих селений по пути почти не будет, кроме острогов и крепостей. На ночь ставить сменную охрану. Не столько для ссыльных «чтоб не убёгли», сколько от возможных нападений воинственных аборигенов.
Оставшийся путь по Западной Сибири не обещал природных красот. Комариное царство. Почти везде заболоченная тайга. Этот типичный западно-сибирский пейзаж будет тянуться много недель пути по Иртышу и Оби. Не весело будет и описание этой части маршрута.

Со вскрытием рек в начале мая водный караван ссыльных покинул Тобольск.

* * *
У берегов нижнего Иртыша правая сторона круче и холмистее, а левая – площе и низиннее. Чем дальше вниз по Иртышу, тем ниже становятся оба берега. Весна выдалась затяжная и прохладная. Холодный порывистый ветер бродил без всякого порядка. Поначалу чаще дул встречный северный. Хорошего попутного может не быть долго. 
Миновали несколько небольших русских селений. Большая часть стояла на возвышенном правом берегу. Задерживаться не стали. Дальше русских деревень почти не было. Встречались юрты местных татар.

Из-за медленного продвижения, тобольские запасы стали истощаться. Что-то старались добыть в редких русских деревнях. Пытались ловить рыбу. К дощаникам прикрепляли сети, но рыбы попадалось мало. Суря поначалу понравился стрельцам своим неунывающим и весёлым нравом. А ему нравилось помогать рыбачить. В прежней московской жизни такого не было. Но рыбацкое счастье не баловало. Однажды, когда вытаскивал сеть, попалась большая рыба. Стал вынимать и чуть не уронил за борт.
– Енто дело, Суря, не баб щупать. Особлива сноровка надобна, – сказал ему стрелец-охранник. – Сиди-ка на гребле да веслом шибче шевели!
– Не учи рыбу плавать. В иной раз поболе тебя словлю, – отвечал обиженный Ивашко.
Но скоро он перестал интересоваться рыбной ловлей. Она уже не отвлекала от скорбных мыслей о своей горькой судьбе. Он пытался смириться и затих.
 
* * *
Начали подголадывать. До Сургутского острога, где можно пополниться продовольствием, ещё не близко. Вышли из Иртыша, вошли в Обь и повернули по ней направо, против течения воды, хоть не сильного. Некоторая всхолмлённость берегов Иртыша надолго сменилась загоризонтной бескрайностью приобских болот и унылой тайги. Река плавно петляла, попутного ветра почти не было. Паруса ставили редко – шли больше на вёслах. 
Пейзажное однообразие по обеим сторонам реки тянулось очень долго. Река продолжала течь между берегами, покрытым смешанными лесами и бесконечными болотами, по безотрадным пространствам Западно-Сибирской равнины. Для европейца Обь – пустынная и унылая река, наводящая тоску и грусть.    Для туземцев – дарительница всевозможных в их представлении благ. Без них ни одно человеческое существо не поселилось бы в этой обойдённой божьими щедротами стране.

Три дня плыли до Селиярского городка. Этот, с позволения сказать, «городок» существовал, видимо, не одно столетие. В нём было не более десятка домов – зимних юрт остяков – с большими усадьбами. Появилась маленькая православная церквушка. Задерживаться не стали. Дул хороший попутный ветер. Нужно поторапливаться в Сургутский острог. Пополнить там оскудевшие походные закрома для долгого пути до следующего Нарымского острога.

Первые месяцы пути от Тобольска были для Ивашки Сури самыми трудными. Накопилась физическая и моральная усталость. Зимовка в городе не дала желанного отдохновения телу и духу. Предстоящему пути до Якутска конца не видно. На Сурю напало состояние тупой безысходности и острого отчаяния. Куда девались молодецкая удаль и задорный нрав? Он слился с партией ссыльных и растворился в ней.

Эх, Ваня, Ваня! Что ж ты, Ваня! Уныние – это большой грех. Возможно, к концу почти бесконечного пути появятся какие-то смутные надежды и «свет в конце туннеля». Посмотрим. До этого ещё далеко.

* * *
До Сургута плыли ещё несколько дней. Здесь сделали большую остановку с ночёвкой в острожных избах. Произошла смена караула. Сургутский острог с начала 17 века стал использоваться, как место ссылки.
После недельного пути от Сургута достигли устья реки Вах. Отсюда берега Оби стали ещё пустыннее и безлюднее. Изредка встречались зимние юрты остяков и других аборигенов. Проплывали поселения хантов, потом – южных селькупов. Миновали небольшие совсем новые русские поселения. Показалась деревня Каргасокская. Отсюда и до Нарымского острога было недалеко.
 
Нарымский острог находился за безымянной протокой Оби. Это место обильно подмывалось. Последнее половодье уничтожило несколько десятков жилых домов и церковь. Город стал развиваться в сторону возвышенности. Но место, как было гиблым, таким и осталось. Болота да полчища комаров. Здесь уже осели первые ссыльные. Они с усмешкой глядели на наших передвижников и слали им «доброжелательные» напутствия:
– Чай, плыть ещё далече. Мытарства Сибирей зело велики. Сгинете в сих краях без следу!
Такие слова повергли Сурю в глубокое уныние. Он совсем раскис.
В Нарыме заночевали. Устроили днёвку для сборов в дальнейший путь и смены стрелецкой охраны. День отдыха был очень кстати.
Дальше плыли Нарымской протокой до главного русла Кети. Немного отдохнувшие и почти сытые после Нарыма за один следующий день с попутным ветром доплыли до другого острога – Кетского. Задерживаться не стали. Нарымских припасов хватит надолго.

* * *
Река Кеть поначалу могла бы порадовать путешественников своими ожившими пейзажами. Она была гораздо уже Оби. Берега сблизились, стали суше, появилось много песчаных «пляжей». Болота почти исчезли. С обеих сторон к реке подступала густая и ещё свежая с весны сине-зелёная тайга, отражаясь в бирюзовом течении реки. Но эти красивости не облегчали затяжелевшие от усталости души путников. Зато появились другие «прелести». Вверх по широкой Оби удавалось плыть прибрежным противотоком – здесь такого не было. Плыли всегда против течения. Иногда помогал попутный ветер, скупо надувая паруса дощаников.
Русло Кети летом местами мелеет. Это сильно затрудняло сплав. Приходилось протаскивать и проталкивать дощаники. Особенно трудно стало в среднем течении реки, когда появлялись мелкие перекаты. Хорошо, что несколько сильных дождей немного повысили уровень воды в реке.

На одном из перекатов произошёл неприятный случай. Дощаники максимально разгрузили, и ссыльные вмести с охраной изо всех сил старались пропихнуть их по мелкому участку реки. Некоторые тянули дощаник спереди канатами. Другие толкали его сзади и по бокам. Для облегчения прохода дна дощаника на каменистом перекате, под него подкладывали длинные деревянные лаги.
И тут случилось непредвиденное. Одному из ссыльных лагою сильно прижало ногу к камням. Раздался истошный крик. Многие кинулись выручать бедолагу. Ближе всех оказался Ивашка Суря.
– Стрельцы, шибче пособляйте! – закричал он, – мне одному зело тяжко.
С помощью подоспевших стрельцов он сумел высвободить несчастного.
После этого случая Суря, почувствовав себя героем, изменился. Тоска и грусть сменились сдержанным оптимизмом. Он чаще стал балагурить, подшучивать над стрельцами. Ободрял совсем ослабевших ссыльных.

Молодец Суря! Так держать! Дорогу осилит идущий. А дорога тебе предстоит ещё очень долгая. Это только начало сибирский скитаний.

При всех тяготах и лишениях не растерял Суря крупицы добра. Надолго ли хватит?

* * *
За две недели тяжкого пути миновали несколько селькупских поселений и русскую деревеньку, оставшуюся на старом месте Кетского острога. Селькупы смирились с проникновением русских. Воинственности почти не проявляли. Остроги редко выполняли свою оборонительную функцию.
В среднем течении Кеть стала петлять. Населённых мест становилось мало. Река сузилась, стеснённая густеющей тайгой. Петляли по ней, пока не достигли православную пустынь Лосиноборская. Здесь начиналось строительство Преображенского монастыря. Попользовались дарами монахов, переночевали и устроили днёвку.
Скоро миновали ещё деревню. От неё было совсем близко до большого перевалочного села Маковское. По реке Кеть плыли больше трёх недель и прибыли в Маковское к концу июня.

Маковское было стратегически важным объектом. Отсюда шёл волок к Енисею – кратчайшему сухопутного пути между бассейнами рек Обь и Енисей. Вначале тут были простые постройки. Десяток домов-зимовий для служилых людей, поставленных по периметру, с общим тыном, образовали небольшой закрытый двор. Построили Покровскую церковь.

Волок из Маковского к Енисею был не столько длинным (около 100 километров), сколько трудным для прохождения – сильно заболоченным. Нашим путникам повезло, что попали они туда в середине жаркого сибирского лета. В иное время, кроме зимы, грузы перевозились только войлочными лошадьми.
С трудом удалось найти несколько телег с сильными лошадьми и опытными ямщиками для перевозки обозных грузов и ослабевших ссыльных. Остальные шли пешком. Для преодоления волока потребовалось три дня, но это был путь через грязи великие, через болота и речки. На исходе третьего дня ссыльный обоз благополучно попал в Енисейск.
 
* * *
За год до этого Енисейск был основательно разрушен наводнением. Начинались перестройка и расширение Енисейского острога. В нём имелось две церкви. В подвалах Введенской церкви хранились государственные припасы. Другая, Богоявленская церковь, оказалась недалеко от пересылочной тюрьмы.
В тюрьме ссыльных должны разместить на время подготовки к дальнейшему пути, выбора других дощаников. Задерживаться в Енисейске не собирались. Нужно успеть до сильных холодов и замерзания рек в Илимск, к перевалу в бассейн реки Лена.
В городе готовились к ставшей скоро знаменитой Успенской ярмарке. От китайской границы сюда везли ткани, фарфор, чай. Из Туруханска – пушнину, из Тобольска – сукно, обувь, мед, вино и другие исконно русские изделия.
Заморский ассортимент товаров будет обмениваться на главные сибирские сокровища – мягкою рухлядь, знаменитую на весь мир пушнину. Появится в обороте и местное золотишко с недавно открытых енисейских приисков и от старателей-одиночек.
Войдя в город и миновав Торг, ссыльные проходили мимо лобного места – местной Голгофы – окружённого толпами горожан, ожидающих казни. Возрадуйтесь енисейцы добротой своего сердешного христолюбия! Свершалось пока редкое на Руси событие – казнили фальшивомонетчика. Был указ, по которому за подделку денег виновных следовало строго наказывать. Фальшивомонетчику – «блинопёку», «фабриканту» – заливали в горло расплавленный свинец.
 
Спустя пять лет в Енисейске первый раз побывает уже известный нам протопоп Аввакум. Он оставит любопытные воспоминания: «Когда поехали из Енисейска…  в воду загрузило бурею дощаник мой совсем: налился среди реки полон воды, и парус изорвало, одни палубы над водою, а то все в воду ушло. Жена моя на палубы из воды робят кое-как вытаскала, простоволоса ходя. А яз, на небо глядючи, кричу: «Господи, спаси! Господи, помози!» Богу молись, да к берегу гребись! И божиею волею прибило к берегу нас».
Нашим путешественникам удастся избежать столь острых приключений. Хотя на долгом ссыльном пути встречалось всякое, не позавидуешь.

* * *
После Енисейска нужно на новых дощаниках подняться по реке до устья Верхней Тунгуски – Ангары. Затем предстоял долгий путь вверх по ней до впадения реки Илим и до Илимского острога. Обозначим лишь самые основные этапы этого продолжительного пути.

Весь путь шли против течения рек: Енисея, Верхней Тунгуски, Илима. Стояло жгуче знойное сибирское лето. Оно в центральной Сибири до крайности редко случается нежарким. Ветра не было вовсе. Продвигались медленно, на вёслах. Сильно уставали. Старались плыть близ берега, где течение слабее, но это мало помогало.
По Енисею встречались основательные по тем временам русские поселения. Возле них делали остановки, ночевали. Проплыли мимо нового поселения Усть-Тунгуска. Туда недавно выслали несколько семей, которые не успели обзавестись домами и жили в небольшой часовне.
Свернули в Верхнюю Тунгуску. По ней долго не было русских селений. Наконец доплыли до большой деревни Манзя. Здесь недавно обнаружили крепкие соляные рассолы и устроили соляные варницы. Оказался очень доходный промысел. У зажиточных крестьян удалось пополнить продуктовые запасы ссыльного каравана.
Кончался июль, наступал август. Русские поселения стояли на левом берегу Ангары. Их становилось меньше.
Ландшафт берегов, не торопясь, становился холмистее, берега – выше и круче.
* * *
Запасы продуктов заметно уменьшились. Пришлось экономить и пытаться пополнить их в попутных деревнях, но их почти не было. А в тех, что были, крестьяне жили бедно, питались в основном рыбой и тайгой.
Часто делали днёвки на берегах рек. Нужен отдых после каждодневной гребли на дощаниках и отнимавшего последние силы таёжного гнуса. Кровожадным комарам скоро явилась смена – вездесущая мошка. На стоянках и ночёвках пытались спасаться костёрным дымом.
Приходилось рыбачить – самим или с местными рыбаками. Пошли грибы в прибрежной тайге. Но от них сытости было мало.
Русских деревень долго не было. По берегам виднелись тунгусские юрты.
 
В этих местах отрогов не хватало. В тайге водилось не мало воинственных кочевников, недовольных ширящейся русской колонизацией. Здесь случился очередной неприятный инцидент.
Ночевали, как почти всегда в последнее время, у берега, в дощаниках, в окружении густой тайги. Стрельцы несли посменный караул. Ивашке Суре не спалось. Почти каждую ночь просыпался, долго не мог уснуть. Думал, можно ли устроить побег, но не видел возможности – в ножных кандалах далеко не убежишь.
Рядом с дощаником, борясь со сном, мерно выхаживал часовой. Вдруг, шаги прекратились, и послышались странные звуки из окружавшей тайги. Суря выглянул из дощаника и при ярком свете луны увидел упавшего часового с торчавшей из спины стрелой. За ближними деревьями мелькали какие-то фигуры.
Суря сообразил, что это враждебные тунгусы. Выпрыгнул из дощаника, схватил упавшую пищаль охранника и выстрелил в сторону мелькнувшей тени. На шум выстрела проснулись другие стрельцы и ссыльные. Началась беспорядочная стрельба. В ответ из тайги полетели стрелы. Завязался ночной бой. На Сурю никто не обратил внимания.
В начавшейся суматохе Ивашка запрыгнул обратно в дощаник и лёг на прежнее место. Стрельба продолжалась, пока враги не растворились в ночной тайге. Стрелки до рассвета зорко следили за ближайшим окружением, а участия Сури в перестрелке никто не видел. Его подвиг остался незамеченным.
Потом Суря начал было с жаром хвастливо рассказывать о своей доблести, но ему никто не поверил. Суря расстроился до отчаянья. Сильно переживал такаю несправедливую неблагодарность. На него тяжёлым грузом накатил новый приступ жестокой депрессии с тихой ненавистью ко всем окружающим. 

Утром всё пошло заведенным порядком. Тяжело раненного стрелка подлечили, как могли. Потом его долго дразнили «усраненым караульщиком».

* * *
Караван двигался дальше. Ближе к устью Илима стали попадаться  совсем маленькие деревушки, которые позднее станут сёлами русских поселенцев, а тогда часто страдали от набегов тунгусов.
 Прошёл ещё месяц. Наступала осень. Продолжали голодать. Надежды не оправдывались. Местные жители почти ничем не могли поделиться.
Ещё недавно здесь жили тунгусы. Жители сами с трудом сводили концы с концами. Ссыльные и их охрана сидели на голодном пайке. Рыбачили, пытались охотиться, но почти без успеха. А до конца речного пути было не близко. До Илимского острога плыть ещё больше месяца.
Река постепенно сужалась, а скорость течения увеличилась. Грести становилось тяжелее. Особенно трудно проходили некоторые шиверы, которые выше по реке стали часто встречаться. Река постепенно повернула в южную сторону.
Долго плыли и доплыли до стоявшей на высоком берегу деревни. Правдами и неправдами удалось немного пополнить совсем оскудевший продовольственный запас.

Кончился сентябрь. Промозглая с тягучими дождями сибирская осень увеличила тяготы как ссыльных, так и их охранников. На фоне постоянного недоедания и изнурительной нагрузки начались нелечимые болезни и естественное убытие ссыльного контингента.
Самыми тяжёлыми и долгими оказались отрезки пути до устья реки Илим и от него до Илимского острога. Каждый – больше 100 километров против течения рек.
Обессиленные и исхудавшие добрались к концу октября до Илимска. А тут и ранняя сибирская зима была не за горами. Установления санного пути через перевал в Усть-Кут придётся ждать больше месяца.
 
* * *
Большинство сибирских острогов строились словно по типовому проекту с небольшими отклонениями в зависимости от их размеров и особенностей местности. Уж коль суждено ссыльным задержаться в Илимском остроге больше, чем на месяц, нужно немного его описать.
Круглый год здесь шли караваны купцов, переселенцев, служилых людей, ссыльных. В сторону Москвы нескончаемым потоком тянулись обозы со щедрыми дарами Сибири. Всё это нужно перегружать с сухого пути на водный и наоборот. Людишек, разного рода, пристраивать к жилью, обеспечивать кормом.

Небольшой Илимский острог построен в окружении каменных утёсов. Он представлял собой укрепление с двумя башнями — проезжей и глухой.
В остроге размести¬лись Спасская церковь, воеводский и гостиный дворы, казённые избы — хлебные и соболиные; у стен — небольшой посад. Всего в остроге и рядом с ним было около 50 дворов.
С момента постройки острог выполнял оборонную функцию, был небольшим. Места для ссыльных не хватало. Их разместили в предназначенных для этого свободных избах.
 
Ссыльных почти не охраняли, лишь раз в день делали проверки – не сбежал ли кто. Суря постоянно думал о побеге. Но куда убежишь накануне зимы, когда на сотни километров кругом сплошная тайга. А если поймают, наверняка, казнят.

* * *
Перевальный путь – Ленский волок – будет невелик, около 200 километров. Пройти его в зимних санях можно за два дня.
К началу декабря установился санный путь. Наняли с полдюжины просторных телег. Ранним утром был крепкий мороз. Расселись плотно и утеплились, как могли. По скрипучему снегу тронулись к перевалу. Ехали быстро.
Под конец короткого зимнего дня достигли перевальной деревни Мука. Ссыльных разместили в свободной избушке. Спать будут впритирку, чтобы не мёрзнуть. Охрану не ставили.

Стрельцы расположились по хозяйским избам. Они щедро заплатили перевальному хозяину за постой, и тот позвал их на ужин. Быстро темнело, надвигалась долгая зимняя ночь.
На званный ужин собрались в избе у молодого ещё мужика. Угощение было не хитростное, но обильное.
За большим столом сначала хлебали щи. Во щах, кроме воды, медвежьего мяса, соли и толстой крупы, не было никаких примесей, считались ненужными. За щами следовал студень, к которому подали горчицу, разведенную квасом. Потом появился пареный поросенок, слегка просоленный и жирный. Четвертым блюдом был открытый пирог, расстегай с солёным хариусом. В пироге хозяева ели только начинку, но стрельцы не побрезговали остальным. Наконец, явилось что-то вроде оладьев с творогом, жаренных в коровьем масле. Каши не было. Сибиряки до нее не охотники. Запивали еду хорошим крепким квасом.
– Славно потчуешь. Спаси тебя бог! Токмо медвежатина во штях жестка да сыра,  – сказал один из стрельцов.
– Горяче сыро не быват, штями мир стоит, – усмехнулся хозяин.
Когда гости утолили голод, стал рассказывать очень короткую историю перевальной деревни:
– Отче мой, покуда здравствовал да бог не прибрал, со товарищем сосланы сюды с бабами и чадами. Велено плоты таскать меж перевальных рек Купой и Мукой, кою и нарекли сей за тяжкий труд. Осели мы в ентом мытарном и богом проклятом месте.
На его рассказ один стрелец добавил:
– Неча на бога пенять! Коли посодил сюды, знать богоугодно сие дело – людям добрым пособлять. Тепереча ссылки бывают подале, не в вольну богату тайгу.
Другие стрельцы с ним согласились и, поблагодарив хозяина, разошлись спать по указанным им избам.

А как там Ивашка Суря? Совсем мы про него забыли после его тайного геройства, углубились в путевые заметки. Жив ли, здоров ли, не помер ли от голода?
Ивашка смирился с неизбежными тяготами и невзгодами. Как все, голодал в последние месяцы. Однако в ожидании зимы, подкормился, окреп. Вернулся его прежний нрав.
Когда поместили их в гостевую избу, заприметил он молодую бабёнку. Ту, что топила печь, согревала немудрёный ссыльный ужин, обустраивала избу для ночлега. Хозяин, муж её, ушёл на несколько дней в тайгу проверять капканы и кулемки.
Суря с нескрываемым интересом наблюдал за складной бабой, особенно когда та, задрав подол, прибирала на полу. Смотрел на нее Суря и занехорошел. Она заметила ладного молодца и пару раз даже ухмыльнулась в его сторону. Ивашка продолжал разглядывать пригожую хозяйку голодными от долгого воздержания глазами.
Наглядевшись на ладные стати, решил он подкараулить её в тёмных сенях. Та не заставила долго себя ждать. Когда зашла туда, Суря крепко обхватил её жадными руками и начал целовать в сочные, тёплые губы. Красавица не сопротивлялась. Залез Ивашка рукой под тулуп и стал тискать пышные груди…

Как сказал бы наш татарский мурза: «Бабы – сети шайтана. Где шайтан не сможет, туда бабу пошлёт». И мы добавим: что твориться в голове у бабы, даже Сатана покраснеет.

Тискал Ивашка, мял, пока не услышал томный шёпот с глубокими придыханиями:
  – Ох, етиться охота! Поспешай, курощуп! Не мучь меня да уд свой не томи.
Суря, не долго мешкая, задрал ей тулуп. Тут бы всё и случилось, но в самый интересный момент «дверь тихонько заскрипела и в светлицу…» – то бишь в сени, заглянул один из местных мужиков. Застав сладкую парочку за недвусмысленным делом, он разразился громкой бранью:
– Ах ты ****овуха, бесова шлёндра! Вот ужо поведаю твому Миките, кои грехи творишь. Залепит те манду глиною да поделом станет!
Баба с визгом выскочила из избы, а Ивашка заспешил в клеть к раскалённой печке и другим ссыльным. Те уже поужинали скудным дорожным пайком и укладывались на ночь. Несмотря на недавно прибранную избу, было в ней душно и зловонно. Здоровый крепкий дух бывает не только в здоровом теле.

* * *
За следующий день преодолели остаток пути и прибыли в острог Усть-Кут на реке Лене. На дворе декабрь. До вскрытия Лены придётся жить здесь. Внутри Усть-Кутского острога были «государев двор» – двор приказчика, амбары и другие постройки. Проезжая угловая башня долгое время была острожной церковью.
Разместили обоз по примыкавшим к острогу небольшим деревням, вместе с зоркой охраной.
Всему бывает перемена. Ссыльным нравилась оседлая жизнь. Те, что выжили после долгого водного пути, набирались сил для сплава по Лене. Местный лекарь из жалости потчевал их отварами полезных трав – даже убогих полуклиник там не было.

В остроге хозяйствовал землепроходец сын боярский Ерофей Хабаров, именем которого потом назовут город на Дальнем Востоке. Завёл на Лене пашни, организовал ямщицкую службу, солеварное дело. Но знал и свою выгоду. Оказался двуликим анусом.
Хабаров был порядочной сволочью. В амурском походе жестоко расправлялся со своими казаками, не говоря уже про аборигенов. Был нечист на руку. Судили его, но выкрутился. В Усть-Куте создал атмосферу несправедливой жестокости и жестокой несправедливости. Именами хороших людей у нас города не называют.
Новый местный караул ссыльного обоза впитал в себя городские нравы. К ссыльным относился без малейшей снисходительности и сочувствия.
Начальство острога, хотя и снабжало ссыльных едой, но, не терпя дармоедов, привлекала к солеварению, плотницким делам и к постройке дощаников. Относилось к ним с особой строгостью. Глаз не спускало. Так прошла долгая студёная зима и вся весна. В начале июня приступили к погрузке для дальнего плаванья в Якутск.

* * *
Загрузились на новые дощаники и поплыли. Продвижение по Лене по течению реки оказалось лёгким и быстрым по сравнению с прежними этапами. Продовольственных запасов хватит надолго.
Давно известно, что «худо» и «добро» часто связаны друг с другом. По такому случаю народная мудрость очень щедра: «Выигрыш с проигрышем на одних санях ездят. В один день две радости не живут».
Отношение стрельцов к ссыльным стало гораздо строже. Лишнего шага, даже в кандалах, не сделать. За непослушание жестоко карали – стегали плетью и давали мало еды. Суря со своим строптивым нравом притих. Стал тише воды, ниже травы.

Пейзаж от Усть-Кута, после верховий Лены постепенно становился почти равнинным с редкими возвышениями. В первые дни миновали две маленькие деревеньки по обоим берегам реки. Быстро достигли стоявшего справа поселения Киренск. Здесь тоже отличился известный нам товарищ, построивший по близости в деревне Хабаровка мельницу.
На левом берегу был виден Чуйский острог. Подплыли, заночевали и сделали днёвку. Потом несколько дней плыли до крупного поселения Витим при устье большой одноимённой реки. Там начали появляться старатели с добытом золотишком. Скоро будет очень злачное место с кабаками, где станут пропиваться «золотые» деньги и свершаться всякие безобразия. Появится приисковая рвань.

Гулящий, бездомный и разношерстный люд широко распространится по всей Сибири. От приисковых «волков», бродящих стаями от одного прииска к другому, произойдёт своеобразная категория сибиряков – бичи. Живя где попало и в грязных лохмотьях, у них останется лишь одна потребность – в водке, которая заменит пищу и питьё. При такой диете умирать будут очень рано. А появляться они станут уже не с приисков, а с разных концов России от никчёмной неустроенности своей жизни.

* * *
Дальше русские поселения встречались редко. Наконец, на пологом правом берегу появился Олёкминск – острог с поселениями вокруг. Здесь тоже устроили остановку на ночлег и день отдыха.
В Якутии с её 100-градусными перепадами годовых температур, бездонной вечной мерзлотой и сухостью воздуха, место слияния Лены с Олёкмой – настоящий оазис. Почвы плодородны, дожди часты. Город окружала бескрайняя тайга на невысоких холмах, не очень густая на мёрзлой почве.
О якутской зиме мы пока промолчим. Зато жарким летом нашим странникам изрядно доставалось от местной напасти – безжалостного гнуса. Пока плыли по Лене, свирепствовали только северные комары размером с крупную муху, но и их хватало для «полного счастья».

 В Олёкминске случилось неожиданное происшествие. Был среди ссыльных один неприметный человечек. Весь путь от самого Тобольска – угрюм, неразговорчив. Потому имени его толком никто не знал. Суря над ним часто, но не зло посмеивался.
На строительстве дощаников в Усть-Куте, он припрятал какой-то инструмент, и когда пришёл момент, сумел снять кандалы. Вечером в засыпающем Олёкминске ему удалось выбраться из острога и исчезнуть в неизвестном направлении. Расчёт был прост – лучше сбежать в населённой русскими местности, чем дожидаться безлюдной якутской тайги.

Рано утром побег был замечен, и несколько стрельцов-охранников с помощью острожных стрельцов устремились на поиски беглеца. Далеко уйти он не успел и скоро был схвачен. Крепко связали и бросили на дно дощаника. Связанным продержали до следующего утра, когда дощаники поплыли дальше.
Отплыв от города, устроили показательную казнь. Беглеца вешали на берегу реки в назидание своим и проплывающим мимо ссыльным. Всех выстроили вдоль берега. У наспех построенной виселицы стоял связанный беглец. Его широко раскрытые глаза направляли свой взгляд сквозь всех в пустоту. Он не стонал, не молился, не просил снисхождения.
Суря, хмурыми от бурлящей злобы глазами смотрел на экзекуцию и сильно сжимал кулаки. Глядя на повешенного, думал, что, если бы он очень захотел и смог, бежал бы не из города, а в глухом, пустынном месте. Выйти к людям – шансов немного, но и быть пойманным тоже. Выжил бы в тайге на кореньях да ягодах, а на воле и помереть не страшно. Лучше, чем так.

* * *
 Дальше русских поселений было совсем мало. Изредка встречались небольшие якутские наслеги. Старались остановок около них не делать, так как не все якуты благоволили к русским. После Олёкминска пейзаж отличался большей суровостью.
Проплыв почти неделю, ссыльные не могли не обратить внимания на необычный вид правого берега. Ничего подобного им не довелось видеть ни на Урале, ни на всём протяжённом сибирском пути. Целый день они проплывали мимо дива-дивного.
У самого берега, почти нависая над рекой, вертикально высилась стена, цвета киноварь, высотою не меньше пятидесяти метров. Стена была угрожающе изрезана вертикальными щелями и висящими горизонтально уступами. Наверху венчалась остроконечными и овальными башнями. Развалины этих «средневековых замков» тянулись почти на 50 километров. На всём долгом протяжении скальные замки и башни красовались друг перед другом, обнажая и выпячивая свои с красным загаром бесстыжие тела. Охренительные дивности и чудесности!
Поразительная красота была предупреждением: «Тут вам не мягкотелая Россия! Вы попали в дивный и очень суровый край. В эдакую крепость с неприступными стенами и щелями-бойницами». Ленские столбы – так их потом назвали – стали «визитной карточкой» Восточной Сибири.

После Столбов долго не было ничего необычно значительного. Почти через неделю с левой стороны увидели на трёх холмах большое якутское поселение. Ещё через два дня пути по широкой здесь Лене показался Якутский острог. Прибыли в него в июле месяце.

Прошло больше года трудного пути из Тобольска. Сколько осталось живых из ссыльной партии – можно лишь предполагать. Но Суря, как мы уже поняли, выжил. Крепок и жилист оказался бывший московский стрелец. Бойкий нрав жизнелюба и зарождавшаяся острая неприязнь со злобным, рвущемся наружу протестом ко всему окружавшему сыграли не последнюю роль.

;
Глава 8

о фантастической одиссеи Ивашки Сури по новым восточным окраинам Руси


* * *
Пока один из героев этого романа, Михаил Нашивошник, обживается в Тобольске, другому герою, Ивашке Суря, придётся оказываться на самых удалённых рубежах Сибири и Дальнего Востока.
Первые ссыльные появились в Якутске через несколько лет после его основания. Возведённый «острожек» на берегу Лены быстро стал столицей якутских земель. Отсюда первопроходцы уходили на поиски новых земель по всему Дальнему Востоку – к берегам Охотского моря, к Чукотке и Камчатке, к Амуру.
Город был окружён стенами и башнями. В них сделаны бойницы для пушек и ружей. Массивность и величина укреплений делала их неприступными для такого вооружения неприятеля, как стрелы и копья. На башнях имелись дозорные вышки для часовых, наблюдавших за окрестностью. Трудно было ожидать внезапного нападения, тем более что город стоял на открытом месте. Река и небольшие протоки также служили препятствием для неожиданного появления врага.
 
В одном из посадов города жили ссыльные. Вместе с ними проживала и часть казаков. Посад быстро разрастался. Уже имел улицы, а недалеко от него группировались слободы.
Среди сосланных было много профессиональных военных. Особым царским указом их было велено «верстать в службу, вместо гулящих людей». То есть вместо различных добровольцев и авантюристов. В самые отдалённые гарнизоны отправляли и сосланных стрельцов. Ссыльные в Якутии ничем не отличались от прочих «служилых людей» – получали такое же жалованье и поощрения за усердную службу.
Новых холостых стрельцов расселили по небольшим избам в «ссыльном» посаде. Избы плотно стояли друг к другу. Заплотов и дворов не было. Заводить хозяйства в суровом климате на вечной мерзлоте не имело смысла. Да и многих стрельцов собирались отсылать в дальние походы на восток. Они обживались и набирали сил для дальнейшей службы.

Как мы заметили, Ивашка Суря не был невинной душой. Прожив неделю-другую в Якутске, стал примечать пригожую девицу, ходившую каждый день за водой к реке. Как-то раз жарким июльским днём подкараулил он её на берегу и любовался, как она, войдя в воду и заголя ноги, наполняла вёдра.
Нам уже довелось наблюдать, как изголодался Суря на безбабье за три года ссыльного пути. Снова заиграла кровь в жилах молодецких. Подошёл к соблазнительной особе и вызвался помочь отнести тяжёлое коромысло с вёдрами. Девица, чуть смущаясь, позволила статному и пригожему молодцу нести воду.
Шли к посаду по тропинке через пустырь, поросший кустарником. Суря, сделав вид, что устал, сел на траву и усадил рядом красну-девицу. Познакомились. Она оказалась дочерью известного якутского казака Ивана Нагибы, звали её Офимья. Поболтали и похихикали о всякой ерунде. Она была очень наивной и доверчивой. Шутили на разные скользкие темы. Офимья с девичьим любопытством задорно смеялась и живо поддерживала разговор. Дошли до самых пикантных деталей.
Подробностей этой «случайной» встречи нам не суждено было узнать и уже не узнаем. Если кто и оказался её невольным или вольным свидетелем, то из ближних кустов мог видеть лишь тесно прижавшиеся тела и слышать отдельные обрывки фраз, охи да вздохи.
 
Суря, обнял красавицу и осмелел.
– Дозволь мне грешному узреть и облобызать дивны перси твои, аки нежны и сочны плоды… Оше, оше раз…
Разыгралась кровушка молодецкая у Ивашки. Дальше – больше:
– Воззри, Офимья, экий у меня кляп велик и студён.
Та на миг отшатнулась, алой краской покрылась в девичьем   смущении. Но тут же, звонко смеясь, вступила в шуточную перебранку с весёлым и приятным новым знакомым.
– Врёшь, бес Ванька! Алый и лиловый студёным не могёт бысть. Ах ты, окаянный! Вишь теплой. Макай в воду.
Мокнув своё мужское достоинство в ведро с холодной водой, Ивашка от острых ощущений с шумом выпустил газы.
– Ишь зашипел, – воскликнула Офимья. – Ведь сказывала, де горяч. Чай, лукавишь, вор.
Поначалу не дала Ивашке продолжить начатое дело.
– Эка ты, Офимка, пустошная! – с обидой сказал Суря, – Там у тебя, поди, тож жарко?
И добавил:
– Неужто не люб тебе, Офимья? Неужто не чуешь аки грежу… Дозволь токмо облобызать чудны прелести твои…
Пригож да удал был Ивашка, на отца её похож и имя то же. Не устояла Офимья Иванова дочь. Чудодевственная тяга к нему нарастала. Услышав стук его сердца, она невольно прошептала: «Войди…» И он вошел – страстно и глубоко. Говоря по-современному, лишил её девичьей чести, а по-простому – оттрахал.

Мне нечего сказать по этому поводу. Большим жизнелюбом был Суря. И это, наверное, не очень плохо.

* * *
Суря увлекался не только личной жизнью, но и общественными делами. Его поселили с несколькими казаками, такими же смутьянами, как и он.

Любопытна история освоения сибирской и дальневосточной бескрайности. Пестрит она не только подвигами и героизмом, но не меньше разными трениями в казацкой среде. О хапугах воеводах мы уже упоминали и узнаем ещё много. О междоусобицах и «конкурентной борьбе» на сибирских просторах, а их имелось в достаточном количестве – мы тоже скоро будем знать. Наш Суря, с его беспокойным характером, окунулся с головою в бурлящую бунтарскую жизнь и оказался в ней, как рыба в воде. Находясь в Якутске, он время даром не терял.
 Соседи-казаки много рассказывали о прошедших здесь казацких волнениях. Суря с интересом внимал им. А интересного было не мало.

Одной из главных фигур волнения служилых людей в Якутском остроге был Василий Бугор. Он не впервые участвовал в протестных действиях. Когда в Якутске вспыхнуло восстание казаков, Бугор был главным его вдохновителем против злоупотреблений со стороны воеводы Пушкина и прежнего воеводы Головина. Волнения продолжались несколько лет.
Вопреки приказу якутского воеводы, часть служилых людей во главе с Бугром, забрав ружья, бежала вниз по Лене и дальше на Колыму. Еще до побега они требовали отпустить их без царского указа в новые земли на две реки — на Колыму и Погучу (так в то время называли реку Анадырь).
После побега они отправили подробную челобитную царю. Нельзя не привести отрывки из этой челобитной Бугра с товарищами:
« …бьют челом холопы твои Якутского острогу служилые людишки… Васка Ермолаев сынъ Бугоръ... (дальше перечисляются другие главари восстания) И нам, государь, холопам твоим, живучи в Якутцком остроге… без твоего, государева, денежного и хлебного жалованья голодною смертью помереть… А Василей Никитич Пушкин половину велел к себе принести…» Остальное – своим приближённым.
Перечисляются крутые меры воеводы Василия Пушкина против участников бунта:
«…он Василей чинил, у себя на дворе без приговору… батоги бил и в тюрьму от себя с двора посылал… служилого человека Васку Бугра бил батоги до полусмерти...»
И закончили челобитную:
«…а мы, государь, холопы твои пошли из Якутского острогу на море…
от насильства и налоги Василия Пушкина с товарищи, а тебе государю не изменили...
Царь государь, смилуйся!»

Ждать милости от царя не пришлось.

* * *
После побега бунтовщики планировали присоединиться к Дежневу, Стадухину или Моторе.
А кто они такие? Об этих выдающихся личностях мы подробно узнаем позже. Здесь лишь заметим, что Бугор уже не застал на Колыме экспедицию Семёна Дежнева. Однако планов своих не поменял. Он отправился морем за ним следом, но потерпел неудачу и вернулся.
С названными первопроходцами переплетётся судьба нашего героя Ивашки Сури. Сейчас нужно только сказать, что все предстоящие события происходили после знаменитой морской экспедиции Семёна Дежнева, открывшей проход между Азией и Америкой. Дежнев при этом потерял в водах и льдах северных морей почти всех своих спутников. После сложных перипетий он оказался на реке Анадырь, но связь с ним скоро оборвалась и долгое время её практически не было.
 
О Семёне Дежневе мы немного слышали. С ним ещё встретимся при скитаниях Сури по новым северо-восточным землям Руси. Но нас ждут не менее колоритные фигуры упомянутых первопроходцев. И отношения между ними были не простые.
 Нам бы, наверное, не стоило называть все имена и фамилии участников разного рода разборок и склок, дабы не умалять их важных исторических ролей в первопроходческих делах. Но все они были живыми людьми, с достоинствами и человеческими слабостями. Об одном из них – Ерофее Хабарове – мы уже сказали пару «добрых» слов. Упомянем, справедливости ради, и некоторых других по мере их появления в нашей истории. Настал черёд познакомиться с новыми героями. Пусть не главными, но знаменитыми и интересными.

Якутский воевода, уже известный нам Василий Пушкин, в своё время благословил экспедицию Дежнева. Но после пропажи известий о нём, новый воевода Дмитрий Францбеков решил отправить ему во след близкого себе человека, бывшего «начальника» Дежнева, известного первопроходца Михаила Стадухина. Якутские воеводы были, мягко говоря, своеобразными людьми. Можем пока предположить, что протеже нового воеводы Дмитрия Францбекова – Стадухин, не был ангелом.
Михаил Стадухин – бывалый первооткрыватель и очень честолюбивый. Он безжалостно расправлялся с врагами, с непокорным местным населением. При этом Стадухин был отважным путешественником и хорошо справлялся с ясачными поборами, чем, видимо, и заслужил особое доверие со стороны якутских воевод.
У него был хороший послужной список. Отряд казаков Стадухина первым прошёл по маршруту от Якутска до Колымы. Проходил далеко на восток вдоль побережья Колымского залива. Спускался по многим рекам. Стадухин заложил Нижне-Колымский острог – первое российское поселение на побережье Восточно-Сибирского моря. Ему было велено, ещё до экспедиции Дежнева, искать реку Погучу (Анадырь). 
Стадухин, по решению воеводы, отправляется из Якутска обратно на Колыму уже с новой инструкцией на розыск реки Погучи. Но морской переход по маршруту Дежнева оказался неудачным, и ему пришлось вернуться.

* * *
Нужно сделать два важных примечания относительно региона, в котором мы очутились с нашими героями. Первое касается особенно трудных условий передвижения. На Урале и в Сибири смертность путешественников была относительно не велика. После походов Ермака она даже на самых трудных этапах не достигала и половины участников. В дальних восточных окраинах, особенно на колымском севере и Чукотке, в живых оставались не больше одной пятой всех участников походов и экспедиций. Часто ещё меньше или вообще никого. Помимо природных тягостей, на это влияла воинственность аборигенов.
Второе, что бросается в глаза из переписки русских служивых людей, хотя и не является исключительной особенностью данного региона – это очень большое внимание ясачным поборам с местного населения. Почти всю переписку составляли бесконечные описания: с кого, что и в каких количествах изымалось у обложенных данью племён.  То есть колонизация окраин России шла почти исключительно в интересах ограбления ценнейшей «мягкой рухляди», а потом и других ресурсов – обогащения государственной казны, алчных воевод и их приближённых. 

Но продолжим нашу историю. Русские люди на Колыме взяли в плен аборигена, который в «роспросе» рассказал, что по реке Анюй можно выйти на реку Погучу. Стадухин об этом узнал не сразу. Он однажды уже ходил на реку Анюй, и его поход закончился скандалом. На него была жалоба колымского приказчика, который в чело¬битной на Стадухина писал, что тот пришел и «своей дуростью», то есть своевольно без санкций, предпри¬нял поход на реку Анюй, где произвел погром, разогнал ясачных иноземцев, ничего не добился, а лищь отвратил их от русских властей.
Тем временем происходили другие важные события. В Нижнеколымском остроге оказался небольшой отряд другого первопроходца Семёна Моторы. По наказу колымского приказного, отряд Моторы из 9 служилых и нескольких промышленных людей должен отправиться в дальний путь. Подняться по реке Анюй, пересечь перевал к реке Анадырь и спуститься по ней. Ему предписывалось взять на себя функции местного приказчика.
Мотора был не столь знаменитым, как Стадухин, но тоже опытным первопроходцем. Годами раньше в низовьях Индигирки он сражался с воинственными аборигенами. Затем его отряд направился морем на восток. Здесь русские впервые встретили чукчей. Он успешно воевал там и в других местах.
Слух о возможном сухопутном пути на Анадырь дошёл и до Стадухина. Он начал готовиться к этому переходу. Бежавший из Якутска Василий Бугор и другие беглые казаки присоединились к отряду Стадухина. Тот старался не сближаться с бунтовщиками, но условия предстоящего перехода до Анадыря и вероятных дальнейших походов требовали пополнения его отряда.

* * *
Дальше события развивались стремительно, накладываясь одно на другое. О предстоящей экспедиции Моторы стало известно в Якутске. Воевода Францбеков оказался в сложной ситуации. Он не мог отменить наказ нижнеколымского приказчика о новом походе под руководством Моторы. Пока о Дежневе ничего не слышно, а морская экспедиция Стадухина не удалась, и сам он тоже неизвестно где – воеводе пришлось дать Семёну Моторе все полномочия руководителя новой экспедиции. Кроме того, ему нужно срочно отправить пополнение – служилых при нем было недостаточно. Казаки ждали пополнения. Нужно начать экспедицию до наступления сильных морозов.

В это время события в Якутске разворачивались своим чередом. Суря всё больше сближался с прежними смутьянами, сообщниками Василия Бугра. Среди них вновь началось «непослушание великое». Бузили новые друзья Ивашки Сури. Некоторые были соавторами той кляузной челобитной на якутское начальство, о которой подробно говорилось выше. Они ждали со дня на день очередных репрессий со стороны якутского воеводы.

Суря к этому времени готовился стать отцом. Офимья забрюхатела, и об этом узнал её отец, очень влиятельный казак Иван Нагиба. Но делать нечего. Пришлось их по-быстрому помолвить с тайной мыслью – постараться избавиться от жениха, желательно, бескровным образом.
Тесть Сури – Иван Нагиба был близок с воеводой Францбековым. Имел сильное влияние на него. Воевода высокими моральными устоями и человеколюбием не обладал. Поощрял подобных себе. Потому охотно помог Нагибе в его коварном плане.

За бунтарские поползновения сторонники Василия Бугра, и Суря в их числе, были арестованы. С надеждой избавиться от Сури решено было послать его куда подальше. Авось, живым не вернётся. Очень кстати оказался обоз с пополнением для новой экспедиции на Анадырь. В пополнение вместе с ним вошли его приятели-бунтари.

* * *
Пришёл Суря проститься с молодой женой. Беременность не простуда – быстро не исцелится, ждать придётся долго, одной без мужа. Офимья рыдала. Суря молча обнял её и вышел из избы.
Один из приближённых к якутскому воеводе дал дорожное напутствие Суре:
– Знать, судьба тебе двинуться во след твому кумиру Ваське Бугру в колымские дебри. Оттоле, сказывают, и до вожделенной вам Погучи не далече. Не ведаем, жив ли доселе в сих раях Сенька Дежнев. Издавна ни коих вестей не было. Чаял Бугор сбечь на Погучу, да поди и ты следом!
Что-то дрогнуло в Ивашке. Заблестели глаза, содрогнулись веки. Замелькали в памяти картинки его трёхлетнего пути от Москвы до Якутска. Неужели снова мытарства и они никогда не кончатся? Чем он так прогневил бога? Но минута слабости быстро прошла. Он ещё поживёт и покажет всем, что его не согнуть, не сломить! Обида на горькую свою судьбу крепла. Но судьбу не задушишь, не убьёшь. Хотелось бы ей отомстить или кому-то ещё.

Держись, Ивашка, и воздастся! Или не воздастся.
 
* * *
Мой дорогой читатель, ты, конечно, устал от очень многих описаний сибирских красот и попутных мытарств наших героев. Посему не стану испытывать твоё долготерпение. Почти не буду говорить о весьма протяжённых, утомительно тяжких маршрутах Сури и его попутчиков. А коль придётся – очень кратко.

Дорога от Якутска до Нижнеколымска была известна. Больших трудностей и столкновений с воинственными аборигенами не предвиделось.
 По скорому снарядили собачьи и оленьи упряжки и по первому снегу отправились к Колыме. Добрались до Оймяконского зимовья. Через небольшой перевал попали в верховья реки Колыма. Дальше по замёрзшей реке миновали Верхнеколымский острог. Почти не задерживаясь, прошли мимо Среднеколымского. От него и до Нижнеколымска было не далеко. Управились меньше, чем за три недели. Здесь уже почти готовая к отправке ждала экспедиция Моторы. Он с нетерпением ждал одобрения экспедиции воеводой и нужного пополнения.

Основательно снарядились для зимней дороги и, помолившись, двинулись в путь. Шли быстро с короткими остановками на ночлег. Сильных холодов удалось избежать, но снега становилось всё больше. К концу пути настигали и крепкие морозы. Предвидя это, запаслись тёплой одеждой и меховыми шкурами. Ехали, укутавшись в густой медвежий и олений мех. Даже привычные каюры оставляли в одежде только щели для глаз. Ездовые собаки зарывались на ночь в глубокий снег.
Дни становились короче. Приходилось задолго до рассвета выезжать со стоянки и вставать на ночлег в полной темноте. Лишь благодаря местным проводникам, удавалось держать правильный путь.
Большую часть пути шли заснеженными горными ущельями по замёрзшим рекам. Двигались на восток. Ночевали на настеленных по снегу лапнике и шкурах.  За кострами и местом для ночлега ставили экраны-шалаши из жердей и хвойного лапника.  Устраивали нодьи – два-три бревна, положенные друг на друга, с растопкой между ними. Такое таёжное изобретение позволяло брёвнам гореть всю ночь без стороннего вмешательства. Утомлённые путники укладывались вокруг нодьи. Засыпая, когда нодья разгоралась, могли видеть, как алые брызги огня таяли и испарялись в черноте ночи.
Суря, не привыкший к колымским и чукотским холодам, стойко переносил тяготы пути.

Как мы уже знаем, экспедиция Моторы проверяла сведения о том, что река Большой Анюй (приток Колымы) находится относительно близко к истоку Анадыря. Преодолевая сотни километров, Мотора объясачивал чукотских жителей. Он, в отличии от Стадухина, старался действовать мягко. Обкладывал их небольшим ясаком, суля защиту от враждебных племён и одаривая полезными «сувенирами». Когда Мотора пришел в верховье реки Анюя, он взял с собой несколько местных жителей и велел им показывать дорогу на Анадырь.

Вернувшись на Колыму, Стадухин узнал об экспедиции Моторы и устремился вдогонку. Преодолев горные хребты на водоразделе двух рек, погоня настигла Мотору. Между двумя отрядами вспыхнул нешуточный конфликт. Доходило до столкновений. Оба лидера претендовали на первенство. Стадухин схватил Мотору и заковал его в колодки. Он был отпущен лишь под обязательство повернуть обратно или признать главенство Стадухина. Но Мотора и не думал выполнять насильно вырванного обещания.

* * *
От Колымы до Анадыря добирались почти два месяца. Там они встретили пропавшего Семёна Дежнева с жалкими остатками его экспедиции. Его острожек уже наполовину засыпало снегом, а к концу зимы засыпет по самые крыши.

Волею судеб и своей пронырливостью Ивашка Суря попал в самый центр «бермудского треугольника», в компанию трёх русских богатырей, первооткрывателей восточных земель – Семёна Дежнева, Михаила Стадухина и Семёна Моторы. Мотора был из украинских казаков. Но, как было известно до недавнего времени, «Украина и Россия породнились навсегда»…
Также известно, что русская изба «о четырёх углах». Четвёртым в этой звёздной компании стал главный смутьян в тех краях Василий Бугор, пришедший со Стадухиным. Странствовал он много, но больших открытий не сделал. Здесь Бугор не буянил и притих. Склок без него хватало. Звания был невысокого – казачий десятник. И бунтовать против кого? Не было нужды.

Руководство гостей, придя в себя после трудной дороги, вместе с хозяином отметили, чем бог послал, долгожданную встречу. В их компанию попали несколько близких соратников и, конечно, везде сующийся Суря. Тот после объёмистых возлияний в себя осмелел и уже заплетённым языком встрял в разговор великих мужей.
– Хранит нас бог, ибо довелось нам грешным достигнуть сии дали почишто без великих потерь и в полном здравии... – икнул и продолжил. – Но богу нашему пособляет иная сила, про кою желаю вещать вам ныне… – снова икнул. – Ведомо мне про шаль чудодейственную, хранимую у государей наших, освящённую богами заморскими. Сия шаль пособляет нам ширить пределы российские ажна до окияна великава и многия подвиги свершать…
– Брехать ты горазд Ивашка! Токмо православным богом нашим ведомы мы в сии края дальние, – возразил ему Семён Дежнев. – Отче мой, кой из поморов и с казаками Ермака сретити доводилось, сказывал: войнам Ермака видения небесные зело пособляли, особливо святой Николай являлся. Теперича окромя дьявольских сияний, коими искушают нас силы небесные, иных видений не зрим. Бог наш православный покинул сии дьявольские дебри.
Усмехнулись казаки, да осеклись, пресекши невольное богохульство. Но вспомнив слова Сури о волшебной шали, посмеялись вволю и скоро забыли о ней.
И мы забудем пока про шаль. Ей ещё лет сто храниться в царской сокровищнице, пока не объявится на свет божий.

Дежнев рассказал вкратце о своей злополучной, но богатой открытиями экспедиции. Этим очень взволновал честолюбивого и завистливого Стадухина. Рассказывал, как с горсткой уцелевших соратников…

* * *
Мы уделим достаточное внимание его правдивому рассказу, поскольку сведений об этих событиях мало, и не всем можно верить. Но прежде позвольте дать маленькую историческую справку.
Об экспедиции Дежнева долго никто не знал. Правильнее сказать – надолго забыли. Пока спустя почти сто лет сведения о ней были обнаружены Герхардом Миллером. Он ещё появится в нашей длинной истории, но совсем мимоходом.
Итак, что же было на самом деле?  Опишем события по рассказу Семёна Дежнева.

20 июня 1648 г. начался исторический переход по северным морям. Это была вторая попытка послу неудавшейся первой. Экспедиция отправилась из Нижнеколымска на восток вдоль неизвестного северного побережья Чукотки. В её составе было 90 человек на 6-и морских кочах, то есть. в среднем по 15 человек на судно. Дежнев был рядовым членом экспедиции Федота Попова. 
После тяжелейшего перехода по северным морям, обогнув Большой Чукотский Нос (нынешний мыс Дежнева), ближайшую точку к берегам Аляски, уцелело только три коча. Вскоре и оставшиеся кочи разметало штормом. На одном их них был глава экспедиции Федот Попов. Позже он погиб, вероятно, на Камчатке.

Вернёмся к словам самого Дежнева:
  «И прошед Анадырское устье, судом божиим те наши все кочи море разбило».
С Дежневым осталось 12 человек. Ему пришлось возглавить уцелевшую группу казаков. Коч Дежнева выбросило на берег южнее устья Анадыря и повредило.

Наступала суровая чукотская зима. Кое-как устроившись у повреждённого коча, казаки поняли, что долго здесь не продержатся. Нужно искать более подходящее пристанище.
Кого-то ослабшего оставили у коча. Предоставим опять слово Дежневу:
« И з голоду мы, бедные, врознь разбрелись. А вверх по Анандырю пошло двенадцать человек, а ходили двадцать ден… людей и дорог иноземских не видали. И воротились на назад, и, недошед за три дни до стану, обначевались, начали в снегу ямы копать».
Вернувшись, коч перевернули и устроились под ним до весны, точнее, до лета. В самом конце мая, когда ледоход на Анадыре заканчивался, подлатав коч, отправились в первое плаванье вверх по реке.

Плыли не меньше двух недель, пока не добрались до притока Майн. Никого у реки не заметили. В этом месте на Анадыре появились шиверы. Пройти их в половодье при сильном встречном течении на коче, с осадкой больше метра, не было никакой возможности. Пришлось остановиться.
Хоть лето только началось, пришлось озаботиться сооружением зимовья. Пригодного для строительства леса не было и дальше не предвиделось. Устраивать землянки на вечной мерзлоте невозможно. Пришлось из плавника, мелколесья, камня и оттаявшей почвы лепить какое-никакое убежище. Рыболовная снасть и самые необходимые для выживания вещи на коче сохранились.

Дежнев предпринял несколько походов вверх по реке. Узнал, что в нескольких днях пешего хода произрастает «чёрный лес» – редкостойная лиственничная тайга. К концу лета удалось сплавить оттуда немного леса для «благоустройства» зимовья – небольшого острожка.
 
Вот как Дежнев описывал реку Анадырь, до места первого зимовья:
«А река Анандырь не лесна и не рыбна, соболей на ней мало… чёрного леса нет никакого, кроме березняку и осинника… всё тундра да камень. А рыбы красной приходит много, и та рыба внизу Анандыря от моря идёт добра, а вверх приходит худа, потому что та рыба замирает вверху Анандыря реки, и назад к морю не выплывает…»

Пережив очередную суровую зиму, Дежнев принял решение, что для строительства полноценного острога это место не годится. Сплавлять издалека много леса не имело смысла.
Ещё летом, совершая походы вверх по Анадырю, он обнаружил удивительный для тундры оазис. Там, кроме пригодного для строительства леса, была несвойственная крайнему северу природа. В низменной пойме реки вечной мерзлоты не было. Была относительно богатая растительность.
Решили, новый полноценный острог строить там. В нём Дежнев потом встретил отряды Моторы и Стадухина.
Дежнев постепенно налаживал контакты с местным населением. Применял мягкость и дипломатичность.

Об этом и многом другом Дежнев рассказал новоприбывшим.

* * *
В споре за верховенство в остроге Дежнёв встал на сторону Моторы, признав его полномочия приказчика на новой территории. Заместителем стал сам. Мотора со своим отрядом остался в острожке Дежнёва, а Стадухин, узнав о существовании второго малого острожка, решил отправиться туда с верными ему казаками.
Придя на Анадырь, Стадухин, имевший с Дежневым и Моторой «всегдашнюю ссору», не захотел с ними видеться «и вел свои дела особо», в своём острожке. Он имел старые счеты с Дежневым, в связи с денежными претензиями. Дежнев до этого был подчиненным Стадухина и младше его по казачьим званиям. Дежнев не знал грамоты, за него расписывались другие казаки. Признание главенства Моторы ещё больше обозлило Стадухина. И он завидовал удаче Дежнева, как первооткрывателя.

Между Дежнёвым и Моторой, с одной стороны, и Стадухиным, с другой, возникли распри по поводу того, кто из них имел право собирать ясак. Стадухин стал обирать уже объясаченных аборигенов, «а на погроме побил их много». Те не выдержали притеснений и уничтожили 10 человек из отряда Стадухина. Дежнев пытался вступиться за аборигенов, что привело к ещё большему конфликту между ним и Стадухиным.

* * *
Ивашка Суря, живя летом в остроге Дежнева, много ходил по благодатному оазису вблизи острога. Он поражался его природой и микроклиматом. Отсутствие вечной мерзлоты разительно отличало его от окружающей тундры. Особенно понравилась Суре ягода княженика, которая в изобилии росла, наряду с морошкой и голубикой. Начавшийся в августе ход кеты позволял ловить её почти голыми руками и наслаждаться изобилием вкуснейшей красной икры.
Он заметил, что вся живность на Чукотке намного крупнее, чем в других местах. Щуки в реке были размером с несколько крупных поленьев. Виденные им на берегах Анадыря зайцы – ростом с крупную собаку.
Суря никак не ожидал такой благодати от этого «проклятого богом места». Но памятуя лютую зиму и долгую полярную ночь, признал божью правоту. Начал думать, как бы отсюда «сделать ноги».

Да, Суря, худа без добра не бывает, как и добра без худа. Всё зависит от меры того и другого.
 
Однажды Суря, удалившись от острога, бродил берегами многочисленных проток Анадыря. На влажном песчаном берегу он обнаружил огромные медвежьи следы, размером до полуметра, и недавно примятую лапами траву. Держа в руках ружьё, он отважно пошёл по следу. След был совсем свежим, и зверь не мог не почуять человека. Но Ивашка медведя так и не увидел, не испытав охотничьей удачи. Как потом выяснилось – на своё счастье.
Рассказав об этом случае бывалым казакам, Суря узнал, что мог встретиться не с крупным бурым медведем, а с полярным – белым. Белые медведи частенько мигрировали через материковую Чукотку обратно на север, будучи занесённые оттуда тающими льдами до Камчатки. Подстрелить огромного зверя очень трудно, а контакт с белым медведем мог, наверняка, кончиться для Сури плачевно. Бог и на этот раз хранил его.

* * *
Разногласия Стадухина с Дежневым и Моторой привели его к решению уйти с Анадыря на поиски реки Пенжины, которая, по слухам, считалась «собольной рекой».
Однако, раньше него на поиски этой реки ходили Мотора и Дежнёв, но неудачно: «…у нас на ту реку ведомых вожей (проводников) не было, а ходили мы 3 недели и реку не нашли. И мы, видя неизбытную, голодную и холодную смерть, назад на Анадырь возвратились».

Суря узнал о намереньях Стадухина уйти с Анадыря. Чем-то нравился ему Седухин, ещё не понял чем. Со свойственной хитроватостью он постарался войти в доверие к нему и тоже покинуть «райское местечко».
Осенью Суря перебрался в зимовье Стадухина, где тот готовился зимним путем пойти «на Пенжень реку». К Стадухину перешли и товарищи Сури по Якутску. Стадухин решил, что несколько бравых казаков будут полезны в его отряде на трудном пути с Анадыря.

В начале апреля отряд Стадухина перешёл по пологому Майнскому перевалу на заветную реку Пенжину. Здесь стали появляться мелкие корякские селения. Стадухин начал грабить и убивать коряков, почти не встречая сопротивления.
Очерствев за годы странствий, Суря перестал быть человеколюбом и не осуждал жестокие методы Стардухина. Он спокойно относился к тому, что тот безжалостно убивает плохо вооружённых аборигенов и забирает их мягкую рухлядь. Но он понимал, что добром это может не кончиться и предупредил об этом Седухина.
 
Скоро предсказание Сури сбылось. Коряки, знав о приближении карателей Стадухина, собрали крупные силы у укреплённого корякского городка. В результате схватки было потеряно 6 казаков – трое убиты и трое скончались от ран. Пришло время Стадухину пожирать плоды своей необузданной жестокости.
Не имея сил покорить коряков, стадухинцы спустились к устью Пенжины, но до Охотского острога, о котором знал Стадухин и к которому стремился, было очень и очень далеко. Построить кочи на безлесной Пенжине не было возможности.

* * *
И тут случилось неожиданное. У устья Пенжины оказался зазимовавший небольшой, но добротный коч из Охотска. Тамошние управляющие часто посылали кочи в разведку вдоль побережья Охотского моря. На сей раз такой коч прихватило сильным штормом и немного повредило. Казаки не успевали починить коч до ледостава. Пришлось укрыться и зимовать в тихой бухте у устья Пенжины. Помочь стадухинцам охотские казаки не могли. Но нескольких человек они согласились взять на борт до Охотского острога.
На коче оказалось несколько знакомых Суре и его друзьям казаков ещё по Якутску. Они готовы были забрать Сурю и его компанию. Те с радостью присоединились к ним.

Таким чудесным образом Суря и несколько его друзей-бунтовщиков за несколько недель с попутными ветрами попали в Охотский острог.

Суря, как всегда, не прогадал. Потери стадухинцев на долгом пути к Охотскому острогу были очень велики, о чём люди Стадухина потом докладывали царю:
«… с реки на реку переходя  дважды море било…, а иные и море потопило, и голод терпели… и з голоду померло 37 человек, а всех, государь, нас было с ним, Михаилом, 50 человек, а ныне, государь, осталось 14 человек с ним…».

Большой везунчик ты, Суря. За что тебя бог хранит, он и сам, наверное, не знает. Предначертанная судьба выше всех грехов и добродетелей! Начало знаменитому Суриковскому роду породишь – сын Петя через несколько лет появится на свет…
;
Глава 9

о продолжении одиссеи Сури на самом дальнем востоке


* * *

В Охотске буйный нрав Сури проявился в полную силу. Он стал активным участником всех событий, происходивших в Охотском остроге в течение более года пребывания там.
 
Охотский острог после Анадырского оказался для Сури не подарком. Здешняя природа не баловала особенными красотами. Холодное море и труднопроходимая тайга не скрашивали охотскую жизнь. Климат непредсказуем. Летом – частые штормы, густые туманы и резкие похолодания. Долгие морозные зимы с сильными ветрами придавали особую суровость. Это делало Охотск одним из самых трудных мест для освоения. К Охотскому острогу, возникшему на реке Охота, можно отнести поговорку «охота пуще неволи». Не исключено, что там она появилась.

* * *
Попал Ивашко Суря туда в очень неспокойное время. Удачно – не иначе, как с божьей помощью – удалось миновать осаждавших Охотский острог местных тунгусов-ламутов, избежав серьёзных боестолкновений.
Охотским форпостом уже несколько месяцев управлял служилый человек Семён Епишев. Форпост был поставлен в трех верстах от устья реки Охоты. На месте бывшего зимовья теперь стоял острог – Косой острожек, как называли его казаки. Размерами был невелик, стены ему заменял вал с тыном.

О Семёне Епишеве история мало, что помнит. Был он из тверского дворянского рода. За какие «доблести и заслуги» попал в ссыльную Сибирь – нам не ведомо. Заметного следа о себе не оставил. А жаль! Интересный был человек, но, видимо, очень скромный. Встречались такие в Сибири, но редко.
Епишев был отправлен в Охотск в помощь известному землепроходцу Семёну Шелковнику, довольно порядочному человеку. Шелковник, как бы сейчас сказали, был человеком с активной жизненной позицией. Участвовал в якутской смуте, был пытан, сидел в тюрьме и сослан на службу к Охотскому, тогда Ламутскому морю. Собирал соболиный ясак, плавал по морю, воевал, построил острог. Пятый год жил за частоколом острожка и погибнет почти героически – от голода во время его осады.
К моменту прибытия помощи острог много месяцев осаждали тунгусы. Шли на приступ, пытаясь специальными крючьями растащить брёвна. Вокруг острожка стояли тунгусские чумы: женщины готовили еду, детишки ползали по земле, возились с собаками, мужчины ловили рыбу, зорко следя за осажденными.
Длительная осада острога имела уважительную причину. Один из казаков по пьянке или по дурости своей убил дружественного тунгуса, знатного князца. Стерпеть аборигены не могли.

Кода кочи Епишева подошли к устью реки, их встретили враждебные ламуты-тунгусы. Все они были «сбруйны и ружейны» и в реку не пускали.  Епишев прорвался в Охоту и поплыл вверх по реке. У острога было немного вооружённых тунгусов, и отряд быстро преодолел их сопротивление.
Навстречу Епишеву из острога вышли двадцать казаков умершего от голода Шелковника, еле живых после долгой голодовки. Одни из них опухли от цинги, другие исхудали так, что лица были обтянуты кожей. Все держали в руках оружие и готовы были продолжать трудное ратное дело.

* * *
Практичный казак Семен Епишев времени даром не терял. Научил цинготных больных приготавливать хвойный настой. Потребовал у целовальника из отряда Шелковника книги с записями казны, принял казну с подробным описанием пушных запасов.
Едва Епишев кончил проверку документов, как тунгусы снова пошли на приступ. Он вышел к ним и стал уговаривать «старую дурость покинуть» и ясак платить исправно. Те слушать не стали, но осада пошла на убыль.

Епишев основательно вёл острожное хозяйство. Долгими зимами, борясь с метелями, строил кочи для плаванья по Охотскому морю. Один из таких кочей вернулся в Охотск вместе с Сурей и его товарищами.
Жизнь острога, не только хозяйственная, была хорошо организована. В том числе и половая жизнь острожников. Сексуальные проблемы казаков Охотского острога частично решались известным нам «старым казачьим способом» – таким же, как у волжских казаков Ермака. Местные тунгусы без всякого просвещения понимали вред кровосмешения и часто охотно отдавали русским своих жён и дочерей. Об их желании не спрашивали, они не возражали и об этом не жалели.
В результате любовнических договорённостей с аборигенами, а также путём обмена по выгодному курсу пленных аманатов-заложников мужского пола на женщин – в остроге постоянно имелся своеобразный гарем. Члены женского коллектива распределялись между казаками на договорённые сроки. Если женщина беременела, её возвращали родственникам и старались взять замену.

Но не всегда всё решалось полюбовно. Известен случай, уже в бытность в остроге Ивашки Сури, когда в одном из боёв «взято ясырю семнадцать баб да парнишка, а выкупу под них нет, потому что у них мужей и родников побили». Один тунгус пробрался в острог «и велел побежать… пяти бабам к ним… и те бабы убежали». Потом тот тунгус «…людей под острог воровских привел, и велел де служивых людей побивать, и бабам де убежать велел».
 
Такие кипели страсти. Суря, со своим охотчим до баб характером, не мог оставаться в стороне. Случилось как-то, что пленённую «тое беглую бабу» управляющий Епишев отдал своему десятнику. Но Суря с другими казаками «силой у десятника взяли, и взяв продали меж себя» другому казаку и «взяли за нее десять рублев».
Казаки в периоды затишья вели весёлую жизнь. Пили самогон и брагу, играли в карты, часто проигрывая своих наложниц. Суря оказался здесь «как рыба в воде». Пристрастился сильнее к крепким напиткам.

* * *
Поразили казаков рыбные богатства тех мест. О них мы уже немного знаем из аналогичной ситуации на Анадыре. Удивлению казаков не было конца:
 «А рыба большая, в Сибири такой нет, столько ее множество, только невод запустить и с рыбою никак не выволочь… и по берегу лежит много, что дров, и ту лежачую рыбу ест зверь, выдры и лисицы красные…».
 Океанский лосось и другие виды рыбы были в невиданном количестве. После августовской путины все бочки были заполнены. Рыбу и красную икру досыта ели свежими и солили впрок. Хватало и на корм собакам. Немного добывали съедобной дичи. Периодически из Якутска пополнялись запасы муки, крупы, соли. Еды без длительной осады хватало надолго.

   О других сокровищах этих краёв, кроме драгоценной пушнины, тогда ещё не знали. Это теперь, в 21 веке Дальний Восток и Чукотка с их богатейшим потенциалом превратились в самую отсталую окраину России. А тогда быстро узнавали цену богатствам края. Знают и китайцы, всё активнее проникающие туда. Добром это не кончится, а, может, наоборот.

* * *
Моральный климат в остроге, в отдалении от центральных и сибирских властей сложился тяжёлый для местного управляющего. Особенно с приходом Ивашки Сури и его друзей-смутьянов.
 Епишеву приходится жаловаться на них в Якутск воеводе Францбекову:
«И они служилые люди со мною дел не делают… и государева указу не слушают, и меня у дела государева лают матерны, и угрожают морем и всяким дурном».
 
В остроге случился заговор. В числе бунтовщиков самым активным был наш неугомонный герой. Ивашка Суря с другими смутьянами отказался «бить батогами неисполнителей царских указов». Какие указы нарушались, мы теперь не узнаем. Однако провинность, видимо, была серьёзной.   
Для Епишева неисполнение царских указов то же, что нарушать важнейшие законы. За это положено наказание. Другого более мягкого, кроме «бить батогами», предусмотрено не было. Суря с несколькими казаками были возмущены наказанием их товарищей.

Епишев жаловался вышестоящему начальству – Францбекову, что если «за воровство за какое… по государеву указу доведется батоги бить…» то смутьяны во главе с Ивашкой Сурей «придут скопом и шумом, никакого плута бить батоги не дадут… ишучи моей головы, чтобы над ним учинилось какое дурно…»
И дальше продолжал:
«Да у них же служивых людей Ивашки Сури… с товарищи поставлена у них за острогом изба и в тое избу к ним служивые люди сходятца по многое время, и заводят па меня Сенку дела… и угрожают мне всякими дурными статьями: как де с Охоты реки уйдут служивые люди с государевою казною, и меня Сенку втепоры хотят из острогу вон выбить, и ограбить и до смерти убить, а вины яз над собою никоторые не ведаю».

* * *
Да простит меня дорогой читатель за подробное изложение этого любопытного инцидента языком его непосредственного участника. Грамотным был Епишев и очень эмоционально излагал свои чувства.

Собирались бунтовщики в избе за границами острога. Долго кричали и спорили о действиях против Епишева. Пожилой стрелец высказал почти общее мнение:
– Надоть метлой поганой гнать с острогу. Пущай зверьё дикое сожрёт!
– Шоб он сгинул, аки стеллерова корова! – добавил казачок, опытный в тех краях мореход, помнивший, как перебили этих реликтовых животных.
Суря возразил:
– Сами сгубим! Да животишко и протчее евойное имение по себе растащим.
– Суров ты Ивашка, – сказал молчавший до этого стрелец. – Без рассужденья не твори осужденья. Сенька, чай, не евойной волею указал казаков терзать. Он сам под неволею ходит, под указами царёвыми и воеводскими.
– Вам решать. Однакож зело попужать надобно, дабы впредь не повадно стало суд вершить не по-божецки. Я бы сгубил ево. Сучий потрох! – завершил Суря долгий спор.
 
Пошли к съезжей казённой избе устанавливать справедливость. Обступили вышедшего к ним Епишева, грозившего строгими мерами. Кричат наперебой и лают матерны. Суря особенно усердствовал:
– Сенька, божедурье! Напужал ежа бритой мандой. Нас ебут, да мы крепчаем.
Ему вторит другой казак:
– Ты, чай, не воевода, не царь-батюшка! Не тебе рядить нас и казнить!
И понеслась разноголосица:
– Надоть уд твой мерзостный вырвать и на заплоте повесить!
– Велеть ламутским бабам во зев твой поганый насрать и опосля челом в медведью манду сунуть!
– Дух твой испустим и делу конец. Уд моржовый!
Суря кричал громче всех, предлагая самые жестокие меры, поэтому хорошо запомнился Епишеву. Верные управителю казаки заслонили его и не дали смутьянам расправиться.

Ох, Суря! Не ждали мы от тебя такой злобы на неплохого приказчика Епишева. После долгих скитаний, перенесённых невзгод на грани выживания, в характере твоём появилась озлобленность почти на все и вся, часто неоправданная жестокость.
А как всё хорошо начиналось! Ты пострадал за справедливость. За что же ты теперь? Выходит, что только за себя и против всех.

* * *
Мы уже видели, о чём Епишев писал подробное донесение якутскому воеводе. Приведём ещё несколько цитат из этого эмоционального документа.
Он пишет о Сури: «бранил матерны и напущает на меня бить… много дурует, ко мне приходя».
Епишев в отчаянье просит воеводу: «…и меня Сенку с государевы службы вели переменить, от них служивых людей, от их насилства… не ведаю как живому быть».
Завершая письмо, он снова жалуется и просит решения по этому делу:
 «…в таких их делах в их служивых людей в дурости… дел государевых делать не мочно: и о том что вы укажете?»

Тем временем в Якутске случились большие перемены.  Воевода Францбеков впал в немилость у государя из-за многочисленных жалоб на злоупотребления и насилия. Был лишён имущества и смещён с воеводства. На его место назначили Михаила Ладыженского.
Епишев понял, что его первое донесение не дошло до адресата. Он стал писать новое. В нём вкратце повторил содержание первого и просил решения по бунтовщикам:
«…Да в нынешнем годе в Охотске велика шатость свершилась. Охотский казак Ивашко Суря з другими смутьянами да ворами отказались бить батогами неисполнителей царских указов.  Построили де за острогом избу в коей сговаривались… меня Сенку убить… Да ныне дел государевых делать не мочно. Изволь мне, Михайло Семёнович, свой указ дать да в том што ты укажешь?»

* * *
Написал Епишев донесение, а потом задумался. Новый якутский воевода только к делам приступал, и до его донесения дело не скоро дойдёт. Как до той поры жить со смутьянами под боком? Решил он сам проявить инициативу – отправить смутьянов в Якутск под охраной надёжных ему казаков.

Начиналась долгая охотская зима и выдалась очень снегопадной. Твёрдого наста совсем не было. Отправлять собачьи упряжки по глубокому снегу до Якутска Епишев не решался. Нужно как-то сожительствовать с бунтовщиками до установления твёрдого наста.
Суря и его компания поняли, что отправки в Якутск не избежать. Большинство казаков держали сторону Епишева и осуждали смутьянов. Епишева было за что, если не уважать, то терпеть его начало.

Оценить роль Семёна Ивановича Епишева в той ситуации не просто. Но «весы истории» склонились бы в его пользу. Отправлен он был в очень неспокойный острог, видимо, не от большой любви к нему. Францбеков, как мы поняли, не любил при себе порядочных людей – сплавлял куда подальше.
Мы убедились, каким крепким хозяйственником он был и в корыстных злоупотреблениях не замечен – редчайшее в Сибири качество. Епишев был строгим блюстителем дисциплины и справедливо по тому времени наказывал виновных. В отношениях с аборигенами старался действовать больше уговорами, чем силой.
Особой удачливостью Епишев не отличался. Казаки часто его не слушались, бунтовали, прятали от него меха, перепродавали друг другу гаремных баб. Епишев обращался к ним с долгими речами, а когда речи не помогали, садился и подробно излагал в «отписке» свои злоключения, горько сетуя на непослушных казаков.

* * *
Началась зима. Предстояли большие работы по строительству кочей и укреплению обороны острога, пока ламуты отсиживались в юртах и занимались сезонной работой – в основном пушной и зверовой охотой.
Вести внутренние разборки никто не хотел. Пришлось бунтовщикам смириться и втянуться в хозяйственную жизнь острога.
 Провианта хватало. Крепкой браги и пшеничной водки – тоже. О лососевой строганине и изобильной икре говорить не приходится. Было, что выпить и чем закусить долгими зимними вечерами. Играли в карты и другие азартные игры на деньги и на баб. По ночам счастливым обладателям ламутских наложниц тоже было чем заняться.
По снегу передвигались на широких камусовых лыжах. Заготавливали дрова, ставили кулёмки и другую охотничью снасть. Как-то подняли медведя из берлоги. Насадили на рогатину и сумели завалить без помощи собак. Медвежий мех и мясо очень пригождались.

Суря отдалялся от основной массы казаков. Благо, у него с приятелями была своя изба. Делили её с арендованными ламутскими бабами. Много пили. Случалось, что по пьяному делу сцеплялись в жестоких драках с самыми неприятными им казаками. Их быстро разнимали, награждая тумаками тех и других.

* * *
Отгуляли февральские пурги с метелями. Стало больше солнечных дней. После бесконечной зимы делалось веселее. Деревья ещё кряхтели и потрескивали от ночных морозов, но снег стал плотнее. Можно готовиться к дороге в Якутск.
Снаряжался обоз по твёрдому весеннему насту с собранным в остроге ясаком. Для сопровождения «мягкой казны» выделялся отряд казаков. Епишев отправлял в обозе с новым поправленным донесением отъявленных смутьянов с Ивашкой Сурей во главе. Следствие, так или иначе, вестись будет в Якутске. Пусть там определят наказание.
Когда объявил он своё окончательное решение, Суре оно даже понравилось. По неписанным законам Сибири приговор может быть очень суровым, а может и вовсе не быть. На худой конец, отправят служить в другие дальние остроги. По дошедшим слухам, новый воевода был характером мягче прежнего. А там и тесть Иван Нагиба смягчится и похлопочет за него.

Снарядили несколько собачьих упряжек с опытными каюрами из надёжных ламутских тунгусов. Они обещали ехать известными только им путями в стороне от недружественных племён. Ехать придётся быстро. Расчёт был прост – даже если о собачьем обозе узнают враждебные тунгусы и якуты, не успеют организовать погоню или предупредить родичей впереди маршрута.
За опальными бунтарями приглядывали преданные Епишеву казаки. Путь предстоял долгий. Весело нахлынувшая весна и ожидавший обоз обжитый Якутский острог вселяли в казаков бодрость и предвкушение отдыха от охотских тягот.

Не скоро и не легко обоз с бунтовщиками добрался до Якутска. Стали разбираться в мятежном деле. Но в переходный период от старого к новому воеводе было не до охотских проблем. Разбирались без большого усердия.
;
Глава 10

про то, как складывалась личная жизнь наших героев в Якутске, Тобольске и Красноярске


* * *

Когда Суря вернулся в Якутск, тесть его Иван Нагиба смирился с браком дочери. Решил не делать её соломенной вдовой, а внука сиротой. Стал он хлопотать о никчёмном зяте. Зная заслуги Нагибы, новый комендант не смог ему отказать, оставил Ивашку Сурю в Якутске. Блат всегда был и будет святым делом.

Устал Суря от долгих скитаний. Молодые супруги поначалу жили почти счастливо. Хотелось ему пожить спокойно с красавицей женой и народившимся первенцем, названным в честь отца и деда Иваном.
Но пережитое в долгих скитаниях, накопленные тяготы на пути в ссылку и в суровых анадырских и охотских буднях не могли пройти бесследно. Тяга к спиртному после небольшого перерыва продолжилась в Якутске. Поначалу запои чередовались с относительно трезвой жизнью.

Стали строить свой дом, недалеко от реки, где у них случилось первое свидание.
 Дом на высоком подклете, что особенно важно в условиях вечной мерзлоты. Срублен дом «в обло» из крупного леса. Имел двускатную крышу и очень маленькие окна. Внутри делился на две половины сенцами, к которым вело высокое крыльцо. Хлев для скота почти не отделялся от жилого помещения, в общем срубе по другую сторону сеней. Ивашке помогали строить верные собутыльники в промежутках между обильными возлияниями за его счёт.
Огородов заводить не стали – на них при коротком жарком лете почти ничего не вызревало и требовало обильного полива. Завели корову, свинью, пару овец и домашнюю птицу. Летом скот пасли на лугах, на зиму заготовляли сено. Коровье молоко запасали на зиму в квашеном и замороженном виде. Мясо и рыба круглый год хорошо хранились на вечной мерзлоте.

* * *
Суря нёс службу в остроге и из него почти не отлучался. Так прошло лет семь. Семейная жизнь и хозяйственные заботы стали докучать ему. Часто переносил свое раздражение на Офимью. Нрава он был, мы знаем, не мягкого. По пьяному делу доставалось от него жене. Пошли ссоры и побои. Подросший сын уже не радовал, как прежде. Душа тянула из дома. Возникали конфликты с другими казаками. В пьяных драках Суря становился особенно жестоким, доходя почти до смертоубийства. Все знали, кто за ним стоит, и старались не доводить со серьёзных эксцессов.
Пьянки-гулянки участились. Вольная жизнь холостых казаков прельщала Ивашку, и он находил способы ходить на сторону. После загулов возвращался к жене, каялся и пытался проявлять нежность. На упрёки Офимьи обычно отвечал:
– Ежели чё порешил, пить буду неотменно!

После почти незамужней жизни Офимья снова забеременела и в положенный срок родила маленького Петю. Ивашка со второй беременности жены стал больше сторониться дома, ища для этого любой повод. Продолжал по девкам охальничать. Поживал с женой всё хуже. Жить такую жизнь с Сурей становилось невмоготу. Так бы и жили они до скончания своего века, если бы судьба не сделала крутой разворот…

Суря! Ещё не поздно наладить свою жизнь! У тебя замечательные сыновья, красавица жена. Но, боюсь, мои наставления опоздали. К коже ума не пришьёшь.

До Петра Первого в России существовало правило развода. Женщина могла развестись с мужем по обоюдному согласию, «если будет очень худо, так, что муж не сможет жить с женой или жена с мужем». Разводили, если кто из супругов ушёл в монастырь. Но совершить официальный развод в Сибири было сложно. Проще оставаться в фиктивном браке.

Совсем разладилось у Офимьи с мужем. Расстались они. Ушла она жить к отцу.
В суровом климате Якутска дети часто болели. Здесь Офимью уже ничто не держало. Решила она уехать с отцом в богатом обозе с собранной ясачной пушниной в Москву. По дороге думала остановиться в Тобольске. Там, как когда-то рассказывал Суря, жил его давний знакомый Михаил Нашивошник. Она рассчитывала на его подмогу.

* * *
Двинулись в путь ранней весной по ещё замерзшей Лене. Потом уже известным нам маршрутом до Тобольска. Осенью Офимья с двумя детьми, Ваней и Петей, оказались в Тобольске. Сразу стала искать знакомого Сури и нашла. Не могла не найти. Мы точно знаем: «Мишка Петров сын Нашивочник» продолжал числиться в тобольских стрельцах.

Степан в это время жил в монастыре. Офимья с детьми заняла восстановленную после пожара его избу. Жила в доме, соседнем с двором Михаила. А дальше, как в песне поётся: «Мы жили по соседству, встречались просто так…»
Когда Степан, как мы знаем, ненадолго вернулся в город и встречался с протопопом Аввакумом, Офимью не побеспокоил. Поселился у знакомого холостого стрельца. Скоро, как мы тоже знаем, он навсегда покинул Тобольск.

 Офимья всё сильнее сближалась с Михаилом. Видела его не сладкую жизнь с Авдотьей. Сочувствовала, утешала, как могла.
Как-то встретившись, поговорили, и раскрыла Мишке уже бывшие проблемы свои семейные:
– Жили мы с Ивашкой без согласия, хошь и двоих робят нажили. Почитай, почишто кажный год рожала, да не все выжили. Шибко он до баб охотчий, меня ему мало. Сказывала: «Не люб ты мне, Ванька, уйду и чад с собой зберу. Помехой ****овать не станем, девок и молодух в хату водить. Пошто невинных портишь? Нешто во ****не баб нету, коль меня мало?» Да он и с курвами ****ует.
– От добра худого не алчут. Пропадшая душа, – ответил Михаил.
Офимья в волнении добавила:
– Прочь итти жаждала, да куды было деться? Опостылила мне Сибирия. Студёно да жарко, сухо да сыро. Грежу во Москов податься или още куды сладится. Мочи боле нет. Да человече поганы.

Однажды, когда Авдотья ушла на базар, увидела Офимья Михаила. Тот косил высокую сорную траву и крапиву у своего огорода. Ворчал тихонько сам с собой:
– Плева зело много, словно говна за баней. Аки конь наёб.
С годами и Михаил освоил настоящий русский говор. Особенно, если к месту и по делу. Смог бы и с девками на том подмосковном озере найти общий язык. Но об этом, как тяжком грехе, старался не вспоминать.

Подошла Офимья поближе. Присела у сарая на завалинку из дёрна и закрыла лицо руками. Заметил её Михаил, бросил косу и присел рядом.
– Пошто плакать? – и взял её за руку.
Офимья не отвечала, только рыдала сильнее. Обнял её Михаил за плечи. Так и сидел, пока сами не прорвались слова:
– Люба ты мне, Офимья. Жить без тебя не мочно.
Сказал и засомневался. Захочет ли Офимья порушить свои планы и остаться с ним?

Время шло. Стали чаще встречаться, проникались сильной обоюдной симпатией, а дальше – больше. «…Любовь проснулась в сердце». Венчаться не стали. Развод – дело сложное. Суря был далеко, в Тобольске бывал редко, а Михаил формально продолжал жить с Авдотьей. Офимья с двумя детьми продолжали числиться за Сурей.

* * *
Однажды оказался Ивашка Суря в Тобольске. Видимо, он, благодаря влиятельному тестю, чередовал свою службу между Якутском и Тобольском. По этому поводу есть такое документальное подтверждение: «Тобольские ж служилые люди прежнего наряду… Пешие казаки Ивашка Сура…» 
Довелось ему встретиться с Михаилом. Короткая была встреча. Суря был сильно не трезв.
– Ты отнял у меня бабу с чадами!
Глаза горели, руки судорожно искали топор. Но, вдруг, что-то сломалось в нём. Рухнул на пол в рыданиях и дрожи. Михаил поспешил прочь.

Решил Михаил покончить со своей прежней жизнью. Объяснился, как сумел, с Авдотьей – спокойно, рассудительно, уже без эмоций. Та призналась ему, что Андрей давно зовёт её к себе жить.
Разошлись мирно и стали создавать новые семьи.

Григорий, который от «коллективного» отца, был уже сознательным подростком. Решил не оставаться с матерью. Андрею не нравилось, что прижила его Авдотья не от мужа, неизвестно от кого, и всегда косо на него смотрел. Стал Григорий тянуться к Михаилу.
Недолюбливал раньше Григорий Михаила за холодное отношение к нему и к матери, но уважал за спокойный характер и порядочность. Понравилась ему Офимья, не похожая на его мать, благочестивая, заботливая к детям. Михаил с годами стал с большей симпатией относиться к Григорию. Ценил его рассудительный не по годам характер, боголюбие.
Детей поделили. Автотья со своими детьми, кроме Григория, ушла жить к Андрею. Михаил остался с детьми Офимьи и Григорием. Скоро у них появился общий сын – Илья.

* * *
Жизнь пошла своим ходом. Всех устраивало новое положение вещей. Михаил продолжал стрелецкую службу. Его, как семейного, в далёкие разъезды не посылали. Офимья окончательно поселилась в доме Михаила с двумя детьми – Петей и Ильюшей. Бывший дом Степана отдали подраставшим Григорию и Ивану, старшему сыну Сури. Вели общее хозяйство.
Так продолжалось бы до 1677 года, когда город постигнет сильнейшее бедствие. Тобольск почти полностью сгорит. Но случилось иначе.

Осложнилась обстановка в Красноярске, где участились набеги воинственных киргизов. Были приняты указы пополнить гарнизон Красноярского острога служилыми людьми из других сибирских городов с женами и детьми.
За пару лет до пожара опостылело Михаилу жить рядом с бывшей женой, встречать её и детей своих бывших на улице. Детям в глаза глядеть и мучиться. Узнал, что в Красноярск охотно берут бывших стрельцов, верстают в казаки и обеспечивают полным довольствием. Потянуло его на новое место. Продал дома свои. На новый дом и обустройство денег должно хватить.
Уехал Михаил Нашивошник в Красноярск вместе с семьёй. В то время бывшие прозвища стали заменяться новыми фамилиями. Чтобы не вносить разлад в семью и сохранить родственные связи, было решено дать всем детям, включая «безотцовского» Григория, общую фамилию – Суриковы.
Илья – кровный сын Михаила – ставший уже подростком, согласился с такой несправедливостью, но в душе сохранил отцовскую фамилию и иногда ею пользовался. Позже в красноярском гарнизоне будет числиться «десятник конной сотни Илья Нашивошников». При том, что для многих он останется Суриковым. Хлебное жалованье в числе прочих пеших холостых казаков получал Илюшка Суриков. Чем кончилась такая удивительность двуфамильности, о том поговорим отдельно.

* * *
Младший Илья с отроческих лет отличался от старших братьев повышенным самолюбием и дальновидностью. Илюшка Суриков известен среди других казачьих детей в «Крестоприводной книге» Красноярска – списке лиц, принявших присягу на верность службы русским царям. Было ему 13 лет. Старшие сыновья стали жить по раздельности, заводить свои семьи. Младшие – Пётр и Илья – продолжали жить с Михаилом и Офимьей.

Что стало с Ивашкой Суря, точно никто не знал. Сказывали кое-что его детям заезжие люди из Якутска и Тобольска. Одни говорили, что ушёл он с тоски в монастырь. Иные – что зарезали его в пьяной драке. Хотя одно другому не противоречит. Мог и в монастыре устроить потасовку.
Что стало с ним на самом деле, мы тоже точно не знаем. Знаем только, что появится в тобольских списках интересная информация: «Дворовое место вдовы Офимьицы бывшего заплечного мастера Ивановской жены Сурика». Офимья продолжала считаться вдовой Сури.
Умер Ивашка Суря, похоже, что палачом! Его ненавистничество людей последних лет нашло достойное применение.  Пути господни неисповедимы.

Так или иначе, затерялся Суря на просторах таёжной Сибири. Успел только оставить фамилию будущему знаменитому роду Суриковых.

* * *
Мы отдали должное нескольким городам Сибири, ознакомившись с кратким описанием их внешних форм и содержания внутри. Красноярск почти целиком займёт наше внимание до завершения этой исторической опупеи. Здесь надолго, точнее – навсегда, поселились лети Михаила и Офимьи. Грех обойти стороной его облик конца 17-го – начала 18 столетий.
Нам с вами, дорогие читатели, не довелось побывать в Красноярске ни в 17, ни в 18 веках. Сегодня в городе практически ничто не напоминает о том занятном времени. А посему было бы разумно обратиться к уважаемым очевидцам, сообразивших оставить воспоминания о нём. Одним из них был академик Герхард Миллер, побывавший в Красноярске в 30-х годах 18 века.
 
В конце 17 века Красноярский острог состоял из двух частей – «малый город» и «большой город».
«Малый город» возник раньше «большого» с момента основания крепости:
«И в стрелке поставлен малой город, …по углам четыре башни глухие… А пятая башня (Спасская) – проезжая, со створчатыми воротами, на ней семь колоколов церковных да часы боевые… И между теми башнями поставлен острог стоячей и подле острогу выкопан ров и вал, за валом построены надолбы…»
Спасская башня находилась в середине западной стены и до постройки «большого города» держала под контролем выход из леса. Вторая, проезжая башня, Водяная, находилась в середине южной стены острога, и через нее происходило сообщение города с Енисеем.
«А в малом городе строения: церковь Преображения господня о двух пределах, первой – Владимерская богородицы, второй – Николая чудотворца…»
Перечисляются другие строения внутри «малого города»:
«…Канцелярия, строением деревянная о трёх светлицах; казенныя два анбара, под ними два ж анбара, где кладетца ясашная казна и протчия материалы с припасы…»
Подробно говорится о других амбарах самого разного назначения. И, наконец, упоминается воеводский двор, с которым будут связаны важные события нашей витиеватой истории:
«… в нем пять горниц на глухих подклетях… поваренная изба с сеньми да изба ж с сеньми людская…» и другие строения.

Миллер описывает основные особенности города в целом:
 «В большом городе церковь деревянная Покрова Богородицы да колокольня…  Да в оном же городе обывательских домов триста пятьдесят… Красноярские гражданские обыватели товарами никакими не торгуют… торгу не бывает, кроме съестного… Корабельного ходу ниоткуда не бывает… и пристанищ нет, ходят же дощаники небольшие…
…Лекарств никаких не употребляетца и лекарей не имеетца… Обучение грамоте детей не ведетца».
Последнее замечание Миллера не точное. Как мы дальше увидим, многие дети влиятельных казаков были грамотнее своих отцов.

В дополнение к авторитетному очевидцу нужно сказать, что незадолго до описанных ниже событий, в городе на берегу Енисея появилась пивоварня. Пиво, как продукт первой необходимости, кустарным образом варили с самого основания Красноярска.

Примерно через сотню лет дьяк Григорий Скрябин сочинит эпиграммы о городе и его жителях:
«Что город Красноярск неславен,
Многим вить ето известно,
И началом он недавен,
Ничто в нем не прелестно».
С ним можно соглашаться или нет, но так видели город многие его жители и называли Красноярск – «ветропыльск».

* * *
Вернёмся к нашим героям. Мы помним, что они перебрались из Тобольска в Красноярск и обосновались в нём.
Прошло сколько-то лет. Умер Михаил Нашивошник своей смертью. Умер тихо, смертью праведника в своём доме. Схоронили на небольшом красноярском кладбище среди погибших защитников острога. Там потом поставят Всесвятскую церковь. Возрадуется душа Михаила, что прах его будет возлежать не в голом поле, а возле и под сенью храма божьего.
Офимья погоревала положенный срок. Стала она ненужной повзрослевшим детям, но оставалась интересной женщиной. Вернулась в Тобольск. Туда незадолго до этого перебрался из Якутска её отец – Иван Нагиба. Но был очень стар. Офимья, как заботливая дочь, осталась с ним.
После его смерти нашла Офимья новую судьбу. Бывший проездом в Тобольске вятич Степан Фёдоров сын Молчанов уговорил её покинуть давно опостылившую ей Сибирь и уехать в матушку-Расею. В переписи по городу Вятке 1710 года упоминается «вдова Офимья Иванова дочь Нашивошникова 70 лет».  Там и осела до конца своих дней.

* * *
Настала пора младшему брату Илье жениться, обзавестись своим хозяйством. С этим делом в тогдашней Сибири было не просто. Своих невест в достаточном количестве ещё не было. Женщины, которых разными путями завозили в сибирские города, были, в лучшем случае, не первой свежести. Старшим братьям не без труда удалось решить эту проблему. Уже и детишками обзаводились. Илья нашёл нестандартное решение. 
Недавно образовалась заимка Нашивошниковых-Суриковых. Место приглянулась семье. Заимка была полулегальной, оформится в вотчину лишь спустя полтора десятка лет и будет называться вместе с деревней «Нашивошникова». Она была на речке Еловка к северу от Красноярска. Заимка – в основном, для сенокоса. Братья часто там бывали.

Неподалёку, по реке Бузим в холмисто-степном левобережье Енисея издавна кочевали «арийские татаровя» – были улусы аринцев, одного из исконных племён красноярской землицы.
Арины изначально были дружественно настроены к русским. Часть аринов после основания Красноярска была поверстана в казачью службу, они ходили в военные походы с русскими в качестве «вожей» и «толмачей-переводчиков». Русский язык почти все арины хорошо знали.

Илья, имея заимку по соседству с аринами, хорошо знал многих из них. Часто встречались по разным поводам. Знал Илья и внучку умершего вождя Татуша – красавицу Надану.
Ехал как-то Илья верхом в заимку на речке Еловка. Навстречу ему всадница. Узнал в ней знакомую аринку.
– Не боязно тебе, Наданка, во диком поле без родичей скакать? Чай, ведаешь коим срамным делом казаки шалят и девок портят. Тут сберечь тебя некому станет.
– Не тревожься, Иляка! При мне завсегда гида вострая. Срублю казаку башку либо што още, шоб не пакостил, – смеясь, ответила юная аринка.
– Привольно тебе в седле. Поди, сызмальства приучена?
– Пеший ход нам не заобычай, – отвечала Надана. – Пеши соболей, бобров и всякова зверя промышлять не умеем и пеши много ходить не умеем.
– Поведай мне, Наданка, откель храбрость твоя? – спросил Илья.
Он стал глубже смотреть на всадницу. Почувствовал незнакомое чувство и опустил глаза. Аринка тоже потупила взгляд от смущения под взглядом Ильи или ещё по какой причине и заговорила:
– Сказывают де во древние лета арины зело могучи и отважны были. Аки шмели средь тварей мелких. Да теперича також не мало есть. Однакож напали на оных змии великия с человечьи ликами. Покусали и сгубили аринов многим числом. А протчие бегом спасались. Покуда не явился некий богатырь с бледным ликом. Порубил и погнал он змиев поганых. – Замолкла на миг Надана и добавила – Откель вопрошаешь храбрость моя? Божей волею явится богатырь отважный с бледным ликом и сберегать меня и жалеть меня станет.
Засмеялась звонко и ускакала прочь.

 Дрогнуло сердце отважного в ратных делах казака. Не шуточное охватило волнение. Ей, как мы поняли, он тоже приглянулся. Породниться с видным казаком было большой честью для аринов. Всё шло к скорой свадьбе.
Многие знакомые казаки, особенно холостые, видя красавицу невесту, по-мужски завидовали Илье. Надеялись хотя бы хорошенько выпить и закусить за свадебным столом.
 
Свадьбы в «молодых» городах Сибири были очень редки. Жениться на инородках не умели. Свадебные традиции и обряды молодёжь не знала. Научить некому – стариков практически не было. Кто что помнил, то и соблюдали. Помнили мало, только самые важные моменты. Новые традиции не сложились. Потому и свадьба получилась простенькая, не как принято на Руси.
Учитывая, что для аринов большая честь породниться с русскими, по обоюдной договорённости решили с Ильи не взымать богатый калым, положенный по их обычаям родственникам невесты.

* * *
На свадьбе присутствовали братья Ильи с жёнами. У них были свои дома. Илья недавно тоже построил большой дом недалеко от Покровской церкви. Как знал, что скоро пригодится.
Самый старший Григорий с женой Степанидой имели в то время взрослых детей – сына и двух дочерей. Иван был с женой Федосьей, с двумя сыновьями и дочерью. Пётр недавно женился на Прасковье, уже имели дочь и только родившегося сына Михаила.
Свадьбу приурочили к благоприятному времени для заключения брака в период между Рождеством и Масленицей – мясоед. 

 Накануне свадьбы по обычаю и по гигиеническим соображениям, особенно актуальным для туземной невесты, её водили в баню. К этому полагался специальный обряд, который плохо знали и не соблюдали.       
Утром нужно ехать в церковь венчаться. Ехать не пришлось – Покровская церковь была под боком. Там венчание совместили с крещением. Надане дали христианское имя – Наталья. Венчались по упрощённой сибирской форме. Однако, все подобающие молитвы, положенные слова и поцелуй новобрачных были соблюдены.

После венчания торжественно прошествовали в дом жениха, где с нетерпением ожидали гости. У входа в дом молодых обычно встречали родители жениха с иконой, хлебом-солью и благословляли. Вместо покойного отца и уехавшей матери их встретил и благословил старший брат Григорий. Все вошли в дом и сели за стол, уставленный в большом количестве разными яствами. Жёны братьев, закрыв невесту шалью, заплели ей две косы «по-бабьи» – знак замужества – надели шелковую шапочку, украшенную цветами и лентами.
Не откладывая важного дела в долгий ящик, повели молодых в другую комнату на брачное ложе. Пожелав скорого прибавления, все вышли. Положенный обычай проверки девственности у невесты соблюдать не стали, дабы не смущать её родственников. Кто знал, какие моральные устои у аринов и строго ли у них блюдётся девственность?
– Сымай, Иляка, исподнее! Бабы стыдиться, чад не видать. – Засмеялась невеста и подала жениху наглядный пример, обнажив с большой охотою налитые молодые прелести и соблазности. 
   
Приступили к «честному пиру» за большим, во всю просторную горницу щедрым столом. К сытному вареву из мяса и овощей подали пироги с мясной и рыбной начинкой. Для праздничного стола пожарили молодых поросят. Были и другие блюда из мяса, птицы и рыбы, но их названия нам ничего не скажут. Жёны братьев Ильи напекли сладкие пироги, калачи, ковриги и коврижки, пряники. Родственники невесты привезли вино без хмеля из кобыльего и коровьего молока, национальные блюда из баранины.  Ели много, до полной сытости. Брюхо как злодей, старого добра не помнит. Был бы хлеб, а зубы сыщутся.
Государственную монополию на самогон в Сибири не соблюдали. Брага и самогон были в изобилии, не по способности выпить, а, как при коммунизме – по потребности. Но потребность эту никто не измерял. Красиво пить не запретишь! Изобильные напитки сделали свой дело. Ещё до вечера почти все гости разбрелись-расползлись восвояси.
  На том свадьба и завершилась. Впереди молодых супругов ждала долгая семейная жизнь. Свадьба эта состоялась весной, а в конце года родился сын.

* * *
Молодец Илья! Хорошую нашёл жену для продолжения рода! Потом на несколько веков у их потомков в чертах лиц сохранятся признаки аринского племени.

Нужно сказать наперёд, что их первенец – Иван, уже по фамилии Нашивошников – потом интересовался своими предками по материнской линии. Аринов оставалось не больше двадцати душ. Иван напишет по тем временам «научный труд»: «Сказка красноярского сына боярского Ивана Нашивошникова о состоянии народа аринских татар».

К началу 90-х годов спокойная, относительно мирная жизнь красноярцев заканчивалась. Набеги воинственных киргизов становились редкими, но им на смену близилась гражданская война.
;





ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Это точно всё было
;
Глава 11

где говорится, почему «краснояры сердцем яры»


* * *

Мы продолжим наблюдать удивительное скрещение событий и человеческих судеб в сложный период становления русской Сибири. Теперь наблюдать станем в городе Красноярске самого конца 17 и первой половины 18 веков.

Говоря о событиях исторически далёкого времени, нужно прояснить, какими были в массе своей его персонажи без литературных украшательств и самоцензуры. Мы уже немного знаем о нравах сибиряков. Однако, любопытно узнать о них из уст иностранцев, которые изредка, но всё чаще появлялись на просторах Сибири. Вот что подробно, но очень по делу писал один из них:
«Русский народ пресварливый, обзывают друг друга самыми грубыми и неприличными словами.  Но до драки редко доходит, а если и дойдет, то дерутся просто кулаками, которыми они колотят друг друга изо всей силы по бокам и под брюхо.
Большой вежливости и досточтимых нравов у русских нечего искать.  Они вовсе не стыдятся, во всеуслышание и не щадя ничьего обоняния, пускать на волю то, что природа требует испустить верхом и низом после еды.
Говорят о постыдных пороках, рассказывают всякого рода срамные сказки. Тот, кто наиболее сквернословит и отпускает самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями, тот и считается у них лучшим и приятнейшим в обществе».
И в добавление к вышесказанному:
«Что касается до ума русских, то хотя они остроумны и хитры, но способности эти употребляются не на добрые и похвальные дела, а для достижения каких-нибудь личных выгод, пользы для себя и для удовлетворения своих желаний. Обман считают разумным и достойным.
Порок пьянства распространен в русском народе одинаково во всех состояниях, между мужчинами и женщинами, старыми и малыми.
Русские никогда не пропускают удобного случая выпить или похмелиться, чем бы то ни было. Пить будут до тех пор, пока не свалятся на месте. При этом иногда отдают и богу душу».

Пожалуй, лучше не скажешь об исконных русских «скрепах», которые особенно ярко проявлялись на сибирской вольнице.
Наши главные герои корнями своими уходили в более цивилизованную «столицу нашей родины», чем российские глубинки. У них, вероятно, реже проявлялись описанные выше особенности русского характера. Но судить об этом из нашего «прекрасного далёко» без подробных документальных источников очень трудно. Поэтому оставим место нашей фантазии, ограничась рамками достоверных фактов.

* * *
В атмосфере непрерывной резни складывались типичные черты красноярского служилого человека 17 века. Главными качествами были склонность к своеволию и буйству, жестокость и падкость до наживы. Но при этом – вольнолюбие и дух непокорства.
Практически поголовным явлением в чиновничьих кругах Сибири того времени было мздоимство и казнокрадство. Почти каждый третий начальник высокого ранга был судим за такие грехи. В ходу была поговорка: «Земля любит навоз, лошадь овёс, а воевода принос.»

Сибирский служилый люд не чета московской царевой челяди. Воля сибирская в кровь и плоть проникла вместе с особой дурью и вседозволенностью.
Непокорностью до необузданности славились красноярцы. Не зря их называли «бунтовщиками».
Воевод, наместников царских, поставленных на тамошнее кормлении, то есть на почти полное местное самообеспечение, красноярцы и в грош не ставили. Те наглели до крайности, дурели до лютости, приводя стойких казаков в состояние отчаянности. В самом мягком виде им просто отказывали от воеводства. Изгоняли из городов или избивали до полусмерти воевод и их сторонников. На их место избирали выборных «судеек» либо заводили свои мирские круги, советы, думы.

* * *
В годах 1695-98 случился знатный бунт – Первая красноярская шатость. Взбунтовался не бесправный угнетенный люд, а вольное казачество. Не против царёвой власти, а против государевых слуг, телом и чином жирных, жадных и наглых. Известно по всем временам, что чем мельче начальник, тем больше от него пакости и вреда.
По сей день народ наш не шибко поумнел и также думает, что все беды от чиновной коррупции и предпринимателей алчных. А избранный богом или их же волею главный государев муж – мудр и справедлив.
История Первой красноярской шатости длинная, тянулась несколько лет. Мы остановимся только на основных её событиях, чтобы не перегружать наши головы, уже переполненные историческими фактами.
 
Почти три года бунтовали красноярцы. А кто бы их усмирил и каких иных казаков-усмирителей послал в эдакую даль? Вот и вершили красноярцы свои суды и правильную справедливость почти безнаказанно. Свергали трех воевод, одного за другим в наивных мечтах о мудром и в меру корыстном царёвом наместнике.
В бунте всё шло по заведенному кругу: на место лихих воевод наезжали из Москвы новые. Правили сперва с опаской, глядя на местных «воровских людей». После – шибче да круче, и повторялось всё заново до нового бунта и новых назначений.

* * *
Худо-бедно терпели казаки прежних воевод, пока не сел на воеводское место Алексей Башковский. Тут и началось. Посыпались в Тобольск и Москву на Алексея-воеводу челобитья служилых, вольно живущих, а также ясачных людей за лихоимства, всяческие обиды и разорения. Ладно бы только своих притеснял – у нас грабить ближнего за большой грех не считается – но и порубежным калмыкам с киргизами досталось не мало бед. Бухарских и калмыцких торговых людей грабил, брал великие взятки деньгами, товарами, ясырем, то бишь невольниками.
Стали собираться служилые люди в круги, устраивать свои думы и советы. Зачинщиками были «боярские дети» – служилые сибирские дворяне из авторитетных местных старожильцев.
– Не мочно жить с воеводою! Драть да гнать его, аки сидорову козу! Пущай царь-батюшка справедливого пошлёт! – такие и подобные требования звучали с разных сторон.
Против них образовалась малая и слабая «воеводская партия» из зависимых ссыльных людей. Бывшие ссыльные и инородцы – поляки, литовцы, черкесы и прочие – становились наиболее крепкой опорой зарвавшихся воевод.
 
Но вернемся к началу бунта. Началась знатная заваруха. Собрались толпою бунтовщики майским днем перед приказною избою Красноярского острога. 
– Доколе терпеть станем! Отказать кровопивцу от воеводства!
Вышел воевода к толпе и стал угрожать:
– Пошто, чернь окаянная, сошлись? Ужо будет вам! Сечь буду, покуда зачинщиков не укажите!
Это сильнее разожгло бунтовщиков. Шумела толпа, стоя на своем:
– Айда на двор воеводский! Пограбим животишка евойное, нажитое неправедно и алчно!
Часть ринулась на воеводский двор и стала грабить его имущество. Другая часть рассеялась по городу и принялась разорять дома и грабить «животишка» служилых людей из воеводской партии. Защитников своего добра били смертным боем. Одной справедливостью сыт не будешь, а грабеж – дело верное.
Добрались до винных запасов. Самые отчаянные использовали их по назначению – в кого сколько влезет. Выпили б до конца, если народные «судейки» не остановили пьяное безобразие и не разделили вино по трезвой справедливости между всеми участниками и сторонниками бунта.
 
Воевода, Алексей Башковский, драпал в Енисейск, опасаясь, и не напрасно, за жизнь свою грешную. Бунтовщики отправили в Москву челобитную на него, сознавая свою вину пред великим государем, но твердо стояли на своем. «Не мочно» им стало жить с лихим воеводою. Покорно просили прислать воеводу доброго.
И дали им нового воеводу, родного брата прежнего – Мирона Башковского.

* * *
По схожим сценариям свергали двух следующих воевод. Утолим любознательность нашу самыми яркими и показательными моментами.
Здесь пора обратиться к главным героям этого рассказа – братьям Суриковым. В истории с красноярским бунтом появились и проявились два брата: старший Пётр и младший Илья – дети Ивашки Сури и Мишки Нашивочника. Другие братья сидели тихо и не высовывались.

Большинство бунтовщиков, опасаясь начавшихся репрессий, разъехались по окрестным деревням и прозывались «деревенцами». Казачий десятник Илья Суриков – молодой ещё казак – оставался на стороне воеводской власти.
Воевода Мирон Башковский послал Илью в деревню Севастьянову. Дал ему «наказную память», чтобы доставил в город «смутителей».
Илья предъявил «память» приказному человеку со словами:
– Велено мне воеводою сыскать в сей деревне бунтовщиков заядлых и свезти в острог. Чево дале буде с имя, мне не ведомо, но наказ оный сполнить надобно.
– Вертайся ты, Илья, обратно покуда цел, – отвечал тот. – Воевода не указ мне, казаков не выдам.
Пришлось Илье возвращаться ни с чем. На обратном пути он встретил новый отряд деревенцев, около 40 человек.  Деревенцы не обратили внимания на приказ воеводы и «заводчиков да смутителей» тоже не выдали.
– Поведай, Илья, воеводе, ежели выйдет он со сподвижниками во чисто поле, биться люто станем.

Да, Илья. Начало твоей «общественной деятельности» не впечатлят. Потом будут метания из стороны в сторону, карьерные телодвижения, протестные действия. Дальновидным и расчётливым станешь.  Но свой интерес и инстинкт самосохранения будет преобладать. Будет, всё будет, но подождём.

Хотя Илья Суриков выполнял воеводские приказы – это помогло ему продвинуться по службе и стать потом казачьим сотником, – но вёл себя не активно. В столкновения с бунтовщиками, такими же, как он казаками, не вступал. Политическую сознательность не проявлял, но и на рожон не лез. Молод был Илья, нетороплив в принятии важных решений. Поразмыслив и оглядевшись внимательно, вскоре перешёл на противную сторону, к бунтовщикам. Но и там особенно не суетился, не высовывался, как старший брат его Пётр. Тот, видно, перенял мятежный нрав кровного отца – Ивашки Сури.

* * *
Видя растущий мятеж, воевода грозил «город выжечь и вырубить». Но угроза подлила масла в огонь – стали гореть от поджогов дома воеводских сторонников или подвергались грабежу.
Наиболее ярых мятежников отлавливали и сажали в тюрьму.  Тюремная изба примыкала к воеводскому двору. Как и тот, была обнесена отдельной оградой. В тюремном острожке посуточно сменялись четыре караульщика.

Так шло по октябрь, а в ноябре брожение вылилось в открытый бунт. Воевода Мирон Башковский вынужден был запереться со сторонниками в малом городе, где и пробыл в осаде почти год.
По существу, это была победа восставших красноярцев и фактический отказ Мирону от воеводства. Но победу нужно закрепить.
Когда ударили в набат в Покровской церкви, к ней стали собираться служилые с оружием, посадские люди, подгородные крестьяне и ясачные татары. Всё это «многолюдство, с ружьём, с копьями и со знаменны» двинулось к малому городу.
 
Воевода вышел на крепостную стену и слушал, как его обзывали и угрожали:
             – Изверг ты, Мирон, душегуб треклятый! Поди к едрене фене!
             – Шоб у бабы твоёй заместо манды лохань с помоями булькала!
             – Постланная ты подстилка! Доколе терпеть тебя станем?
             – Получай, паскуда, полный отказ от воеводства и проваливай покуда цел!
Словами дело не ограничилось. Толпа разграбила оставшиеся в большом городе «животы» Башковского – «все без остатку», а также дома воеводских сторонников, засевших с воеводою в малом городе.

* * *
 Воеводе присылали замену, но неудачно. Пока не прибыл из Москвы назначенный царём на воеводство стольник Семён Иванович Дурново. Он твёрдой рукой освободил Башковского и его свиту. Отправил свергнутого воеводу в Енисейск.
Новый начальник начал жёсткое расследование. Это привело к расколу и смятению в среде восставших. Но, с другой стороны, крутые меры вызвали ещё большее недовольство красноярцев.  Острота ситуации нагнеталась с каждым днём.
Дурново был вынужден по примеру предшественника оставить «большой город» и «в малом городе большими воротами затворился». Он продолжал активно укрепляться, свозя пушки, оружие и боевые припасы. Большой город на половину был обезоружен.

Восставший народ всё более волновался. Недовольные обсуждали своё положение. Заговорщики собирались по ночам в доме атамана Михаила Злобина, в домах казаков Ильи и Петра Суриковых и других.
Наиболее ярые из них, включая Петра Сурикова, предлагали варианты активных действий, вплоть до того, чтобы осадных людей всех порубить. Спорили до утра.
Сопровождали угрозы грубыми матерными словами в адрес воеводы и его сторонников:
– Извести сие мандовое да еблищево гнездище!
– Повырвать ихние уды поганыя!
– Изорвать муды ****ищиным вы****кам!
Такими изысканными выражениями состязались участники тайного собрания.
Атаман Михаил Злобин и Илья Суриков больше молчали. Первый был известен своей нерешительностью и осторожной дальновидностью. Илья особо не выделялся, но склонялся к бунтовщикам. Спорили, делать ли сразу отказ воеводе или дождаться «великого государя указу».

* * *
Приближалось Рождество. При почитании христианских праздников, активность бунтовщиков сильно снижалась. Но воевода Дурново сумел и тут возмутить красноярцев. Он пытался запретить бунтовщикам проход в малый город на рождественскую службу в соборную церковь. Это вызвало ещё большее недовольство. Христианские традиции были важнее любых мирских распрей. Пришлось воеводе отменить свой запрет.
Заговорщики даже хотели воспользоваться проходом к церкви в малом городе, и, тайно вооружившись, устроить расправу над воеводой и его сторонниками. Но большинство не поддержало эту идею – осквернить кровью святой праздник. Всё обошлось худым миром.

Политика политикой, но пить и гулять в большой праздник – святое дело. Красноярцы, как всё население тогдашней Руси, были очень религиозны. Христианские традиции и праздники строго соблюдались.
В праздничное время ходили по гостям, часто незваными, и упивались досыта. Иные за день весь город обойти не ленились и где чарку браги, а где стакан пива урвут. 
Проходил святочный обряд – Cлавление Христа. Обычно утром, но иногда и в течение всего дня, славильщики – дети, парни и девушки – ходили по дворам и пели «христославления».
В день Рождества Христова красноярцы пекли из теста коровок, собак, зайцев и иных зверей, которые у них «козылками» называются и которыми одаряли славильщиков.
Подошли славильщики к богатому дому детей боярских Еремеевых (с этим семейством мы скоро встретимся). Уже старая вдова подьячего Василия Еремеева не пустила их в дом. Хозяйке, не пустившей в избу славильщиков, стали петь позорящие песни:
  «Не крешшона изба!
  Не крешшона изба!
      Хозяин во дому,
  Што дьявол во аду.
    Хозяйка во дому —
  Головня бы ей в манду».
Однако, как правило, христославов принимали ласково и радушно. Младшего из них усаживали на вывороченную мехом наружу шубу в переднем углу. Делалось это для того, чтобы куры были спокойны на насесте и выводили больше цыплят. Славильщиков одаряли гостинцами, а также мукой и деньгами.

* * *
Тем временем в среде заговорщиков образовался раскол. Некоторые главари стали писать доносы на своих товарищей, причём отцы доносили на детей, дети – на отцов, менее виновные в заговоре – на более виноватых и наоборот. Атаман Злобин доносил на своего сына. Говорили, что ближняя собака скорей укусит. Такое перекрёстное доносительство оказалось очень живучим в русском характере и наблюдалось во все последующие века.
 
В результате взаимных обвинений многие знатные и уважаемые за военные заслуги главари заговорщиков перешли на воеводскую сторону.  Проявилась ещё одна старорусская черта-скрепа – следовать изменчивой конъюнктуре и направлению «дующего ветра». Начались аресты и допросы. 
Один из доносчиков показал, что в доме у Петра Сурикова собиралась «дума» служилых людей. Там подговаривали друг друга принять участие в избиении осаждённых сторонников воеводы – «вырубить всех».
Был там и Илья, брат Петра. Особой активностью не выделялся.
– Нрав у тебя, Петруха, непокорный, задиристый. Знать, от батюшки свово перенял. Мой-то, Михайло, был покладистый. Боле на бога уповал, он де сладит, – негромко говорил брат брату.

Начался розыск, где молодёжь запиралась во всём, а старики уличали друг друга, спасая себя. Видимо, наши Суриковы, Пётр и Илья, хотя уже обзавелись семьями и жили в отдельных домах, относились к той самой «молодёжи». Было тогда Петру – 38 лет, а Илье – 34 года.
Более тридцати человек, преимущественно молодых, оказались «под караулом» в тюремной избе в ожидании расправы от воеводы. В Красноярске и окрестных деревнях после недолгого испуга усилилось недовольство новыми репрессиями.
При содействии караульных тюремным сидельцам удалось бежать. Сопротивление воеводе нарастало. Дурново и другим осаждённым в малом городе не доставляли еду. Напряжение росло.
К следствию подключились присланные из Москвы сыщики по бунтарскому делу и воеводским злоупотреблениям, но склонявшиеся на сторону воеводы.

Красноярский бунт продолжался, ослабевал и усиливался. Обе стороны имели переменный успех, но конца противостоянию не было видно. А жизнь в городе продолжалась.

* * *
Любимым праздником красноярцев была Масленица. На Масленицу происходило некоторое затишье в противостоянии сторон. Затишье перед бурей.
Во время Масленицы по горкам заливали водою «катушки», на которых всю неделю на коровьих кожах катались. А в последний день недели, в воскресенье, идя с катушек, со всяким, кто бы не шёл навстречу, целуются.
Всё, что было в домах крепкого, на Масленицу выпивалось. Пили да веселились мужчины, и женщины. Мужчины развлекались верховой ездой, а женщины гуляли по улицам. Ночью слышалось громкое пение, состоящее из несвязных криков. К концу недели празднества и веселье нарастали. По улицам ездили пьяные всадники вместе с подростками.

До бурных красноярских событий воеводы с жёнами любили на Масленицу ездить по окрестным деревням. К ним друг за другом заходили крестьяне. Каждый клал на стол что-то завёрнутое в бумагу. Сначала перед воеводой, затем перед женой. Когда разворачивали бумажки, в каждой оказывалось по 10 копеек. Супруге давали половину.
Всенародно любимый праздник смягчал полную трагизма боевую обстановку в городе. Да ещё на фоне безмерных возлияний и хмельного веселья. Помнили любимые в Масленицу развлечения – кулачные бои и «взятия снежных городков». Масленичные бои в годы бунта происходили между сторонниками воеводы и противниками. Бились по серьёзному, до крови.
Но другие бои в Красноярске предстояли не шуточные.

* * *
Московские следователи получали жалобы красноярцев на своего воеводу и ответные отписки и обвинения от Дурново. Очередное следствие против Дурново сочувствующими московскими посланниками закончилось в его пользу. Но конфликт не затихал. Дурново даже отлучался в Москву для своего оправдания.
Из Москвы Дурново смело отправился в Красноярск, не предчувствуя, что на этот раз он будет там воеводствовать всего несколько часов. Узнав о прибытии Дурново, несмотря на ранний час (около 5 часов утра), красноярцы потянулись в малый город. Начались первые, пока индивидуальные, протестные акции с угрозами и оскорблениями. Тот, не обращая внимания, шёл к воеводскому двору.
Воеводский двор к тем годам превратился в настоящие хоромы. К одному из четырёх примыкающих друг к другу зданий вела широкая лестница. Хоромы вершились нарядным чердаком, «вышкою», с пятью слюдяными окнами, расписанными красками. Воеводское жильё кольцом обступали всевозможные «службы» – людская изба, ледник, баня с предбанником, примыкавшая к сеням, и прочие.

В большом городе на площади составился «воровской круг», более чем из 300 человек. Как и во всех событиях этого дня, во главе круга находились служилые люди. В числе первого десятка – Пётр Суриков. Всенародная «дума» красноярцев продолжалась более часа и решила употребить силу против воеводы, если он добровольно не оставит город.
Около 4-х часов дня толпа подошла к бане и заявила вышедшему к казакам Дурново, чтобы он уезжал и что до воеводства его не допустят:
– На кой ляд вертался в город! Вот ужо будет те воеводство! Не смыть в бане грехов!
После долгих препирательств Дурново ушёл обратно в мыльню. К бане подошли служилые люди – Пётр Суриков и другие. Четыре человека ворвались в баню. Сурикова среди них не было. Он остался снаружи, охраняя вход в баню. Воеводу стащили с лежанки за ногу, били его под бока и, схватив за руку и волосы, в одном нижнем кафтане выволокли в предбанные сени. Сбросив с лестницы, продолжали колотить и драть за волосы. Вытащили во двор. Толпа подхватила его, била по щекам, драла за волосы, издевалась всячески.
Устроили подле «воровской круг» и стали обсуждать, что делать с Дурново.  Толковали с четверть часа: 
– Батогами забить да в реку, тайменю на прокорм! – кричали одни.
– Закидать каменьями, шоб сдох проклятый! – вторили другие.
– Посадить ево в воду! – подводили итог дискуссии третьи.

Почти единогласно решили прибегнуть к старинному приёму – посадить в воду, то есть утопить. Это решение объявили осуждённому. Снова били его и повели дальше, направляясь из малого города к реке.
 Наиболее рьяные продолжали бить палками и издеваться над ним. Подвели к Енисею. Раздавались голоса, требовавшие казни. Но на реке бунтари маленько успокоились от речной прохлады. Решено было посадить Дурново не в воду, а в лодку и отправить вон.
Избитого воеводу втолкнули в лодку. Из толпы стали бросать «каменьем, для того чтоб тое лодку угрузить и его Семёна утопить». Четверо слуг вскочили в лодку, стали выбрасывать камни в воду и готовились отчалить. Из толпы продолжали бросать камни, пока лодка не отплыла от берега.

* * *
Скоро обстановка в городе успокоилась. Начавшееся ещё раньше следствие о красноярских волнениях стало понемногу затухать, встречая сильное сопротивление красноярцев. Дело о Красноярском бунте было предано «воле божьей».
Казакам дали другого воеводу, гораздо терпимее прежних. А мы встретимся с нашими героями, спустя годы, постаревшими, но ставшими участниками других, тоже весьма любопытных событий.

Подводя итог этому рассказу, следует сказать, что братья Петр и Илья Суриковы не были на самых первых ролях в бурных красноярских событиях последних годов 17-го века, но играли в них заметную роль, хотя и разную по степени участия. Казак Петр Суриков, в отличии от брата Ильи (и двух других братьев – Григория и Ивана) принимал самое активное участие во многих событиях борьбы с воеводами в те годы.
Как установлено, именно Пётр Суриков является прямым пращуром будущего знаменитого художника Василия Сурикова.

Интересна траектория развития характера Петра Сурикова. От большой активности в молодые и зрелые годы до пассивного существования ближе к старости. В нём нет такой яркости и противоречивости, как у его отца, Ивашки Сури. Видимо, у многих так бывает. И это не плохо. Лучше, чем закончить жизнь палачом в пьяном угаре.

;
Глава 12

про «алчущих Беловодья»


* * *

Что мы всё про города да остроги? Попав в Красноярск и его окрестности, нельзя не вкусить красотищу сибирской природы. Город и по наше время сохранил особую прелесть окружающих ландшафтов.
От левого берега Енисея и устья Качи за Красноярском простирается в скромной живописности всхолмлённая лесостепь. Встречаются почти плоские возвышенности с обнажёнными оранжево-красными породами. Пара крупных сопок почти примыкают к городу. В прозрачности воздухе до горизонта бескрайняя свобода и простор.
Сразу за городом на крутом высоком яру левого берега стояла деревянная сторожевая вышка. Казаки несли караул и предупреждали красноярцев о вражеских набегах. Вверх по Енисею на высоких «быках» – сторожевые посты. При приближении с верховий Енисея воинственных киргизов, на быках зажигались костры. Сигнал опасности по эстафете быстро доходил до Красноярского острога.
  Иной пейзаж со стороны иного берега Енисея. После пологой речной долины правого берега идёт подъём, становясь всё круче. К городу с юго-восточной стороны подступают отроги Саянских гор. Здесь это невысокие горы, покрытые сплошь тайгой. Вниз по Енисею отроги Саян заканчиваются.
Вдоль правого берега высокая и протяжённая лесистая гора – Торгашинский хребет. Склоны его с противоположной стороны крутые и почти безлесные, а спускающиеся к долине Енисея покрыты смешанным лесом. Вдоль притока Енисея, Базаихи, на десятки километров растянулись причудливые рыжие горы с пещерами и гротами. Завершается хребет горой Черная Сопка. Это, возможно, вершина древнего вулкана, которую видно из любой точки города и ближних окрестностей. Вдоль извилистого русла Базаихи далеко тянется Диван-гора.
За Базаихой, начинается Куйсумский хребет, на котором мы скоро побываем, и продолжим удивляться чудесным диковинам красноярской природы вместе с одним из наших героев Григорием Суриковым.

Хочется пейзажную конкретику завершить весомым и глобальным выводом. Считается, что Красноярск расположен в Центральной Сибири. Думаю, правильнее было сказать, что он стоит на самой границе Сибири Западной, малоинтересной в природном отношении, и Сибири Восточной, которую создатель щедро наградил горными и прочими красотами. Тогда для изучающих географию можно было бы поделить Сибирь на две части по руслу Енисея – условное «Приобье» и условное «Приленье». Только по югу Сибири и по её северу эта граница не заметна. Странно, что до такого раньше никто не додумался.

* * *
Сибирь мы поделили. Теперь потолкуем о другом разделении. Как мы в общих чертах слышали, в самой середине 17 столетия произошёл церковный раскол. Первые шаги по реформированию церковной жизни юный царь Алексей Михайлович начал в 1649 году. Но раскол произошёл на четыре года позже, когда перед Великим Постом патриарх Никон предписал совершать крестное знамение тремя перстами.
Это вызвало невероятное потрясение в народе. Выступление протопопа Аввакума против невиданных новшеств стало самым громким и заметным. Аввакум подвергся гонениям и ссылке в Сибирь, о чём мы уже знаем, а потом был сожжён заживо в Пустозерске.
Ярко и образно описывал Аввакум никонианскую Русь. Это есть чужая земля или, иначе земля варваров, отринувшая все традиционное и устоявшееся. Здесь царит озлобления много, обитают враги благочестия, а предводительствует сам сатана. Аввакум изображает эту страну в виде дремучего леса, из которого бегут, утекают праведники. Чужую землю он сравнивает с огромной темницей, где беспрестанно льется кровь мученическая, и даже с могилой: "Воистину и на свободе люди те в нынешнее время равны с погребенными. Во всех концах земли ох и рыдание, и плач, и жалость".

После церковной реформы староверы были изгнаны из древних, намоленных благочестивыми предками храмов. Они тайно собирались на общую молитву у кого-либо из единоверцев в доме, в молельне:
Протопоп перешёл с частью своей паствы в простое «сушило» (сарай для сена), где продолжил служение всенощной. «Ибо в иную пору, – говорил при этом Аввакум, – и конюшня лучше церкви бывает». Вот такими, без алтаря и «внешних оказательств» стали первые старообрядческие храмы.

Аввакум был схвачен, посажен в подвал Андроникова монастыря, где просидел трое суток. Потом – сослан в Сибирь.

* * *
Разновидностью церковного раскола была беспоповщина. Она отрицала православную церковь, её новые обряды. Часть беспоповцев не признавала царя и царской власти. Беспоповщина сначала распространялась по отдалённым и малонаселённым частям европейской Руси.
Увлекаемые проповедью расколоучителей многие посадские люди, особенно крестьяне, бежали в глухие леса Поволжья и Севера,а затем в Сибирь и даже за границу. Создавали там свои общины. Правительство при активном содействии православной церкви жестоко преследовало старообрядцев. Немало «страдальцев за веру истинную» бежало от антихриста и лжепророка Никона, от бесовских выдумок властей. Селились всё дальше и дальше.
В Саянский острог, который построит Илья Нашивошников, поступит указ Красноярской воеводской канцелярии: «…ежели у кого есть старопечатныя какого б звания не были книги, им б объявляли… под опасением ежели у кого после сыщутся неотменного штрафа».

В большинстве своём раскольники были люди трезвые, трудолюбивые и бережливые. Они занимались хозяйством и звериными промыслами, часто в очень отдалённых местах с суровыми природными условиями.  Бегущие от мира подвижники старой веры могли выжить только в упорном труде и духовной истовости, в вере.

* * *
У странников-бегунов имелся самодельный паспорт, представляющий собой простую бумагу с надписями типа: «Господь защититель живота моего: кого страшуся?», «Сей пачпорт духовный по точкам чти тихо: царь царей!».
  Чтобы избегнуть власти Антихриста, человек должен таиться от него. Должен стать странником, неведомым миру. Только тогда он избавляется от Антихриста. Вступающий на путь странничества должен принять новое крещение и новое имя. Спасением души считалось «вечное странство», разрыв с миром, отказ от любых гражданских функций, повинностей и обязанностей.

 В беспоповстве возник крайний толк – «бегунов», не признававших частной собственности, сословности, отрицавших жизнь в городе. Они давали обет отправиться в странствие. Считалось, что обет очистит все грехи. Своих умерших хоронили тайно, в сараях, погребах или в лесу. В саване или рогоже без гроба, не отмечая место захоронения.
Не стоит идеализировать странников-бегунов. В них, как во всех русских того времени, вмещались и мирно сожительствовали религиозная мораль наряду с моралью мирской, житейской.
Сан свой странники считали саном иноческим, и потому все, женщины и мужчины, обязуются вести безбрачную и целомудренную жизнь – поступать по древнему уставу Соловецкого монастыря. Брак странники совершенно отвергали и признавали его большим грехом, чем блуд. Искушение блудом на словах осуждается, но молитвой прикрывается. И тем искупляется грех.
 Странники помещались мужской пол с женским – жили совместно. При обязательном у них безбрачии, вели жизнь безнравственную. Не было ни одного страннического наставника, который не имел бы нескольких наложниц. Бегунская летопись переполнена фактами разврата, соединенного с кровосмешением, грубыми изнасилованиями и зверскими истязаниями.

* * *
Реальных бегунов становилось не мало. Возможно, кого-то привлекала и гибкая мораль. Но у них появилась высокая цель – Беловодье, или Беловодское царство. Эта мифическая страна, находилась где-то далеко на Востоке. В ней сохранилось ещё древнее благочестие и истинная православная иерархия.
Беловодье, к которому тянулись мечты многих людей, уходило куда-то в неведомую даль. С верховий зауральских рек, где оно впервые возникло, Беловодье перешло на реки Горного Алтая. Переместилось в Саяны и в самые отдалённые места тогдашней России и восточного зарубежья.
Старинная мечта о сказочном Беловодье, где горит солнце истинного благочестия, стала явью. Селясь по долинам горных речек, в неприступной глуши, заводили одинокие избушки или небольшие деревеньки. Бегуны распахивали землю, разводили скот, занимались пчеловодством.
Слава о вольных краях разнеслась далеко. Создавались всё более заманчивые легенды о далёком, почти фантастическом крае, получившем своё название от кипящих белой пеной стремительных горных речек.

* * *
Не пора ли нам от почти сказочных мечтаний вернуться к реальной жизни Красноярска на рубеже 17 и 18 веков? Идеи о Беловодье мало кому шли в головы. Пережить бы последствия Первой красноярской шатости, которые, благодаря мудрости нового воеводы Мусина-Пушкина, оказались не страшными.
В городе поуспокоилось. Пока суд да дело, следствия да розыски, старший брат Григорий Суриков жил спокойно. Ни в какой активности замечен не был. Жил тихо, вёл немудрёное хозяйство. Но перемены в семейной жизни его не миновали.

Григорий был сильно набожным человеком. В доме, в Красном углу висели иконы. В положенное время молился. По воскресеньям и в церковные праздники ходил не службы в Покровскую церковь. О церковном расколе знал понаслышке и на его размеренную жизнь это не влияло. Однако сомнения возникали. Порой от них по ночам не мог уснуть.
Скоро после шатости зашёл Григорий к соседу своему Ерофею Потылицыну. Доходили до Григория слухи, что ещё до бурных событий в Красноярске тогдашний воевода отправил в Тобольск группу красноярских раскольников. Среди них был нынешний сосед Ерофей Потылицын. Зашёл к соседу, поговорили о делах насущных, и завязался меж ними интересный разговор.
– Давно жаждал вопрошать тебя, Григорий, пошто во шатости не узрел тебя? Кажись, братья твои не в стороне сиживали. Особливо Пётр Суриков. Мои же братья в зачинщиках были. Да твой Пётр такоже не плошал.
Суриков завёл ответную речь:
– Брат мой Пётр шибко буйным был, да теперича поуспокоился. Кровь отца евойнаво Сури бурлить менее стал. Иной брат мой Илья, иных кровей. Сей брат супротив власти идти с великой охотой не станет. Про брата Ивана не вразумею. Хошь Сурины крови, да видно нрав оный от матери Офимьи унаследовал. Тихой и смирной, да бог с им.
Замолк Григорий, призадумался и продолжил:
– Я, раб божий, вовсе иной. От коего отца корень мой тянется, никто не ведает. Видать на роду мне писано свой путь во миру да вере изведать. Наслышан о протопопе Аввакуме, безвременно почившим от рук гонителей. Слыхивал от батюшки Михаила, хошь не кровного да праведного, об Аввакуме, коево тот още во Тобольске узрел. Радел он о чистоте веры да нам завещал житие праведное.
Слушал его Ерофей, а самого сильное волнение охватило:
– В сие время не мочно вести житие свое от насилия вражия. Над всеми частями мира вскоре воцарствует Диавол. Всюду пустыня, овдовевшая от жителей, будет.
– А кой же Никон патриарх? Глашатай Божий? Куды зрит? – спросил изумлённый Григорий.
– Образ зверя сотворил во себе патриарх Никон. Стал Лжепророком, заступником и предтечею Антихриста, – волнуясь, отвечал Ерофей. – Раскольщиков, кои объявятся, велено им расспрашивать да приводить в затвор. Повелел всех обязать лишением имений и ссылкою на галеры. И буде не повинятся, и велено сжечь и пепел их развеять, чтоб и костей не осталося. А кои объявятся в молодых летах, и тех людей поневоле приводить и бить, и наказанье им чинить, а буде не обратятся, велено потому же жечь.
 
Смутился Григорий, но ничего не сказал. Призадумался сильнее. Перед уходом гостя Потылицын показал свою моленную.
Во дворе имелась особая изба. Во всю стену напротив двери устроена деревянная полка и на ней разной величины иконы числом до двадцати. Против икон стояли наполовину сгоревшие восковые свечи толщиною в руку. У образной полки деревянный стол, покрытый тёмного цвета материей. Тут же другой меньшего размера стол. На нём два небольших ящика, один с ладаном, другой пустой. По обе стороны столов устроено вроде налоя и покрыто ситцем. На стене четверо кожаных чёток и несколько белых полотенец. На образной полке медная с ручкой кадильница.
Поразился Григорий невиданной нарядностью малого божьего храма, благословенной красотой и благочестивой благодатью. Выходя из моленной, трижды перекрестился и простился с Потылицыным.

* * *
Красноярская жизнь продолжала свершаться и течь своим ходом. Отставному пешему казаку Григорию Сурикову пошёл седьмой десяток лет. Годы не радует, если силы кончаются. Но был он сух, жилист, роста не малого – крепок не по годам. Питался умеренно здоровой пищей, спиртного не пил. Веру соблюдал крепко – она излишеств не поощряла.
Пристрастился Григорий ходить на охоту в ближнюю тайгу. Промышлял пушного зверя, добывал глухарей и рябчиков к столу. Собирал грибы-ягоды и полезные травы. Но ходил в тайгу не столько добычи ради, сколько полюбоваться ею в разные времена, побыть в одиночестве от большой семьи.

  Долго жил он в просторном доме с пристройками, наполненными детьми, их семьями, внуками и прочей роднёй. Постепенно семьи детей отпочковывались, заводили отдельные дома и хозяйства.
Всё бы ничего, да пришла череда несчастий. Берегись от бед, пока их нет. Сначала преставилась жена Степанида от старости и болезней. Потом у сына Ивана жена померла в горячке. И в довершении всего сам Иван без вести пропал в сражении с кочевыми киргизами. Погиб или попал в плен, но о нём долго не было известно.
Остался Григорий с тремя внуками и бывшей кормилицей из качинских татар, тоже Степанидой, как покойная жена – лишнее напоминание. Стало Григорию совсем невмоготу.
Без жены и детей дом опустел. Был со всем, а стал ни с чем. В опустевшем доме всё говорило об ушедших в иной мир самых близких людях. Молитвы за упокой их душ помогали плохо. Появились крамольные мысли, что не тому богу молился в новообрядческой Покровской церкви. Старался при каждой возможности уходить в тайгу – забыться, облегчить своё горе, напрямую обращаться к богу.

Григорий всё дальше уходил от опостылевшего под грузом воспоминаний города. Стал часто ночевать в тайге в шалаше, у костра. Охотничьей избушки у него не было.
От кого-то услышал о неизвестном ему горном урочище, что «де места сие дивные, не земные, ни кои человече не ходят, покои поднебесные не рушат». Говоривший об этом там не бывал. Знал, якобы, со слов казака Лалетина. А кто ещё там бывал и бывал ли кто – неизвестно. Решил Григорий, пока хватало угасавших сил, наведаться в края дивные.

* * *
Стариковский сон не крепкий. Как-то под утро не спалось Григорию. Решил выйти к Енисею, полюбоваться встающим из отрогов Саян багряным солнцем. Остро потянуло в охотничье межсезонье подышать вольным горным воздухом на налившейся утренним светом природе. Подняться ближе к богу, помолиться на небеса – вреда не будет и душе облегчение.
Увидел на берегу загулявших в городе до утра базайских казаков. Напросился с ними на другой берег Енисея.  Подплывая к Базаихе, узнали они, что почтенный старец путь держит в «поднебесную страну», ближе к богу. Люди добрые поделились городскими гостинцами «на дорожку» и подбросили к самой лалетинской заимке. Пара вёрст крюк не велик, а пособить хорошему человеку – божье дело.
До того с воды виднелась деревенька Базаиха – казачий выселок, сторожевой пост.  Над ней чуть возвышалась деревянная часовня. Через полтора века на месте сгоревшей часовни построят тоже деревянный Трехсвятительский храм. В построении примет деятельное участие не только личным трудом, но и денежными средствами, красноярский мещанин Пётр Егорович Овсянников.
Эту фамилию не скоро, но встретим в связи с чудодейственной ламской шалью, о которой почти забыли. 

Вот и устье Лалетинской речки. Слышал от кого-то Григорий, что, якобы, отсюда подъём к вершинам почти неизвестного горного урочища – пологий, не то, что более коротким Каштаком. Там ещё долго ходить не будут. К чему ноги мучить? Не ходили и здесь, кроме семейств казаков Лалетиных.
Когда-то Лазарь Лалетин, якобы, уплатив Красноярскому воеводе три рубля, купил небольшую речку, и в её устье устроил себе заимку. Казак прорубил к верховьям горной речки тропу-путик. Но об этом в Красноярске не говорили, а казак тот, якобы, давно умер. Правда это или нет, Григорий не знал, но к верховьям речки решил сходить.

* * *
Не стал Григорий беспокоить хозяев заимки, отправился, не спеша, вдоль речки в неведомый путь. В тёплый безветренный день, в кустах черёмухи заблестела речка Лалетина. По сторонам небольшие пашни под овёс. Поначалу шла колея от телег к ближним сенокосам. Она кончилась и осталась узкая тропка.
Горы начали понемногу сходиться к речной долине. Слева преобладали голые скалы, а по правую сторону – еловая тайга. На горном склоне появился остроконечный каменный утёс. Словно дьявольский перст высился над речной долиной, грозя шедшему внизу Григорию. В осыпях известняка блестели на солнце змеиные кольца. Опытный глаз Григория различал в них щитомордников и гадюк. Скорее прочь от дьяволиного царства!

Енисей остался позади и не был виден за поворотами речной долины. В воздухе становилось жарко и душно. От зноя идти труднее. А вокруг ещё не суженное горами разливалось луговое разноцветье. Григорий был знаток лесных и полевых трав, но растерялся от их множества, яркой пестроты и тонких ароматов. Грушанка, кукушкины сапожки, кошачьи лапки, синюха, змееголовник – всех даже он не мог назвать.
Свежий горный воздух вытеснял палящий жар. Из встреченных родников с хрустальной ледяной водой Григорий мог с облегчением утолять жажду. Тропа поднялась на бугор, и взору открылись голубые горные вершины и манящие к себе скалы. Миновав поперечный ручей, тропинка вошла в прохладу соснового бора.
Тропа стала круче, превратясь в подъём с версту или более.  Подъём тяжёлый для утомлённого и совсем не молодого Григория. Зато дальше угадывалась таинственная сказочная страна.
Здесь, в верховьях речки кончались купленные владения казаков Лалетиных. Начинались невиданные чудеса, окружённые охотничьей тропкой-путиком казачьей семьи.

* * *
Продолжим наш путь с Григорием, охваченным небывалым прежде волнением. Скоро понял он, что путик окружал по периметру почти плоское горизонтальное плато. Его предстояло обойти. С нетерпением и предвкушением чего-то особенного, Григорий устремился дальше. Словно не было позади трёхчасового подъёма.

Изумлённому взору Григория открылась первая скала-великан. Что это? Да это голова огромного каменного идола, нахмурившаяся при виде незнакомого путника. С плеча великаны Григорию сквозь вершины, обступивших каменную площадку кедров и сосен, далеко внизу раскрылась синева Лалетинской долины.  За Енисеем уходила в бесконечность светлая ширь Арейской степи.
Совсем близко, виднелись могучие башни и столпы каменные. Трижды перекрестился Григорий, словно спасаясь от дьявольского наваждения. Дальше, дальше от головы каменного истукана!
Далеко уйти не удалось. Из-под земли возникли громадные сомкнутые персты проклятого идола. Они, то ли не хотели отпускать из своих владений проникшего к ним чужака, то ли сами обратились с моленьем к небесам божьим. Обездвижив себя в изумлении, долго стоял Григорий перед каменным чудом.

Когда шок от увиденного немного поуспокоился, снова перекрестившись, побрёл дальше по охотничьей тропе. Миновал по правую руку несколько больших сомкнутых столпов. Не задерживаясь, продвигался дальше.
Подошёл Григорий к высокой многослойной скале. Оказалось, на её среднюю часть не сложно подняться по скальным выступам и камням. Он почувствовал себя немного отдохнувшим от долгой дороги и недавних очень острых ощущений. Тряхнул стариной и не пожалел. С удобной площадки разглядел недавно виденные персты волшебные и увидел стоявшие впереди два высоких столпа. По другую сторону в красивой панораме различались многие иные скалы, до которых он сейчас не в силах будет дойти.
Вздохнул глубоко Григорий. Сильно переживал изумительные чудесности и сказочные дивности.

* * *
Почти отдохнув, успокоив потрясённую душу и перекусив дарами базайских казаков, решил Григорий сойти с тропы и спуститься пологим, почти ровным склоном, заросшим пихтами, высокими соснами, лиственницами и кедрами. Шёл неспеша, как он понял, в сторону большого притока Енисея – реки Маны. Обходил небольшие препятствия, пока не вышел к новому интересному месту.
Причудливые скалы нависали над просторной площадкой. Место было тихое и уютное. Шум от качавшихся на ветру вершин сосен и кедров сюда не проникал. Только рядом журчал небольшой ручей. Григорию показалось, что попал он в кусочек таёжного рая, о котором давно мечтал. Идеальное место для охотничьей избушки! Лалетины были бы не в обиде – в стороне от их угодий.

Полюбовавшись окружением, вернулся к прежней тропе. День клонился к концу, а возвращаться – путь не близкий. Речка Лалетина была не рядом. Шёл он, завершая «круг» уже знакомого охотничьего путика. Миновал два высоких и могучих пирамидальных столпа. На первом по ходу, который положе, поднялся Григорий на гладкий уступ. Какой чудный вид с него открылся! Такого красивого зрелища он сегодня не видел. И вряд ли, когда увидит. Изумительная панорама широкой долины Енисея и заенисейских далей! Перекрестился Григорий, видя божественную красоту. Пошёл дальше.
Следующий столп был тоже велик, но острее. Потом проходил мимо двух утесов, похожих на гигантские человеческие фигуры. Меньший из них напоминал курносую девчушку, задравшую нос перед другой фигурой – сурово нахмурившейся, с носом картошкой и в платке узелком на макушке.
Вот и знакомая, поразившая Григория голова идола-великана. Дальше путь был известен. Не слишком крутой, но долгий уклон вниз к журчавшей в кустах речке. Знакомая тропа, тянувшаяся до самого Енисея, показалась ему не такой длинной, как утром. Плавный спуск позволял расслабить уставшие за день ноги. Короткие остановки у прозрачных родников с поеданием оставшихся казачьих даров восстановили силы Григория.

Браво Григорию! Тот, кто хоть раз бывал на Красноярских Столбах, поймёт его изумление и восхищение этим чудом природы. А кто не бывал, пусть поверит на слово ему и мне.

* * *
Заглянул он в лалетинскую заимку, где застал двух сыновей её основателя Лазаря Лалетина, в немалых уже годах. Они вернулись с сенокоса и собирались ужинать.
Низко поклонился Григорий хозяевам и молвил:
– Будьте здравы, добры люди! Извиняйте незваного гостя за беспокойство, кое чиню! Бог простит стомлённого путника и вашего прощения прошу.
  – Будь и ты здрав, странник праведный! Мы вовсе одичали тута. Добры человече сюды почишто не ходят. Токмо шишкари обирают кедры наши, овсы топчут и костры жгут да охальничают, – ответил, как потом выяснилось, один из братьев Лалетиных, Иван. – Ступай в избу, трапезничать станем.

Вошёл Григорий, снова поклонился и стал говорить о своём путешествии. Поделился мечтою о будущей охотничьей избушке в поразившем красотой месте. Хозяева усадили его ужинать, и другой брат стал рассказывать:
– Отче наш Лазарь Лалетин служил в красноярской во конной службе. Я Ондрюшка и брат Ивашко, поверстаны во конную службу в отцовское место. Отче наш, царствие небесное, когда в отставку вышедши, стамши стар да увечен, порешил завести пушной промысел. Зело охотчий был до тутошних чудес диковинных, кои сам узрел ты нынче. Купил владения по речке сей, – говорил Андрей Лалетин.
Перевёл дух от рассказа своего и продолжил:
– Я раб Божий да брат Ивашко, когда отче преставился, владать стали сей заимкой и кой-какой промысел вести да хозяйство справлять. Коли порешил ты зимовье ставить, помехой не станем. Мужик ты справной, местов поодаль угодий отцовых тож хватит.
  – Мы с тебя за промысел рублёв брать не станем, – усмехнулся брат Иван. – Однакож за пособить с сынами нашими зимовье ставить сговоримся, поди.
Договорились обо всём и решили в ближайшее время начать постройку. Угостив Григория скромным ужином, переправили через мерцавший в закате поникшего солнца красавец Енисей и расстались добрыми знакомыми.

* * *
Ближе к осени Григорий подрядил Лалетиных для постройки небольшой избушки. Договорился с ними, что зимовье поставит в стороне, чтобы с их охотничьими угодьями не пересекаться.
Начали строить. Без большой охоты, но помогли и братья Суриковы. Помогали, но ворчали, особенно Илья:
– Чё замыслил в свои лета! Ты же старее поповой собаки. 

Постройка получилась уютная. Из камней и глины сложили печурку. Повесили несколько икон для моления.
Зимовье представляло из себя утепленный мхом небольшой сруб из бревен. Высота была не более двух метров. Потолок из бревенчатого наката, засыпанного землей. Сверху – крутая двускатная крыша из колотых плах. Пол избушки, земляной, устилался сухой травою. Освещалось зимовье крохотными слюдяными окошками и лучинами.
В первую зиму Григорий понемногу охотился, осваивая новую территорию, но не уходя далеко от знакомых ему мест. Любовался зимней сказочной страной – царством чудо-великанов. Переходил на лыжах замерзший Енисей. Путь был известен и не очень трудный. Для летних походов обзавёлся Григорий лодкой, переправляться через широкую реку.

* * *
Следующей зимой решил Григорий разведать новый район для охоты. Идти в направлении большой реки Мана. Перед водораздельным перевалом свернуть налево, идти по верхним притокам реки Базаихи. Дальше, как получится и сколько сил хватит. Летних проходов туда практически не было – много лесных завалов и труднопроходимых каменных россыпей. По узким каменистым речушкам, даже молодым и шустрым, продвигаться очень трудно. Троп никто не натоптал.
Идти предстояло по глубокому снегу на широких камусных лыжах. Для несведущих: камус – это шкура с голени животных. Григорию удалось подстрелить лося. Наклеил рыбным клеем на нижнюю сторону лыж. Камус позволял лыжам скользить только вперёд.

Решил и тронулся в путь-дорогу по абсолютному бездорожью. Как узнал Григорий от редких местных охотников, путь его лежал к ручьям и речкам с названием Калтат – Сухому и Мокрому. Шёл от зимовья замёрзшим ручьём. Миновал виденные им раньше скалы, похожие на рукавицы и голубя.
Утро выдалось ясным с лёгким морозцем. За хребтами на востоке начало вылезать пробудившееся солнце. Лыжи легко скользили по хрустящему снегу. Григорий умел ориентироваться в горной тайге по сторонам света. Путь поначалу держал строго на юг, в сторону известной ему понаслышке реки Маны, правого притока Енисея.

Шел вдоль ручья, почти замёрзшего, не очень крутым спуском. Притормаживал, чтобы не наскочить на пень или торчащий камень. Не прошло и полчаса, как вышел он с зимовья, когда с левой стороны возникла причудливая группа скал.
Первой среди раскидистого откоса камней стояла невысокая, но крутая скала с пологой округлой вершиной. Стояла в окружении высоких хвойных деревьев, преимущественно елей. Близко от неё – скалы повыше, почуднее. Будто два брата встали рядом – один побольше, погрубее, другой поменьше. Двуединая скала изрезана складками и трещинами соединённых вместе пород.
Григорий миновал скалы. Дальше шёл некрутой волнистый склон. Обходя небольшие препятствия, пересёк ручей. После плавного спуска приблизился к месту слияния двух ручьёв. Между ними шёл крутой хребет. На нём выделялась чудная скалка в форме большой рыбы. За ней выросла высокая каменная стена с пятью зубцами наверху.
 Дальше виднелась совсем дивная скала. Не доходя её, Григорий остановился передохнуть. Присел на ствол упавшего дерева.  Сидел и любовался очень красивой каменной фигурой. Сказочная принцесса царствовала над окружавшей тайгой.
 
После слияния двух ручьёв, Григорий держал путь строго на восток.  Почти версту продвигался руслом более мощного ручья. Участились лесные завалы. Приходилось маневрировать, чаще переходить с одного берега на другой. Достиг он соединения двух ручьёв-речушек. Помня рассказы местного охотника, Григорий догадался, что идёт уже по Сухому Калтату.
После крутого поворота на север увидел новую диковинную скалу. Она состояла из двух огромных каменных глыб с узким проходом между ними. Подивился Григорий и сел передохнуть после трудного отрезка пути. Настало время перекусить, чем бог послал. Запил студёной водой из речной полыньи и с новыми силами двинулся дальше.

* * *
С теми же трудностями и с прежним упорством продолжил Григорий свой нелёгкий путь. По левую руку в отдалении от речки появилась не слишком высокая, но длинная горная гряда. Хорошо просматривались иззубренные вершины самых причудливых видов. Каменные утёсы с заснеженными карнизами делали гряду очень живописной в лучах неяркого зимнего солнца. От хребта к речной долине шёл длинный склон, заросший парковым сосняком. В таком месте среди множества скал и густой тайги легко потерять ориентиры и заблудиться. Но Григорий твёрдо держался пути вдоль полузамёрзшей речки.
Наконец, достиг он слияния двух Калтатов – Сухого и Мокрого. Перед ним была «стрелка» двух пенящихся потоков, местами незамёрзших этой мягкою зимой. Свернул направо, вверх по Мокрому Калтату. Пошёл вдоль реки. Места оказались более глухими и труднопроходимыми, чем прежде. А короткий зимний день перевалил за середину. Пора поворачивать назад.

Решил Григорий срезать обратную дорогу. Встретив по левому берегу речки широкий лог нужного направления, пошёл по нему. Рассчитывал пересечь невысокое междуречье и снова выйти к Сухому Калтату.
Окружающий пейзаж имел своеобразие, по сравнению с виденным ранее. Глухая долинка густо поросла елово-пихтовыми деревьями. Мощный слой снега лежал в долине лога, снежная кухта покрывала невысокие деревья. Кругом причудливые снежные кружева от наносов снега и белоснежные шапки на пнях. Вдоль засыпанного снегом ручейка угадывались ольшаник и осинник.
 
Вдруг, в густом лесу заметил Григорий признаки жилья. Откуда бы здесь? Спрятавшись в еловой и пихтовой чаще, стояли несколько избушек. На одной из них небольшой деревянный крест с дополнительной верхней перекладиной. В некоторых избах топились печи, из труб шёл дым. Тропок и следов от реки к ним не было.
Слышал Григорий, что наиболее твёрдые и упрямые в своей вере старообрядцы, как их называли – бегуны, заметали свои следы, тщательно скрывались. О них знать никто не знал. Понял он, кого случайно обнаружил.

* * *
Навстречу вышел седой бородатый мужик с недовольным лицом. Григорий догадался, что это наставник обнаруженной им тайной обители, скита. Предчувствуя неприятный разговор, он низко поклонился и перекрестился, стараясь не показать, сколькими перстами. Хозяин угрюмо молчал, рассматривая незваного пришельца.
Набрался Григорий смелости и первый заговорил:
– Доброго тебе здравия желаю, старче. Как прикажешь тебя звать- величать?
– Кличут меня инок Варфоломей, – строго ответил старик. – Сам-то кем будешь? Чай не зверя промышляешь, снастей промысловых не имешь. Не фискал ли поганый? Каво выслеживаешь да выглядываешь?
– Избави Бог, старче! Отставной пеший казак я, Григорий Суриков. Шёл сюды по доброй воле. Зело красоты дивные смущают меня. Чудесны в сих краях творения божьи!
– Ну коли так, коль не брешешь, заходи во скромную обитель нашу. Грех не призреть странника во студёну пору да на ночь глядючи. – Сказал Варфоломей и велел идти за собой.

Завёл гостя в свою келью – небольшой придел к общей избе, которая, как потом узнал Григорий, являлась трапезной. В келье угадывалось частое присутствие женского пола – широкая лавка для сна на двоих, ухоженность обстановки и другие, трудно объяснимые признаки. Сели на лавку и завели разговор.
– Ты, поди, уразумел что скит наш прозывается худыми человече раскольничьим. Мы истинные чада Божьи, хоронимся в диких местах от Антихриста и слуг поганых евойных. Хошь от мира далече, да бывает и меньшее лучше большего.
Помолчал старец и продолжил:
– Места тутошние укромные. Почитай, окромя медведей, лосей, кабарги и маралов, сурьёзной дичи не водится. Ишшо рысь, соболь да зайцы. Промышлять маленько есть кого. Человече сюды не ходют.
Поняв, что опасности от пришельца нет, стал старец жаловаться на трудную жизнь своей общины:
– С Божьей помощью коротали две зимы, да кормились скудно. Крупную дичь зело редко добыть могли. Окромя пернатой – глухих тетерей, косачей да рябчиков – грибов да ягод, питать себя особливо нечем. Речка узка, камениста, харюза почишто нету. Пригожей земли огородам да сенокосам для лошадок малых, такоже нехватка. Об пашне и сказывать неча. Думу держим тронуться дале в Енисея верхи, Беловодье сыскать. Из окна избы всего света не узришь.
Слушал Григорий и решил вмешаться в монолог инока:
– Пособить рад бы, советом токмо. Ведомо мне, хаживали за Саян-камень не многим числом охотчие и торговые люди, ищучи промысел и обмены выгодны. Да такоже сказывали де места тамошние зело дивные. Долины широки и для пашни пригодны. Реки и озёра рыбой полнятся. Маралов и протчей дичи изобилие. Истинное Беловодье, не чета сим краям. Да труден туды по Енисею проход. Да шибче труднее пешим идучи добираться. Далече вам станет. Не одно, не два лета, а почитай десятка не хватит, ежели с передыхами и зимовками. Я сам бы отважился, да лета мои ко дряхлости движутся.
Повздыхали Григорий с Варфоломеем, но мечтать не вредно.

* * *
Завечерело. Старец проникся симпатией к гостю и предложил:
– Для гостёв приимства особливой избы не держим. Почивать уложим в предбанной избе. Ты к вечерней трапезе поспел. Отведай снеди нашей, что Бог послал.
За стол в трапезной собирались в основном пожилые мужчины и женщины. Молодёжь отпросилась париться в бане, пока совсем не стемнело. Ужинать будут отдельно.
В трапезной Григорий рассмотрел одежду староверов. Она была очень не обычной, сильно отличалась от одежды казаков и их жён. Множество непривычных деталей трудно поддаётся краткому описанию.
Посуда деревянная – самодельные деревянные чашки и ложки. В больших долблёных чарах и туесах хранили мед, соленья и другие продукты. С посудой для гостя возникла проблема. Для щей и напитков дали «поганый» туесок из бересты и грубую деревянную ложку – всё пойдёт на выброс.

После творения Исусовой молитвы, осеняя себя двуперстием, приступили к ужину. Поста не было – пища не только скоромная, но специфическая. Муки для таёжной жизни не напасёшься, а картофель ещё не добрался до Сибири.
Еда на столе была в основном овощная. Состояла из квашеной капусты, моркови, репы, гороха. Первым блюдом были щи с лосятиной. Потом бобовые котлеты и оладьи из квашеной капусты. Пироги с начинкой из рябчиков с луком, а также с грибами, морковью, немного с рыбой. Всё мучное пеклось из своей муки – из гороха, кедровых орешков и корня сельдерея.
На запивку дали кисели из лесных ягод. Угощали сбитнем и кедровым молоком.

После ужина хозяин сказал гостю:
– Обожди, покуда баня не ослободнилась, осмотрись, подыши вольным воздухом пред почиванием, обозри скит наш. Глянь токмо с приходу в моленную. Во внутрь не ступай – ты не нашей истинно староверной паствы.
– Хошь покуда не вашей пасты, да сумления издавна гложут, ту ли веру исповедаю, – ответил Григорий.
– Помышляй сам, сын мой. Яз никоего раба божьего силой не принуждаю. Пущай Господь Бог наставит и укажет, коим путём праведным следовать.
После ужина все, кроме Григория, отправились в моленную – помолиться на сон грядущий. Одели специальные халаты. 
 
* * *
 Вышел Григорий из избы, осмотрелся. Дождался, когда вечернее моление закончится, и заглянул в моленную. Она отличалась от той, которую он видел в Красноярске у Потылицына.
Через всю заднюю стену на полке стояли три иконы Богородицы: Покрова, Утоли моя печали и Троеручицы, четыре медных креста и Образ Николая Чудотворца. Стояли два стола, имелось шелковое покрывало, шесть аналоев, четыре деревянных подсвечника, медные и железные щипцы, железный ручной подсвечник для освещения книги при чтении, ящик с огарками от свечей. При входе висела железная доска для созывания братии на моление.
Чуть поодаль стояли две просторных спальных избы с общими сенями – для мужчин и для женщин. В каждой избе имелись божницы в углах.
В стороне – небольшая конюшня и хозяйственные сараи. Дальше виднелась баня с предбанником. Рядом с баней Григорий увидел срубик-купальню с ключевой водой, очищенной ото льда.

Подошёл поближе и услышал через неплотно закрытую дверь предбанника нестройное, но громкое хоровое пение:
«…А не пей-ко ты, чадо, зелена вина, да не вяжись-ко со девками с курвяжками».
Удивился Григорий. Но увиденным дальше поразился гораздо сильнее.
Дверь предбанника распахнулась. Наружу повалили густые клубы пара. Первым выбежал голый молодой мужик с окладистой кучерявой бородой. С рычанием прыгнул в купальню и завопил:
– Девки, шибче налетай!
За ним выскочила красная, как ошпаренный рак, голая девица, плюхнулась в воду и завизжала:
– Ой, девки! Студёно, да не зябко! – Прижалась к мужику и со смехом пошарила под водой руками между его ног, – Склизко, да, кажись, не рыбка. Ох, видит Бог, как хотца сию рыбку облизать и съисть, да преж на склизку рыбку сесть!
Из бани в чём мать родила выбегали другие парни и девки. С визгом прыгали в купальню. Крики и визг огласили всю округу. Плескались и прыгали друг на друга…
Плотно затворил Григорий глаза, зажал уши ладонями и зашептал:
– Изыди дьявол окаянный! Господи! Вырви очи и ухи мои!
Молясь на ходу, убежал Григорий подальше в густые пихтовые заросли.

Возбуждённые от бани, ключевой воды и срамных игрищ парни и девки стали вылезать из купальни. С криками «Етиться! Етиться!» убегали в предбанник.
О дальнейшем содержании этого староверческого обряда не трудно догадаться. При святом обете безбрачия бурлящая молодая кровь брала своё. Из бани все вместе, чистые, в свежих одеяниях и с благостными лицами шли в моленную избу замаливать грехи молодости.

Григорий оказался в глубоком смятении. Остолбенев от увиденного и услышанного, несколько минут не мог сдвинуться с места и выйти из укрытия.
«В чужом монастыре свой устав не нужен» – утешал себя неубедительным доводом. На нетвёрдых ногах вернулся в трапезную, где собирали ужин для молодых. Сел подальше в сторонке. Стал ждать, когда предбанник очистят от «скверны» и соберут ему постель.
Спать уложили на сдвинутые лавки. Постелили медвежий мех, а для укрывания оставили лёгкую лосиную шкуру. Григорий нетвёрдыми руками убрал всё с лавок и вылил на них два ушата горячей воды. Немного успокоился и снова постелил постель.
Долго не мог уснуть Григорий после всего виденного и услышанного, но усталость от трудного дня взяла своё.
 
* * *
После утреннего моления Григория накормили, и наставник староверов прощался с ним. После греховных деяний прошлого вечера Григорий круто поменял отношение к бегунам, но вида старался не подавать. Лишь сказал на прощание старцу:
– Следуйте в своё Беловодье с божьей помощью! Ежели бог порешит пособить – сладите.
Григорий снова вспомнил вчерашний голотелый разврат и хотел добавить: «Сладите с грехом пополам», но промолчал.
 
Наставник дал провожатого до Сухого Калтата. Как Григорий догадался, чтобы замести оставленные следы. К концу нового дня Григорий благополучно добрался до своего зимовья.
Скоро он вернулся в Красноярск и стал жить в молитвах и радении о делах праведных. Вернулся из плена сын Иван, и стало легче Григорию доживать свой век.
 
Глава 13

о перипетиях Ильи Нашивошникова-Сурикова и об удивительной экспедиции за камень Саянский


* * *

Не знаю, как вы, дорогие читатели, а я устал прыгать «по городам и весям», по годам и векам. С городом устаканилось – остановились на Красноярске. Пора и последовательность лет привести в порядок. Соблюсти порядок времени и пространства. Это удобно сделать как раз при смене веков – с переходом от 17-го века к веку 18-му. Тем паче, что в этот момент сменилось в России летоисчисление. Стали исчислять время не от сотворения мира, а от Рождества Христова.
 В предыдущей главе мы немного забежали вперёд. Не терпелось поделиться с читателем чудесными прелестями красноярской природы и порывами смятённой души старшего брата Григория Сурикова. С ним вместе красоте природной порадоваться. Передвинули нашего благочестивого Григория на пару десятилетий в 18 век. Торжественно обещаю больше так не делать.
Как мы знаем, Григорий Суриков «краем уха» слышал о саянском Беловодье. Теперь нам предстоит узнать, как на самом деле русские во главе с одним из наших героев впервые проникли за «Саянский Камень».

* * *
Итак, что мы видим к началу 18 века? Григорий, Иван и Пётр Суриковы продолжали числиться пешими казаками и получать хлебное жалованье. Илья оставался десятником, но с радужными перспективами.
Дальнейшие события будут привязаны к месту жительства наших героев, поэтому продолжим уделять внимание их «жилищному вопросу».

 Петр Суриков решил жить по-новому.  Надумал продать двор свой в красноярском приходе церкви Покрова Пресвятые Богородицы. Тот дом построил ещё Михаил Нашивошник.
Семья росла, детей прибавлялось. Жена Парасковья рожала почти каждый год. Мало выживало, но и те множились. Сын подросток Михаил и три дочери не на выданье – когда ещё уйдут из семьи. Двух девок-близняшек Парасковья только родила, да снова беременная и рожать не кончает.
Огородам и прочему хозяйству места не хватало. Двор зажат между соседями – расшириться некуда. Дворового строенья – избёнка тесная да клеть для скота, между ними сени и банька. За тот дом «взял Петр у протопопа Дмитрея Матвеева денег 25 рублев».
Построил Пётр новый просторный дом на Качинской улице, где и поблизости будет жить несколько поколений его потомков.  Через 100 с лишним лет там же будет построен дом, в котором родится небезызвестный Василий Суриков.
Позвал Пётр братьев с жёнами и детьми на новоселье.

Конец марта. Решил Пётр совместить новоселье с празднованием совсем старого Нового года, хотя официально он был перенесён на сентябрь. Старых ритуалов с гуляньями и колядками соблюдать не стали, но весна соответствовала началу новой жизни в новом доме. Главным угощением будут блины, которые напоминали солнце своим круглым видом и золотистым цветом.
Только в конце года Пётр I внезапно издаст указ, предписывающий всем подданным веселиться на 1 января, и сей день почитать впредь началом нового года. Пока об этом не знали и отмечали по-старому.

Угощал Пётр щедро, от души. Такое событие не часто случается.
При входе в новую избу жёны братьев заверещали разноголосицей: «Дедушка домовой! Просим твою милость на новожитье. Прими нашу хлеб-соль. Мы тебе рады, токмо мы пойдем дорогой, а ты стороной». В руках держали икону и ломоть хлеба с солью.

* * *
Будет интересно посмотреть, как выглядел суриковский клан на рубеже 17 и 18 веков. Они были предками нашего великого художника, особенно Пётр Суриков.
Кого же он позвал на своё новоселье? О его семье уже было сказано. Посмотрим на семьи братьев.
Старший – Григорий, хоть не был кровным братом Петра, пользовался у братьев большим уважением. С его женой Степанидой (тогда она и жена сына были живы) на новоселье пришёл сын Иван с женой Матрёной. Дочери были замужем, но они с внуками Григория на новоселье почему-то не пришли. О причине гадать не будем.
Брат Иван Суриков, хоть был не сильно моложе Петра, но женился поздно. У него родилась дочь Авдотья. На новоселье пришёл с женой Федосьей.
Илья Суриков пришёл с женой Натальей, малолетним сыном Иваном, а совсем малую дочь Майю оставили дома.
Потом семьи Суриковых вырастут, но об этом тоже потом.

За большим столом шла беседа.
– Ты тепереча жить станешь аки боярин, дом мерой почишто с мой, – сказал Петру Илья.
– Добрая изба – святое дело! Боярский дом, сказываешь. Куды уж нам. Мы ж не дети боярские.
– Дети боярские – дело наживное, в руках наших грешных, – с загадочной ухмылкой промолвил Илья.
– Бреши, бреши! Сглазишь ишо, – вмешалась Наталья, она же Надана, жена Ильи. – Чаще бы в воеводску канцелярию хаживал. Да не еловским бабам ласковы сказки сказывал. Зачастил с имя на сенокос. В людях ты Илья, а в дому – свинья. Бывают очи добрые, да нутро злое…
Прервалась Наталья, цыкнула на сына:
– Ивашко! Не качай пехами под лавкой! Чёрта тешишь! Поди играть во двор с иными чадами, – и добавила сыну Петра, – Мишутка! Дай в его леща!
Переждал Илья семейную разборку и ответил резко жене:
– В дому – аки желаю, а в людях – аки велят! На своей кляче куды хочу туды скачу! – и потише добавил, – Шоб зубов не мене стало, затворяй хлебало.
С бабой спорить – последнее дело. А дать ложкой по лбу или кулаком поуспокоить в гостях неудобно. Уткнулся бородой в миску свою. Прожив с женой не мало лет и нажив двух сыновей и четырёх дочерей, огрубел Илья, особенно в семье.
Складывался у него настоящий сибирский характер со всеми его особенностями.

 Помолчал Илья, а потом снова обратился к брату: 
– Не тревожат тебя, Петруха, за шатость давешнюю?
– Упаси Бог! Воевода теперича, кажись, спокойнее и разумом богаче прежних. На рожон не лезет. Поди, сам тревожится шоб вдругорядь бунт не воспламенить.
– И сие разумно. Однакож будь впредь на страже и бабу с чадами сберегай. Без хозяина в дому тяжко станет.
На том разговор завершился. Потянулись к чаркам и разным аппетитным снедям.

* * *
Про дом Ильи Сурикова мы немного знаем из описания его свадьбы. Но в нём увидим не мало событий, не только с семьёй Ильи. Поэтому разглядим подробнее.
Стоял он вблизи деревянной Покровской церкви на пересечении двух улиц. Был по-сибирски основательно огорожен с глухими воротами. На дворе находились помещения для скота и хозяйственного инвентаря. Двор делился на задний и передний. Имелся небольшой огород.
Дом рубленный, на подклете, шестистенок. Крыльцо со двора вело в широкие сени. По одну сторону сеней имелась большая горница, в красном углу которой – божница с несколькими иконами. Около печи выделен просторный бабий кут для стряпни. По другую сторону от сеней – две просторные светлицы. За сенями небольшая светлица для дворовых людей.
В обеих жилых частях были печи. Для большой печи в бабьем куте имелись различные приспособления, свойственные традициям русского быта.

Семья Ильи продолжала расти. При тогдашнем плотном заселении, просторного дома для неё хватало. Спустя 10 лет с начала нового века, она включала, кроме жены Натальи, взрослеющего сына Ивана, подростков и детей – Фёдора, Марью, Анну, Прасковью и Орину. Жила с ними и семья родственников Натальи, аринов, с тремя детьми.
Через три года появится жена сына Ивана – Агафья. По статусу «сына боярского», который он скоро получил, Илье уже полагалось иметь дворовых людей. Их было двое, потом трое.
Я позволил себе подробно перечислить членов семей Петра и Ильи Суриковых, поскольку некоторые из них станут активными действующими лицами этого повествования. В этой главе – старший сын Ильи – Иван.

* * *
Настал момент поговорить об интересных событиях в жизни Ильи Сурикова-Нашивошникова. Он четыре раза ездил в Москву с отписками, денежными документами и росписями пушной казны. Наладил хорошие отношения с вышестоящими инстанциями. Примелькавшись в Сибирском приказе, начинает активно продвигаться по службе.
Не одни лишь связи со столичной бюрократией помогали его карьере. Важны были его военные заслуги и деловые качества. Ещё опасны были исконные враги Красноярска – прежде всего, воинственные киргизы.
Южносибирские кочевники являлись очень опасным врагом, ловко обращались с луком и стрелами. Не идут в набег без кольчуги и пик. Енисейские киргизы стали широко применять огнестрельное оружие. Но победы в боях чаще одерживали русские.

Илья играл далеко не последнюю роль в военных и мирных достижениях красноярцев. В одной из поездок в Тобольск и Тюмень стал просить повышение из казачьих десятников в сотники. В делах о «поверстании» сохранилось прошение Ильи:
«Державнейший царь, государь милостивейший, служил я тебе в Красноярску лет с 30 и больше и на твоих государевых многих службах и на боях и посылках и отъездах и караулах бывал многажды…»
Илья подробно описывает свои ратные и другие заслуги. Не станем вникать в них, поверим на слово. После каждого своего «подвига» уточняет:
  «И я на той службе был и бился не щадя головы своей…
…и я на той службе был же.
  …И на том бою я был же…
…и я в то время по выбору начальных людей был в знаменщиках…
…и я на той службе был же и бился не щадя головы своей.
 … и на той службе я был же...»
И, наконец, доходит до главного:
«Всемилостивейший государь, прошу вашего величества вели государь быть мне за вышеписанные мои службы в Красноярску у конных казаков в сотниках…
  Да мне же дать заимочную мою землю под сенные покосы по Еловой речке до реки Качи, а в моем месте в конных десятниках в окладе быть сыну моему Ивану и о том верстанье и на ту вышеписанную заимочную мою землю в Красноярской дать мне свою государеву грамоту.
Вашего величества нижайший раб красноярской конных казаков десятник Илья Нашивошников.
К сему прошению вместо Ильи Нашивошникова по ево веленью тюменской пятидесятник Василей Корноухов руку приложил».

Дело оказалось хлопотным. Не зря Наталья наставляла мужа действовать активнее. Сам Илья, при своих незаурядных деловых качествах, был малограмотен. Его личные послания составляли и подписывали либо старшие сыновья, либо кто-нибудь из доверенных казаков.
Видимо, после первого прошения было повторное аналогичного содержания от лица красноярского воеводы.
После удовлетворения этих челобитных, бывшая заимка Ильи станет вотчиной (мы о ней уже говорили при знакомстве Ильи с будущей женой), а деревня Еловка  – называться  «Нашивошникова».

На этом амбиции Ильи не успокоились. Он отличался непомерно большим и эрегированным честолюбием. По горячим следам была челобитная «на самый верх», в результате которой он должен был получить почетное звание «дворянин сибирского списка» – сын боярский. Вышла какая-то задержка с этой челобитной. Пришлось Илье ещё подсуетиться. Не держи оба яйца в одном кармане! 
Для полноты и яркости картины приведём почти целиком вторую челобитную:
«Великому государю, царю и великому князю, Петру Алексеевичу всея великия, и малыя, и белыя России самодержцу бьет челом холоп ваш, Илья Михайлов сын Нашивошников. По твоему великого государя указу и по грамоте, велено меня, холопа твоего, поверстать в твою великого государя службу – в детишка боярскаго, и я, холоп твой, поныне не приверстан.
Милосердный великий государь, царь и великий князь Петр Алексеевич… пожалуй меня, холопа своего, – вели, государь, в ту свою великого государя службу – в детишки боярские по той своей великого государя грамоте поверстать, и в окладных, и в денежных, и в хлебных, и в соляных книгах имянишко мое справить.
Великий государь, смилуйся, пожалуй!»
Дорогие читатели! Прошу простить меня за столь подробные цитаты, но историческая истина принудила меня представить их для вашего прочтения.

Ай да Илья! Когда нужно, умеет быть не только почтительным, но и раболепным сверх меры. Видимо, царю это понравилось, и он наградит его очень ценным подарком…
 
Илью Нашивошникова привлекали для сбора ясачной дани с местного населения. Любил он «ясачные» дела – можно было самому в накладе не остаться. Но в челобитных старался об этом не писать.
Заслуги Ильи или что-то ещё очень порадовали государя нашего, и он оказал великую царскую милость. Приведём свидетельство одного из его потомков:
«…1711 году ещё был казак Илья Нашивошников, коему жалован был Петром Великим Татышев остров в вечное владение, на что был акт с приложением печати Сибирскаго царства…»
Остров был большим напротив города. Лучшего места для сенокосов не найти. Можно было бы позавидовать прямым потомкам и наследникам Ильи Нашивошникова (включая автора этих строк). Но как сказано в известном анекдоте про слона – «съисть-то он съисть, да кто ж ему дасть».

Илья стал уважаемой персоной. Дела стали поручать более серьёзные и ответственные. Одна беда – грамотой не владел. Но для руководящей работы большая грамотность не нужна. Твёрдого характера и упорства ему было не занимать. Житейского опыта и мудрости хватало.
Теперь стало понятно, почему он расстался со старой фамилией Суриков. Новому положению в обществе нужна новая фамилия. Да к ней по разным документам уже давно стали привыкать.
Звание «дети боярские» было наследственным. Старший сын Ильи – Иван тоже стал называться «сын боярский».

* * *
В самом начале 18 века произошло загадочное историческое событие: «... значительная часть киргизов, самых упорных противников русских, а с ними и некоторая часть подчинённых им племён... была силой уведена джунгарами за Саяны и далее в Тянь-шань.»
Эти роковые перемены позволили ускорить продвижение русских вдоль Енисея к Саянскому хребту. Один за другим на Енисее строятся остроги: «…в 150 верстах выше города Красноярска – Верхне-Караульный… на правом берегу реки, ниже устья Тубы – Абаканский…»

Весна 1716 года по новому юлианскому календарю. По ночам сибирские морозы дают о себе знать. Широкое дебелое тело могучей сибирской реки, даже скованное льдом и снежными заносами, нахально разлеглось между таёжными и скальными отрогами ещё далёких Саянских гор. В енисейской тайге от весеннего солнышка начинают шевелиться в берлогах медведи. Те, что не залегли на зиму, шатуны, не находя в безлюдных местах замены привычной пище человечинкой, померли с голоду. После долгой зимы уснувшая жизнь в тайге, зевая и потягиваясь, просыпается.
В самом начале апреля, по еще крепко скованному льдами Енисею скользит вереница тяжело груженых саней. Их не меньше десятка. А вокруг голубая, голубая тайга. Остаются позади крутые скалы береговых быков с казачьими караулами, что протянулись далеко вверх по Енисею от Красноярска. Без задержки миновали Верхне-Караульный острог.
Лёд на Енисее трескается, образуются полыньи. Обозу часто приходится съезжать на берег реки. Ещё неделя-другая и Енисей почти освободится ото льда. Тогда отряд в 30 человек с толмачом, казацким конвоем и служилыми людьми в легких лодках сможет двигаться дальше. Во главе отряда красноярские дети боярские – Андрей Еремеев и Иван Нашивошников.

Через несколько дней пути появился построенный не без участия Ильи Нашивошникова Абаканский острог – последнее надежное пристанище на границах русской землицы. А дальше «Саянский коридор» – непроходимые пороги и дикие скалы, за которые еще недавно ушли племена воинственных киргизов. Далеко ли ушли и надолго ли – точно никто не знает.
В Абаканском остроге отряд основательно снарядился для дальнейшего водного, очень трудного пути. Там изготавливали лодки не только для Абаканска, но и для многих хозяйственных нужд в самом Красноярске. Окончательное снаряжение экспедиции, начало которой описано выше, делалось в конце весны в Абаканском остроге.

Этим событиям предшествовал указ губернатора Сибири Матвея Гагарина красноярскому коменданту Василию Козлову о срочной подготовке экспедиции:
«…Посланы к тебе два указа против именного указу его царского величества, дабы… ехать тебе и осмотреть место у Саянского камени, чтоб в близости того камени на реке Енисее зделать острог, или рубленую, ли земляную крепость… Да ему ж, каменданту  господину Козлову, послать в самых лехких судах из Абаканского, выбрав дву человек нарочитых людей, умных и заобычайных, и при них тридцать человек…, и послать их вверх по Енисею до реки Кеми (Хемчик), которая впала в реку Енисей выше Саянского камени…»
В этом указе ставилась двуединая задача. Кроме подготовки экспедиции, было уже решено ставить острог до Саянского хребта. Но о нём подробно будет говориться в следующей главе.

* * *
Выбрав «дву человек нарочитых людей, умных и заобычайных» и срочно подготовив всё необходимое, экспедицию отправили в дальний путь. Комендант Козлов заслужил потом у красноярцев благодарную память тем, что только с третьего указа губернатора Сибири перешел к поиску подходящих мест для строительства саянских острогов-крепостей.
Руководить экспедицией назначили детей боярских Андрея Еремеева и Ивана Нашивошникова. Второй был молод и не успел ещё проявить себя в больших делах. Но отец Ивана, Илья, заслужил не малый авторитет и посодействовал назначению сына.
– Я бы, Ивашко, сам сумел. Места сие до Абакана и чуток дале ведаю, да старею мало-мало. Ты не хужей меня управишься, – говорил Илья сыну Ивану.

Вот, что писал позднее в своём донесении старший по возрасту, более влиятельный, чем Иван Нашивошников, и потому номинальный руководитель экспедиции Андрей Еремеев:
 «Мы Андрей Еремеев с товарищи … от устья Саянского камени вверх по Енисею реке в Саянский камень для проведывания порогов и переборов легкими лодками до большого Саянского порогу среднею водою шли семь дней, и в том ходу… явилось двадцать один порог да десять переборов, а от Большого Саянского порогу до реки Кеми шли пять дней, и в том ходу…  явилось тринадцать порогов да три перебора…
Большой Саянский порог большими судами и легкими лодками вверх идучи подыматца и вниз плыть ни которыми мерами невозможно… а идучи вверх и плывучи на низ порог лодки через волок обтаскивали… По выходе Саянского камени людей никаких не видали…»
Любопытная деталь: в своих донесениях Еремеев не говорит о Иване Нашивошникове, как и тот не говорил о нем. Непростые были у них отношения, и они будут длиться постоянно.
 
Андрей Еремеев был внуком Василия Еремеева, ссыльного подьячего Посольского приказа, известного своим нещадным мздоимством до ссылки в Красноярск и во время её. А отец его, Трофим Еремеев, во время Первой шатости метался от одного лагеря к другому.
Дед Василий Еремеев вызывал жгучую ненависть многих красноярцев, неоднократно писавших на него «изветные челобитные», обвиняя в различных «обидах» и «измене». Значительные отцовские средства помогли его сыновьям и внукам получить престижное положение. Андрей Еремеев получил от губернатора Гагарина престижный и редкий в Сибири статус российского дворянина с правом иметь служилое поместье.
В первых «доношениях», иногда совместных, Андрей Еремеев с Иваном Нашивошниковым не противоречили друг другу. Признавали непроходимость Большого Саянский порога ни для каких судов и невозможность постройки при нём острога. За Саянами же в устье Хемчика место для острога есть, но подходящего леса для строительства не имелось. Позже Еремеев, в силу своего угодливого нрава, фактически опровергал эти доводы, идя на поводу у высокого начальства.

* * *
Можно догадываться, каким трудным был последний участок через главный Саянский хребет до южных предгорий и нынешней территории Тувы. Протягивание лодок бечевой вдоль обрывистых и каменистых берегов, бесконечные переправы с одного берега на другой, обходы и обносы самых сложных участков по крутым горным склонам – это лишь самые общие характеристики подобных маршрутов.
Учитывая изгибы Енисея, нужно было преодолеть на лодках несколько сот километров против течения реки по безлюдной местности. Подняться, а на обратном пути спуститься по практически непроходимым порогам Саянских щек.
Самым сложным препятствием был Большой порог. Участники экспедиции не оставили подробного описания – не до того было при его прохождении. Придётся вкратце сделать это за них.
 
Большой порог ошеломлял и ошарашивал грандиозной громадностью. С крутого поворота бешенный поток врезался в огромную плиту. С неё великое множество воды сваливалось в громадную яму. Из бездны ямы вырывалась грохочущая и бурлящая масса пены. С правого бока плиты неслись безмерные валы. Всё бесновалось и ревело диким воем.
Прохождение порога неизбежно закончилось бы крушением любых плавающих средств и трагическим концом всех бывших на них. Порог пришлось обносить два раза, следуя туда и обратно. Обносить по скалам и буреломной горной тайге верха каньона. Обносить все лодки с грузом.
Экспедиции приходилось преодолевать и другие многочисленные препятствия и великие тяготы. Проявлять большую смелость и предприимчивость.

Наконец, когда страхи великие позади, они добрались до пологих и переходящих в горные степи южных отрогов Саян. Достигли полноводного левого притока Енисея – Хемчика.

* * *
Успокоим наши не пустые порожные волнения сухим протокольным языком. Этот язык говорит, что научное изучение Южно-Енисейского края началось одновременно с его занятием. Экспедиции была отправлена вверх по Енисею для разных географических в нем разведок и для выбора мест, удобных для постройки острогов и караулов. Она составила первую карту этого края и представила ее красноярскому воеводе.
В этом, якобы, и состояла главная цель экспедиции. Позже мы узнаем, что было ещё некое загадочное, по-разному называемое «китайское золото». Но всему своё время.

В Красноярской воеводской канцелярии хранился указ, который свидетельствуют, что Пётр Первый и сибирский губернатор Гагарин предписывали красноярским комендантам тщательно обследовать русло Енисея в Саянах, «проведать про реку Кандарь» и наметить места под два острога: «город рубленный или земляной» вблизи Саян и город за «Камнем» в устье реки «Кемь» – Хемчик.
В указах упоминается одна из саянских рек – «Кандарь». На старинных картах верховий Енисея была единственная река с похожим названием «Канзара», о которой могли рассказывать самые ранние случайные посетители территорий нынешней Тувы – бухарские и монгольские купцы. Это мог быть только приток верхнего Енисея, Бий-Хема, на котором когда-то удалось побывать нашему мурзе в путешествии за чудодейственной шалью.

Самое забавное, что в 80-х годах прошедшего столетия в красноярском Краеведческом музее города и края об этой экспедиции вообще ничего не знали! Зато о пребывании в Красноярске проездом вождя мирового пролетариата известно в мельчайших подробностях. Видимо, и о частоте хождения в гальюн парохода «Святитель Николай» известно тоже. Интересное было у нас историческое краеведенье.

Вернемся к той, самой первой, и, как мы теперь знаем, научной экспедиции «за Саянский камень». Это было первое организованное путешествие вверх по Енисею, через известный потом несколько столетий «Саянский коридор», разрезающий главные Саянские хребты.
Одними из важнейших результатов экспедиции было то, что Большой Саянский порог пройти по воде невозможно «никоторыми мерами. К городовому же строению у того порогу… защитных укреплений ставить нельзя». Утверждалось, что «устье Кеми не на выходе Саянского камени», а значительно дальше. Ставить острог в устье нецелесообразно – степь окружали безлесные горы, а по берегам реки и островам рос только «тополиник».

* * *
Иван Нашивошников очень гордился тем, что оказался во главе такой экспедиции. Когда о ней спрашивали, охотно рассказывал не без доли хвастовства. Начинал свой рассказ всегда с официальной части:
– Во прошлом де 1716 году по указу Его Императорскаго Величества послан был я из Красноярска вверх по Енисею реке водяным путем во легких лодках за Саянской камень для проведания порогов да переборов…
Дальше шло подробное описание маршрута экспедиции, о которой мы почти всё знаем. Обычно Ивана кто-прерывал:
– Якоже прошедши вы скрозь бесово ущелье на Енисей-реке?
– Об оном долго сказывать. И поминать охоты нет – зело тяжко было. Сей порог токмо с высоких верхов берегов созерцать сумели. Бесово чрево! На иных порогах пройти можно лодками, да нуждою толкали их меж каменьев.
Сказал Иван и продолжил:
– Вышедши с божей помощью из бесова ущелья воплыли малые струги наши в тою страну, о коей такоже долго сказ вести. Холмиста да бугриста оная страна за Саян-камнем, дерев наших почишто нет. Зверя нашего такоже мало, токмо козлы горные и зайцы да суслики.
– А когож промышляли пропитанию свому? – спросил любознательный казак.
– Да, как бог пошлёт, – отвечал Иван и говорил дальше. –  Однова, будучи на охоте для приискания пищи выше Кемчуга реки за Саянским камнем на речке Чакуль, да нашёл во каменной пещере татарских писем на синей бумаге много число да взял я из тех писем листов с двадцать. Поспешал и смеркаться стало, и тою пещеру в сей раз не доглядел.   
Тот же любознательный казак опять спросил:
– Был ли ты вдругорядь в сей пещере и че углядел?
Задумался Иван, стал вспоминать, чтобы не упустить важного. И стал перечислять:
– Сделана во каменной горе сия пещера по выходе Саянского камени, на левой стороне Енисей реки. У коей с приходу по обе стороны выбиты из камени в стене по одному болвану мужеска полу, стоящие при саблех, да повыше тех болванов над пещерою выбит же один болван сидящий. И иные болваны, да запамятовал. – Кривил Иван, всё помнил, но надоели ему эти расспросы.
 Подивились казаки услышанному, поохали, повздыхали и изумлённые разошлись.

Мы уже знаем об этой пещере из рассказа мурзы, где он встретил лам. Она не сильно изменилась с того времени.

* * *
Новости долго будоражили Красноярск. Их обсуждали, спорили. Сомневались, пока не стали появляться новые подтверждения. Другой казак, участник экспедиции через несколько лет снова посетил те места и рассказал:
« …послан был из Абаканска… и у помянутой пещеры был же и который де был назад дверями один болван сидящий и тот де сколот с камени и увезен, а оная де пещера из синя сераго крепкаго камени…»
Как мы видим, нашлись другие любители древностей, и старинные реликвии пошли на «сувениры». Добрая старая традиция – грабить и тащить.

Позднее заинтересовались этими находками учёные мужи, собирали о них сведения и дали подробные описания:
«Верстах в 10 выше устья реки Кемчика… в скале видна упомянутая пещера. Знаменитая цепь Саянских гор здесь с Юга начинает спускаться в равнину, покрытую множеством древних могильных холмов, из которых немалое количество, в виде наваленных в кучу камней, находится и перед самой пещерой. Последняя входом своим обращена к Енисею. Вход так узок и низок, что человек может войти не иначе, как согнувшись…  снаружи, над входом, находилось в нише … каменное изображение сидящего с поджатыми ногами человека, которое … соседними людьми, не знаю почему, увезено».
Идут дотошные описания всех каменных фигур и их облачения. Мы с вами не историки и искусствоведы, поэтому оставим для них эти подробности.
Нашли в пещере «много драных писем» и «стрел ломаных малое число». Местные жители сообщили, что «во оную же пещеру жертвы они тамошние народы никакой не приносят и молбища никакого не бывает…». Учёные не только описали пещеру и взяли из неё «несколько татарского письма целых листов».
Что за учёные – не сказано. Зато мы знаем, что первым нашёл и взял с собой эти «письма» наш Иван Нашивошников.

* * *
Завершим наш историко-культурный экскурс «справкой» сведущих в этом деле людей.
 Из материалов, собранных экспедициями, явствует, что чакульская буддийская ниша уже в начале 18 века считалась древней, но какие-то моления перед ней всё же совершались. Периодически кем-то подкладывались в нишу ламаистские молитвы и жертвоприношения в виде ячменя, сломанных стрел и луков.
Важной находкой, обнаруженной в верховьях Енисея, явились старинные рукописи. В разных источниках они зовутся по-разному: «татарские письма», «тангутские и древние монгольские рукописи», «калмыцкие грамоты». Так назывались листы буддийских книг 17 века, напечатанные по-тибетски на синей и черной бумаге.
У калмыков и у монголов существовал обычай. Если такие священные места опустошаются войною или другим бедствием, то рукописи, застигнутые такою судьбою, остаются на месте нетронутыми и предоставляются тлению.

Мы поняли, какую важную роль сыграл Иван Нашивошников, старший сын Ильи, в экспедиции с важнейшими геополитическими и, не побоимся этого слова, научными результатами. Нам ещё не раз встретится этот персонаж в красноярских событиях 18 века.
;






ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Это всё было
;

Глава 14

о событиях, которые можно назвать «Ильин день»



* * *

– Егда перебрались мы во Красный Яр до прежней шатости, в кою воеводу Дурново свергли, мать моя, Офимья Иванова дочь Нашивошникова, поперву со мною жила, покуда не съехала в Тобольск и после не увёз служилый человек с собою в Вятку – не шибко молода была, да пригожа и нрава добрава…
Так начал свой рассказ дворянин Илья Нашивошников писцам красноярской подушной переписи, пока его не перебили:
– Про баб ведать не велено. Сказывай дале.
– От роду мне пятьдесят шесть годов. Детей при мне мужеска полу сын Иван – двадцати семи годов, Федор – четырнадцати…
Илья подробно рассказал о других жителях его двора «мужеска полу». «Сказку» за неграмотностью Ильи подписал сын-подросток Фёдор.

Дальше речь пойдёт о событиях, связанных со строительством Саянского острога. Руководить строительством назначен Илья Нашивошников. Разгорелись страсти по выбору места для строительства, проекта, постройки острога и многих прочих дел. Переросли они в новый бунт части красноярских казаков против местной и отчасти верховной власти.

Начнём с фрагмента указа 1717 года: "Доношение Сибирского губернатора М. П. Гагарина царю Петру 1 о постройке пограничных крепостей":
«… по Енисею реке вверх до Саянского камени и за Саянским каменем велел ныне же делать крепости ис Красноярского города и населивать, великий государь, буду из разных городов. И для того строения послал стольника Дмитрия Зубова.»

Но по порядку.  Начнём с причин будущей смуты. Чтобы разобраться в любом сложном деле, нужно искать в нём две вещи – женщин и деньги. Но поскольку «про баб ведать не велено», будем искать материальные интересы.
События в Красноярске первых десятилетий 18 века оказались тесно связаны с корыстными помыслами государя нашего. Помыслы были связаны с «бухарским песошным золотом». Его ещё называли «китайским». Реально ли было добраться до этого золота – вопрос сложный. Красноярские события окончательно разрушили эту мечту.  Имела место недооценка вооруженных сил Джунгарии и Цинского Китая.  А также – неожиданное противодействие красноярского казачества.
Мы привыкли ходить на чужие земли, пока не остановят или внутренний ресурс не кончится. Тут как раз «внутренний ресурс» подвёл.  Чем кончились грёзы государевы о злате несчитанном и новых краях немереных, узнаем скоро. А пока обратимся к событиям, приведшим к печальному концу государевых мечт.
 
Мечта государя была тесно связана с необходимостью строительства новых острогов. Слух о строительстве острогов в далёких Саянах быстро распространился в городе и вызвал сильное беспокойство красноярцев. Губернатор Сибири Матвей Гагарин заменяет согласного с красноярцами коменданта Василия Козлова спесивым, честолюбивым и корыстным стольником Дмитрием Зубовым.
Тот зарекомендовал себя очень жестким исполнителем. Всячески стал форсировать начало строительства. Не учитывая отдаленности и сложности пути, он настаивал на немедленном выступлении к месту постройки в Саянах.
Губернатор Гагарин отдал распоряжение красноярскому коменданту Зубову о строительстве двух острогов «выше Абаканского острогу у Саянского Камени». Красноярская канцелярия заранее выделила 2 руб. 10 алтын «на покупку лодок в отпуск под Саянский камень». Власти настаивали на первоочередном строительстве острога у Большого енисейского порога.

Предвидя опасения красноярцев новой обременительной службы в Саянах, губернатор Гагарин побывал проездом в Красноярске. Благодарные за визит к ним, простым смертным, высокого гостя жители поднесли ему древние вещи из могильных курганов, а Гагарин отдарил их 25 ведрами простого вина.
Несмотря на явную непригодность в природно-климатическом отношении планируемых острогов, Гагарин, вероятно, это скрыл от Петра Первого. Царь одобрил авантюрный, но столь заманчивый проект.
 
Подготовка к строительству этого острога была возложена на Абаканского приказчика сына боярского Андрея Еремеева. Тот ещё за год до этого в своём докладе по результатам экспедиции говорил о невозможности постройки острога на Большом енисейском пороге. Но не в его характере было перечить высшему начальству. Он подробно расписывает необходимые припасы к «острожному ставлению».
Андрей Еремеев в карьерных целях и под влиянием Зубова переписал «доезд», где первоначально указывалось на невозможность строительства крепости на Большом пороге. На этот случай народная мудрость гласит: «Для того свинья чужим голосом запела, что чужого хлеба поела». Про таких говорят: ведьма в ступе высидела. Передавались гены, и от деда-взяточника передались.

* * *
Строительство любого острога в Саянах или в непосредственной близости от них должно было стать первым звеном создания саянского коридора к вожделенному китайскому золоту.  Плана, абсолютно утопичного из-за огромной, в тысячу верст, отдаленности и полного отсутствия в этом пограничье русского населения.
Продолжая мечтать о «журавле в небе» – остроге у Большого порога – комендант Зубов решил начать с более простого варианта. Он настоял на немедленном строительстве первого острога на берегу Енисея у ближнего подножья Западного Саяна. Однако, посланный для этих целей с отрядом в 300 человек красноярский дворянин Илья Нашивошников решил поставить острог на две версты ниже по Енисею. Мало того – не будут сделаны запланированные ров и двойные надолбы, а сам острог срубят меньших размеров.
До завершения работ он отпустил за мзду домой 200 казаков-строителей. Была ли мзда или не была – вопрос спорный. Об этом ещё будет долгое разбирательство. Взбешенный Зубов еще до окончания строительства острога велел доставить Илью Нашивошникова под караулом в Красноярск и нарядил следствие.

Я сочувствую читателям: со строительством или не строительством этих острогов разобраться очень не легко. Но, как говорится, что было, то было. И того, что было – не миновать.

Вернёмся к строительству. Начало работ затянулось, так как выступили поздно и до зимы не успевали все закончить. Илья забраковал «означенное» на лично подписанном Гагариным чертеже место, как «увалистое, безлесное и необзористое». Многоопытный Илья Нашивошников в интересах дела рискнул ослушаться, но ответственность разделил на всех. Мол, сам лично не выбирал, а пошел навстречу коллективному решению.
Строительство острога затянулось до следующего года и шло с рядом отступлений от плана. Комендант наказывал завершить работы до зимы. Позже Зубов, усугубляя вину Ильи, доносил губернатору, что острог был выстроен только наполовину.

Выходец из старинных дворян стольник Зубов, властный и зараженный крепостническим духом, не мог предполагать столь явного нарушения воли высшей власти. При этом он оказался в очень неприятном положении – ввел в заблуждение губернатора и самого царя. Потом на допросе в Тобольске Илья показал, что комендант велел ему в официальном донесении скрыть допущенные отступления от плана и недоделки.

Зубов выехал самолично инспектировать саянские укрепления. Это грозило Илье и участникам строительства обвинением в государственной измене. Уже поступил донос о принадлежавшем Илье бочонке, якобы с порохом или вином, который служилый из татар отвозил противникам киргизам и не бескорыстно. Такое нарушение «тянуло» на смертную казнь. Продавать порох, оружие и вино енисейским киргизам было строжайше запрещено со времён правления Алексея Михайловича «Тишайшего»:
«… всяких чинов Руским людем, пороху и свинцу, и пищалей, и никакого ружья и ратныя сбруи продавать и променивать Калмыком и никаким иноземцом не велено… а будет кто учинит… тем людем чинить жестокое наказанье.»
При сыне Алексея Михайловича – Петре Первом, с его-то характером – закон сильнее ужесточился.

Припомнил Зубов, что несколько лет назад «посылан был ис Красноярска в Удинской острог для ясашного великого государя збору с… иноземцов, красноярской сын боярской Илья Михайлов сын Нашивошников». По возвращению обнаружилась большая недостача: «…сорок пять соболей утаил, взял себе воровски». О «скромных доходах» самого Зубова мы узнаем позже. Они будут исчисляться вовсе не десятками соболей.

Постараемся быть объективными. Строитель острога был не без греха. Считаясь с мнением и нуждами казаков, Илья не забывал о своем интересе – запасливый нужды не терпит. Он за мзду временно отпустил около двадцати годовальщиков по домах за припасами. Эти и другие криминальные факты потом долго муссировались на допросах во время следствия, не находя ни опровержения, ни полного подтверждения.
На соответствующий донос Зубова последовала жёсткая резолюция из Тобольска: «Послать указ, велеть про дело розыскать, и буде он служилых людей взял из службы, отпускал ли, и за то его велеть казнить смертью.»

* * *
Обстановка в Красноярске накалялась. На совете в доме Нашивошникова решили стоять на своем. Доказывать ненужность другого острога в Саянах у Большого порога, о котором продолжала настаивать власть – непосредственной военной угрозы уже не было. Коменданта припугнуть или даже убрать с должности. Он вполне этого заслуживал. За год с небольшим Зубов успел удивить своей алчностью красноярцев, видавших всяких воевод.
Восставшие перешли к наступательной тактике и стратегии. Решили «отказать воеводе от воеводства». В то время правителей крупных острогов перестали называть воеводами. Они стали комендантами. Поэтому в нашем рассказе будут смешиваться эти прозвания.
 К возвращению Зубова стали готовить отказ от воеводства. Весь клан Нашивошникова и многие участники строительства острога пришли в движение. В доме Ильи идут непрерывные совещания казаков. Некоторые пожилые казаки – и Пётр Суриков в их числе – предлагали срочно направить губернатору Гагарину от казачьего мира донесение в защиту Ильи от нападок Зубова. Тот, мол, разберётся и сам сместит коменданта.
Илья резко возразил:
– Не грезьте попусту! Елда и манда из одного пруда! Окромя нас свершить отказ паскуде некому!
На том и порешили – самим делать отказ коменданту.

* * *
В церковный праздник с переносом иконы из Покровской приходской церкви в соборную «многолюдство бывает». Толпа горожан, сельских казаков и ясачных собралась на площади у Покровской церкви, а потом перешла на торговую площадь.
Выборные от «смутьянов» прошли на воеводский двор, поднялись в горницу, но, молча постояв, ушли. Отказ был передан через фискала – агента тайного надзора.
Зубов не сразу сообщил Тобольску об отказе, намереваясь все уладить. Но скоро квалифицировал эти события как «воровскую шатость» и подчеркивал прямую связь с событиями в Красноярске 20-летней давности.  Комендант обеспокоился о личной безопасности и заперся в «малом городе».

Был ли Илья на площади с другими бунтовщиками, до сих пор точно не известно. Опасаясь ареста, он мог на площадь не выходить. Он знал, что его считают организатором беспорядков. Давать лишний аргумент против себя не стоило. Хотя сам он потом признавал своё присутствие там, снимая обвинение с других, включая брата Петра.
Как в хорошем детективе, многие детали остаются неизвестны до самого конца. Но у нас не классический детектив, поэтому нельзя всего гарантировать. Некоторые вопросы могут остаться без ответа.
 
* * *
Ход протестного движения причудливо изменялся. Через пять дней после отказа воеводе Еремеев привез новый указ Гагарина о строительстве острога в Саянах у Большого порога. Это подлило масла в огонь. Казаки отказались выполнять это решение, обвинив Еремеева в измене их интересам.  На общем собрании прочитанный указ встретили возмущёнными криками.
Андрей Еремеев не бездействовал. Он «подал великому государю челобитную, в противности красноярских всяких чинов служилых людей, о строении крепости». Другие сторонники Зубова тоже не молчали, а подавали челобитные в его защиту. Был среди них и «Иван Григорьев сын Суриков».
 
Дмитрий Зубов надеялся переломить ход событий, собирая компромат на организаторов «отказа». Он поставил перед собой задачу во что бы то ни стало подвергнуть Илью смертельному наказанию за самоуправство и неповиновение. При Петре Первом принят Воинский Устав, отличавшийся особой жестокостью. Восставшим было чего бояться.
Они, видя неуступчивость коменданта, составили новое мирское челобитье, стали шире пересылаться с гарнизонами других острогов. Коменданту перестали подчиняться.
 Восставшие узнали, что Зубов отправил новое «доношение» с доносами верных ему служилых людей. Они решили направить в Тобольск к губернатору Гагарину своих челобитчиков: Илью Нашивошникова, Ерофея Ошарова и других. Как добровольно прибывших, их не содержали под арестом. Челобитчиков порознь допросят и скоро отпустят в Красноярск.

Прибывший в столицу Сибири Илья Нашивошников держался уверенно. Основные пункты обвинения – продажу пороха и свинца, а также воровство ясачной казны – отрицал:
«А как де он, Илья, … порохом и свинцом в ыноземцы для продажи никуда… не посылал… и того написали на него напрасно. А… в Удинской острог… посылан был…  сколко ясаку собрано и каким зверем, того сказать не упомнит. А собрав зборную казну, всю послал он в Красноярск».
Даже если позадничал Илья. Десять соболей туда, десять сюда – ясак сильно не убудет. Ещё соберут.

* * *
Во время первого пребывания Ильи в Тобольске и начавшегося следствии состоялась очная ставка Нашивошникова и Зубова.
Губернатор Матвей Гагарин молча выслушивает, как Зубов жалуется на строптивого Илью Нашивошникова:
 – По тому великого государя указу послал я из Красноярска для постановки новой крепости под Саянский камень в назначенное место этого дворянина Илью, дав ему всяких чинов служилых людей триста человек. Однакож построил он Илья рубленную крепость под Саянским камнем выше назначенного места на две версты, будто то место того удобнее, где назначил ты, Матвей Петрович.
Илья упорно возражает:
– А как послан был я для строения крепости под Саянским камнем по Енисею реке, в двух верстах построил я крепость выше означенного места. Иное место от неприятельских людей удобно. И другие служилые люди сказали, на означенном месте по чертежу строить неудобно.
Зубов продолжает настаивать на своём:
– То место явилось худо и неудобно, и построена та крепость в лесу и от приходу неприятеля необзориста.
Зубов решительно обвиняет Нашивошникова в бунтарстве и неповиновении губернаторским указам:
– Чертежа, который ему дан из Красноярска за подписанием руки твоей, не построил и твой указ уничтожил, а делал все по своей воли.
Долго они спорили. Каждый доказывал свою правоту.

Зашла речь о бунтарских действиях Ильи и его сторонников. Зубов рассказывает губернатору, что Илья и его брат Пётр призывали к бунту и неповиновению других казаков и служивых людей:
– Письмо по ево Ильину и брата ево Петра повелению писали в Абаканский острог ко всем служивым людям для призывания к мятежу.
Зубов говорит о принятии им мер собственной безопасности и жалуется о том губернатору:
– И я, видя их такую шатость, велел у малого города ворота затворить, опасаясь себе от них всякого дурна, кой применялся к прежнему их бунту, чтоб какова мне дурна не учинили.
Илья спасает брата Петра Сурикова, активного участника Первой красноярской шатости, помня о прошлом следствии и расправе:
– Я брата своего Петра и иных служилых людей ни к коему возмущению не собирал. В городе Красноярском у малого города и на площади красноярских градских и уездных жителей было немногое число. И брат мой Петр ни в коем бунтарстве не бывал.

Жаркий спор не принёс ясности в красноярских событиях. Требовался следственный процесс, чтобы в них разобраться, найти правых и виноватых.

* * *
Губернатор Гагарин велел енисейскому коменданту Беклемишеву возглавить следственную комиссию в Красноярске и «учинить розыск по несходству» враждующих сторон. Об этом был специальный указ, который подоспел на Ильин день. Праздновал ли в тот раз Илья именины – трудно сказать. Но настроение у него было не праздничное, и не напрасно.
  Беклемишев в течение месяца вел следствие, снял 37 допроса. В коллективном допросе служилые люди разъясняли, что нет условий для возведения крепости в Саянах. Говорили о полном отсутствии населения там. Намекали на ошибочность плана Гагарина и Петра Первого относительно включения верховий Енисея, в состав России.
Любопытно, что «служители богу» чётко разделились в противостоянии двух лагерей. Как и в Первой шатости, соборный поп стоял на стороне властей, а настоятель приходской церкви – на стороне восставших. Соборная церковь стояла в малом городе, ближе к власти, а приходская Покровская церковь – в гуще поселения казаков. Церковные служители всегда остро чувствуют конъюнктуру пространства и времени.
И за кого мог быть священнослужитель Покровской церкви Фёдор Ошаров, если его сын Григорий скоро станет зятем их соседа Ильи Нашивошникова?

* * *
Все материалы, а также челобитчиков Беклемешев отправил снова в Тобольск. Мирских выборных с Ильей Нашивошниковым везли под караулом по быстрому зимнему пути за казённый счёт. Сибирский тракт через Красноярск только начал обустраиваться. Зимняя дорога в Тобольск укладывалась, смотря по погоде, в один-два месяца.

В связи со скорым арестом губернатора Гагарина, обвинение бунтовщиков в государственной измене отпадёт. Отстранение от власти и казнь Гагарина за масштабное казнокрадство поставило все его распоряжения под сомнение. Это было на руку красноярцам.
Илья Нашивошников с другими челобитчиками в Тобольске подали «доношение» на коменданта Зубова, объявили на него «слово и дело». Они просили разрешения до начала расследования вернуться в Красноярск.
Ответа не последовало.

 Всего набралось почти 80 документов, связанных со следственным делом «О противностях Ильи Нашивошникова с товарищи». Для их описания нужна отдельная книга. Что характерно – большинство допрошенных юлят, врут, обвиняют и оправдываются, клевещут и каются. При этом почти все подтвердили правильность показаний Ильи. Якобы, сам комендант наказывал строить быстрее. О торговле порохом со свинцом и о том, что отпускал за мзду казаков-годовальщиков, все отговорились полным незнанием.

* * *
Клан Нашивошниковых-Суриковых не был един в событиях Второй шатости. Например, сын Григория Сурикова – Иван оставался сторонником властей. Пётр Суриков занимал не очень активную позицию. Да и сын Ильи – Иван Нашивошников, хотя и считается руководителем шатости вместе со своим отцом, гонениям власти не подвергался. Он, стал активным участником шатости на стороне отца не сразу. Хотя его роль в выборе мест под остроги была весьма существенна. Он, в отличие от своего попутчика по экспедиции в Саяны, Андрея Еремеева, занимал принципиальную позицию и не потворствовал властям.

Встретил как-то Илья Нашивошников племянника своего Ивана Сурикова – сына брата Ильи, Григория Сурикова.
– Здрав будь Иван! Давнешенько не довелося видеть тебя. Не чаял узреть в полном здравии, – обратился к нему Илья. – Сказывали, погибох ты в ратном бое с иноверцами.
– Егда с Красноярску на киргизов послан, тяжко ранен был да аки умершим лежал, – отвечал Иван. – Да в том бое ты знаменщиком был. Опосля уходу казаков с поля брани, сыскали меня киргизы, в полон взяли и врачевали там, и бог спас. Сменяли меня на князьёву бабу.
Удивился Илья этой истории, но не утерпел и спросил Ивана:
– Егда мир казачий восстал праведно, стоял ты при Зубове супротив казаков, чаявших острога за Саян-камнем не строить. Пошто супротивничал?
Помолчал Иван немного и ответил: 
– Опосля полона, хошь мнили измену, не спровадили меня в самы дальни остроги Анадырь и Охотск, да ажна в иной чин поверстали подъячим во сыны боярские. Не гоже мне иначе творить… – ответил, смутившись, Иван и ушёл прочь.
Илья подумал, что Ивана можно понять – жизненный выбор бывает не прост. Поставил себя на его место и не был уверен в своём выборе.
 
* * *
После ареста Нашивошников с Ошаровым выбрали правильную тактику – отрицать все обвинения в отношении ближнего острога и отказа строить новый. Признавать, что отказ от воеводства Зубову связан только с его лихоимством.
Ознакомившись с материалами следственного дела, новый губернатор Сибири принял решение назначить отставного поручика Дмитрия Щетнева комендантом в Красноярск.
 
В Тобольске Илья не только пользовался вынужденным отдыхом. Там оказался геодезист Петр Чичагов. Он по сведениям бывалых людей начинал составлять примерные карты Сибири – «картины». Подпись к этой карте гласила: «Сия картина делана по сказкам разных чинов людей…», в числе которых Чичаров называет «красноярского жителя дворянина Илью Нашивошникова».

Илья Нашивошников предпринимает попытку вернуться в Красноярск. Он понимает, что его могут еще долго удерживать в Тобольске, а ему хотелось присутствовать в городе при сдаче Зубовым дел новому коменданту.
Постараемся восстановить хронологию этой приключенческой истории. В ней смешались нудные бюрократические процедуры и криминальные события с неожиданным, как положено в настоящем детективе, концом.
 
Май 1721.   
Нашивошников и Ошаров убеждают губернаторскую власть в необходимости вернуться «в домы» в Красноярск. Секретарь губернской канцелярии Кузьма Баженов, вероятно, с подкупом выдаёт проездной «паспорт».

Август 1721.
Больше двух месяцев ушло для подготовки отъезда. Искали попутчиков, приобретали нужные товары, купили лодку-дощаник. Ждали большой осенней воды.
Красноярцы решили отбыть под чужими именами – «красноярского дворянина Ильи Михайловича Серюкова» со своим, якобы, работником (Ошаровым). Рассчитывали затеряться и не предъявлять опасный «проезжий паспорт».
Помня о прежних фамилиях Ильи, Ошаров смеялся над ним:
– Тебе, Илья, прозвание сменить, аки два перста обоссать. Иде два прозвания, там и три.
Тайно ночью миновали таможенную на дощанике с различными товарами. Этим совершили очередное преступление, которое скоро раскрылось.
  Дальше, не мешкая, в Красноярск.

Сентябрь-ноябрь 1721.
Водный путь от Тобольска до Енисея нам известен. Им и добрались до Красноярска.

Вдогонку беглецам был послан сержант «ундер-афицер» Семён Смолянинов, которого «велено: послать по красноярского дворянина Илью Серюкова с товарыщи, … и где их случится взять».
Время неуклонно двигалось к зиме…

* * *
  После скупой фактологии событий окажемся в славном городе Красноярске студёным декабрьским вечером. Завывала метель. Густыми гроздьями валил снег. За высокими заплотами в снежной пелене с трудом проглядывалось мерцание лучинным и свечным светом маленьких окошек. Погода была на редкость снегопадной с сугробным бездорожьем.
Не заходя в канцелярию по позднему времени, сержант Смолянинов долго искал дом беглеца Серюкова. Неожиданно для себя узнал, кто был подлинным беглецом и главарём красноярской шатости. Не без большого труда, усталый и замерзший, добрался до избы Ильи Нашивошникова. Заходить не стал и вызвал к себе хозяина.
– Ты есть беглый Нашивошников прозвался Серюковым, кой с Ошаровым вор? – спросил Смолянинов Илью и, не дождавшись ответа, продолжал. – По указу губернской канцелярии я посылан из Тоболеска, и дана инструкция, сих воров во Тоболеск возвратить. Велено взять тебяя да Ерофея Ошарова во стражу да спроводить в град Тоболеск, да дознавать об воровских твоих деяниях супротив таможенных и иных установлений.
Помолчал Илья, задумался: «Иголка меленькая, да больно колет». Наконец, ответил:
– Коль решили, стало быть, тому суждено и быть, – и добавил – Время к ночи ужо. С канцелярии все в домы ущедши. Тебе почивать на лавках в избе место будет. Ступай сержант покуда отдыхать. Баба стряпает, вечерять станем.  Да поутру сам-друг во двор комендантский двинемся.
Подумал ещё и сказал:
– Начать стану в путь сбираться. А покуда до двора Покровской церкви добреду к суседям Ошаровым. Оне Ерофея уведомят.
На том и порешили. Повёл Илья гостя в избу ужинать и спать. Запряг прямо, да поехал криво.
Постелили сержанту на лавках в гостевой горнице. Потолковали хозяин с гостем о том и сём. Уходя, Илья сказал:
– Почивай покойно, добрый человек. – А, выйдя за дверь, прошептал – Царствие небесное…

Как поступить с прибывшим за ними «посыльщиком», бывалые служилые люди знали. В таких местах жестокое правило: нет человека – нет проблемы.
Утром тело сержанта без документов нашли в общественном колодце у Покровской церкви. Кто он и как туда попал, установить не удалось. Дело быстро замяли за отсутствием состава преступления. Упал человек в колодец – с каждым может случиться.
  К службе в Покровской церкви в поминальном списке «за упокой» появилось имя «Семён», и кто-то зажёг большую свечу.

Ты, Илья, не шестикрылый Серафим. «Жжёшь сердца людей» не глаголом, а топишь неугодных в колодце. Иные лапти плетут, а концы хоронить не умеют. Ты не из таких.

* * *
С весны следующего года потянулась долгая история поиска виновных в новой красноярской шатости и сопричастных им.  Описывать все её бюрократические загогулины скучно, а читать станет ещё скучнее.
Показательно, что вернуть красноярцев – Илью Нашивошникова и Ошарова – земская тобольская контора хотела по своей линии. За проезд без таможенного досмотра вещей, тайно и под чужим именем. Весь пыл расследования обратился на поиск виновных в тобольском бюрократическом аппарате.
Хотя в надворном суде отнесли действия красноярских жителей во главе с Ильей Нашивошниковым, их «противность» коменданту Зубову, как бунт, о сути дела забыли. Видимо, оправдывали красноярцев преступной деятельностью губернатора Гагарина. В то петровское время во всех государевых ведомствах наряду с перманентным бардаком проходили реорганизации. Главным виновным сочли секретаря, выдавшего красноярцам незаконный паспорт.  Пострадал он от ведомственной неразберихи в поисках непричастных и наказании невиновных.

А кто бывает безгрешным? На этот риторический вопрос ответ не известен. Те же, кто «без греха», бросаться камнями не решаются – в себя попадёшь.   

Красноярцы не были наказаны за самовольства при возведении Саянского острога. Вновь, как и в Первую шатость, им удалось избежать репрессий за открытое неповиновение местной власти. Вместе с тем, они сорвали далеко идущие, но утопические планы властей.
Да и было ли то «китайское золото»? Или «сказки» о нём связаны с какими-то корыстными интересами казнённого губернатора Гагарина? Скоро сам царь начнёт в этом сомневаться: «…трудиться всеми мерами освидетельствовать по сказкам… Гагарина… о золоте еркетском, подлинно ль оное есть».
Неудачи с попытками закрепиться за Сянами и сомнения в существовании «китайского золота» повлияли на решение царя. Он отказался от активных действий в Южной Сибири и перешёл к мирным переговорам с Джунгарией и Цинским Китаем об установлении границ.

Забегая вперед лет на двести, отметим, что русские в Засаянье, в Урянхайском крае, настойчиво проявились только в 20 веке. Тогда Тува войдёт под протекторат царской России, а ещё через полвека в состав Российской Федерации. Навсегда ли – бог весть?
Лестно иль нет, дорогие читатели, что на ход российской истории и складывание границ «Великой России» оказали не пустяшное влияние прямые предки уже известного вам автора этого исторического романа? Не знаю…




;

Глава 15

о событиях в Красноярске с иностранным агентом


* * *

Иностранцев в России не бывало много. Мигранты из ещё худших стран и интуристы не в счёт. Не многие мудаки решались навсегда поселиться в России. Хотя, говорят, до сих пор изредка встречаются. Зато «иностранных агентов» из русских развелось, как собак нерезанных. Но это уже примета нашего интересного времени.
Обернёмся к нашей следующей теме – «приключениям иностранцев в России». Вспоминая славное советское и «лихое» постсоветское время, отметим одну особенность. В нашей стране долгое время процветало раболепие перед Западом. Как на бытовом уровне, так и на государственном. Знаю не мало тому примеров. Сейчас оно круто сменилось воспеванием исконно-посконных «скреп». Но лучше завидовать благополучному Западу и зависеть от него, чем идеализировать самые худшие образцы наших традиций.
Настоящие иностранцы в Сибири встречались не часто. Они скоро убеждались на себе в непреходящей истине – «что русскому здорово, то немцу смерть».
 
Наша история связана с появлением нового героя, незаурядного ученого-путешественника и исследователя Сибири – Даниила Готлиба Мессершмидта. Он, немец по происхождению, отдал всю свою творческую жизнь изучению Сибири. Приглашен Петром Первым в Петербург. По его заданию путешествовал в Сибири.
Был заключен контракт. Он должен ехать в Сибирь для занятий географией, натуральной историей, медициной, описанием сибирских народов, древностями и всего, всего примечательного. Собирал растения, сам набивал чучела. На каждом значительном месте определял высоту полюса, составлял карты. и т.д.
 В сибирских архивах удалось найти лишь одно беглое упоминание о нём: «…дохтур Мейстер Шмит, которому повелено искать корения и минеральных вещей».

В странствиях по Сибири Мессершмидт провел 7 лет. Результаты их описаны в 10 томах, но не были изданы и хранятся вместе с коллекциями в Академии наук.
Он был молодым, страстно преданным науке человеком, учёным, далёким от практической жизни. Имел независимый характер. Получал очень малое вознаграждение, но ехал в Сибирь из любви к науке. Обладал энциклопедическими знаниями и быстро обучался русскому языку.
Вернулся Мессершмидт из экспедиции нервным и больным, «претерпевая великие труды и поездки, лишился здравия своего от нетерпимых многократных болотных и протчих вод…»  Был он мягкий, но сумрачный и малообщительный. Считал унижением добиваться заслуженного вознаграждения.
После экспедиции Мессершмидт женился и жил в Санкт-Петербурге в бедности до самой смерти.

* * *
В состав экспедиции доктора Мессершмидта, кроме его помощника и квартирмейстера (оба пленных шведа), вошли: 16-летний юноша и повар. В Красноярске к ним примкнули два русских денщика – Петр и Михаил, отец и сын Суриковы, а также русский мальчик, купленный за 12 руб. Появился и швед-переводчик.
Мессершмидт посещал многие места и города Сибири и попутно делал разные любопытные замечания. Вот, что написал, будучи в Тобольске: «...жители этой страны так скрытны и скупы в отношении сообщения сведений и в особенности сведений о минералах, могильниках и тому подобных вещах, что без предложения им лакомств и подарков не легко узнать от них что-либо, стоящее внимания».

Путь Мессершмидта по Сибири в сторону Красноярска лежал южнее традиционного маршрута из Тобольска. Он проходил через Томск и Абаканск. В Томске подтвердился правильный выбор Красноярска, как центра для будущих исследований. Воевода Томска сообщил Мессершмидту о памятниках древности Красноярска, например, о высеченном из камня барашке, который был привезен из Абаканского острога.

О пребывании учёного доктора в Красноярске можно читать, как увлекательный роман. Нельзя обойтись без интересных цитат из его дневников.
По дороге в Красноярск Мессершмидт останавливался в Абаканском остроге. Имелась очень любопытная подробнейшая запись:
«Сегодня у воеводы продолжение праздника (именин), или похмельный день… День похмелья очень выгодный для него, потому что все гости, которые вчера напились допьяна, в этот день несут ему подарки…
Самые бедные дарят коменданту 10 копеек, а его жене 5 копеек и в придачу 1 или 2 мешка зерна, слугам по 1 копейке, служанкам тоже по 1 копейке… Каждая женщина дарит жене воеводы… также по 5 копеек или хорошо выделанный лён, яйца, масло и т. п… Богатые дарят не менее полрубля, но кто хочет показать свою щедрость, дарит один рубль. Приказчики из других мест дарят при входе пару соболей и еще пару, когда прощаются …хозяин в этот день получает 100 рублей, а может, и более. А чтобы ничего не упустить, они имеют обыкновение справлять свои именины два раза в год, зимой и летом…
Эти именины были для господина воеводы Дмитрия Кузьмича Шетнева не очень приятными, потому что… некий конный казак... в пьяном состоянии дал ему такую сильную оплеуху, что он упал. Но так как это произошло непреднамеренно, в городе был слух, что служилый помирился с воеводой подарком в 15 рублей».

Мессершмидт со своей экспедицией выехал из Абаканска в сторону Красноярска. По пути они видели проехавшего мимо бывшего коменданта Дмитрия Зубова. Тот был в сопровождении многочисленной свиты и даже не остановился.
Доктор в изумлении написал:
«…встретился комендант из Красноярска с весьма забавной помпезной свитой. Впереди скакали три казака на лошадях, средний из которых держал красно-белое, как на кораблях, знамя (Андреевский флаг). Далее следовали ехавшие верхом в три или четыре ряда 15 казаков на лошадях, после которых ехал господин комендант, за которым следовало большое количество других саней. Он спал, когда они проехали мимо нас».

Экспедиция прибыла в Красноярск. Новый комендант Шетнев ещё не вступил в полномочия. Шёл переходный период. Жена старого коменданта Зубова обеспечила Мессершмидта и его спутников квартирой и съестными припасами. Она распорядилась выполнять все его деловые просьбы.
При личном знакомстве Мессершмидт нашел, что она благовоспитанная и учтивая женщина. Она пригласила ему человека для зарисовки находящихся на рыночной площади города «каменных зверей» – овцы, медведя и пантеры, привезенных в Красноярск с берегов Тубы.

Прибывшего в Красноярск доктора жена Зубова определила на постой во двор Ильи Нашивошникова, вероятно, в наказание за конфликт с её мужем. Тот вернулся из Тобольска не без известных нам интересных приключений.
Память о прежней фамилии Ильи была жива в Красноярске. Мессершмидт в своих дневниках поначалу называет Илью с сыном –Суриковы, потом – Нашивошниковы-Суриковы и, наконец, – Нашивошниковы.

Новый комендант Щетнев пригласил ученого с его помощником на обед. Тот потом написал: «…мы обедали у коменданта и нас угощали и развлекали на русский манер». Подробностей о «русском манере» не сообщалось.
 Зубов пока оставался в Красноярске. Только в январе следующего года Щетнев смог выдать жалованье служилым и казакам, которое Зубов удерживал почти 5 лет.

* * *
Через полтора года Мессепшмидт будет покидать Красноярск. Он узнаёт об истинных «скромных» доходах коменданта Зубова и напишет в своём дневнике:
«После обеда слуга Петер (судя по всему, Пётр Суриков) доставил мне написанный список доходов, то есть уплаты за должности приказчиков старого красноярского воеводы Дмитрия Борисовича Зубова…»
Дальше идёт большой список острогов и укреплённых пунктов, где щедро одаривали воеводу:
«Итого в сумме от 14 приказчиков 950 рублей… Также все купцы, а это примерно 20 человек в год, платили ему за себя по 10 рублей…»
Интересен облик самого информатора:
«Он сильно боялся и дрожал так, что даже стоял, покрытый холодным потом на лбу, и просил ради бога сострадания, не выдавать его за эти сведения, потому что в противном случае его будут преследовать жестоко и без жалости…»
 К старости Пётр Суриков сильно изменился. Было ему больше 60-ти лет. Где прежняя удаль молодецкая?!
«… пришел мой портной… он рассказал мне, что Дмитрию Борисовичу Зубову, прежнему воеводе, он сделал свыше 400 меховых пальто и шуб из соболя, рыси, тигра, пантеры или ирбиса, лисицы, волка, белки и других, причем это была барщина, так как никогда не оплачивалась, кроме как пропитанием. Соболя, из которых шили шубы, были самыми отборными, лучшими из тех, которые собирались в ясак…
Что касается ценности этой пушнины… – около 8000 рублей. Могильное золото (из курганов под Красноярском) ювелиры оценивали чистой стоимостью свыше тысячи рублей, а, например, я по службе не мог получать даже самого малого…
Сын хозяина, Иван Нашивошников, также рассказал, что Д. Б. Зубов выплатил казакам денежное жалование только за первый год своего воеводства, а больше не платил».
Комендант Зубов, живя «на кормлении», получал сумасшедшие деньги по тем временам! Он был таким не единственным.

Почти год в городе жили сразу два коменданта, которые ходили друг к другу в гости, а также делали визиты к ученому доктору, который лечил их жен.

* * *
Вернемся к последовательному ходу событий.

С первых дней пребывания в Красноярске Мессепшмидт не сидел сложа руки, энергично занялся делами. Он пишет:
«Каменных зверей, что лежат на базаре, например, овца, медведь… хотелось бы иметь в своих квартирах…»
История с этими «зверями», которых отнесли к дому Нашивошникова, будет иметь продолжение.

Доктор узнал о недавней экспедиции в Саяны под руководством хозяйского сына Ивана Нашивошникова. Любопытный инцидент с Мессершмидтом и хозяйским сыном Иваном произошёл ещё до смены руководства в городе. Доктор вышел на двор и увидел играющих детей Ивана. В руке одного мальчика был странный предмет из сложенного бумажного листа. Он махал им и получались хлопающие звуки.
– О, Иван! Зер гутер юнге! – воскликнул Мессершмидт. – Что есть в его рука?
– Он учинил хлопушку, герр дохтур, – ответил Иван.
– Хлёпюшка? Вас ист дас? – удивился доктор. – Иде ты брал сии грамоты?
– Сыскал оные письма во старом молбище, идучи за Саян-камнем и ищучи прокормление.
– Хлёпюшки! О, майн гот!.. – только смог ответить ему Мессршмидт.
Оказалось, что часть листов, известных нам реликтовых «татарских писем», успела пойти мальчикам на хлопушки. Мессершмидт упросил хозяев уступить ему остальные и без особого труда, с разрешения тогдашнего красноярского воеводы, добыл их.

Вспоминая этот эпизод спустя более десятка лет, Иван Нашивошников расскажет приехавшим в Сибирь столичным учёным Герхарду Миллеру и Иоганну Гмелину.
– Когда прибыл в город Красноярск дохтур господин Мессершмидт и тех писем потребовал у меня и те письма объявил я Красноярскому воеводе господину Зубову и оной воевода те письма мне ж велел отнести к оному дохтуру и оной дохтур те письма у меня принял и в том и скаску дал за рукою.

Характерно отношение Ивана Нашивошникова к найденным им древностям. Чисто по-русски не придавал им значения и отдал на игрушки-хлопушки своим детям. Не сообщал о них местному начальству до инцидента с Мессершмидтом. Зато потребовал у последнего расписку в получении бумаг. Как это по-нашему – ерунда, но от греха подальше.

Всем ты хорош Иван! Умный, деловой и отважный, особенно в трудном походе за Саянский Камень. Самолюбив, небрежен в мелочах, но усерден в важных делах. То, что в меру хвастлив – не велика беда. Хоть твой род отделится от нашего рода Нашивошниковых, эти качества сохранятся в роду потомков Ильи.

Осторожный и деликатный немец, вероятно, узнал о «шатости» и злоключениях Ильи в связи с ней. Законопослушный иностранец опасался говорить об общении с бунтовщиком и в «Дорожном журнале» старался почти не упоминать о старшем хозяине. Но о грамотном «молодом хозяине Иване Ильиче Нашивошникове-Сурикове» говорил и общался с ним.
«Сегодня вернулся из Абаканского острога хозяйский сын Иван Суриков, где он переписывал солдат».
Иван становится секретарём и экспертом по географическим, политическим и другим вопросам. Он постоянно выполняет важные поручения Мессершмидта. Нашивошниковы были ценными информаторами для ученого.

Разворчалась как-то Иванова жена Агафья:
– Тебя, Ивашко, во дому не быват. А когда бысть, с немчурою якшаешься. Пособлять некому. Отче твой стар. Токмо лаять матерны горазд да бабам под сарафан лазить. Оная Наталья тож не девка. Брат твой Фёдор по младости к дому не тянется, по девкам шляется и хороводы водит. Дворовых пособить не допросишься. Почитай, весь двор с чадами на мне.
– Да, делов у меня, сама ведаешь, выше крыши, – отвечал Иван. – Часто доводится отлучаться в Абаканский острог и иные места по казачьим делам. Немчину много пособлять. Да в Еловке сенокосить надобно. А ежели отче к снохачеству потянется, я ево по-свойски отучу.
На этом их перебранка закончилась. Пошёл Иван сочинять очередную «промеморию» для Мессершмидта, а Агафья поспешила стряпать обед. Бабья доля, что рабья воля. Её дорога – от печи до порога.

* * *
Вскоре Мессершмидт через Ачинск отправляется в Саяны. В начале октября вернулся в Красноярск.
По приезду второй раз в Красноярск Мессершмидт сразу пытался остановиться у Нашивошниковых. Наивному иностранцу понравились и дом, и хозяева – ценные информаторы, Он возвращается на прежнюю квартиру:
«Я сам нашел свою прошлую квартиру у дворянина по имени Илья Нашивошников-Суриков, мне оставленную, которую я тут же с удовольствием занял...»
Это была преждевременная радость учёного доктора. На другой день его ждала неожиданность:
«Мой хозяин, Илья Нашивошников-Суриков, очень настойчиво просил не беспокоить его с моим расквартированием, так как он весной это бремя уже нес. Воевода также был на его стороне, один я не согласился».
Надеясь уладить возникшую жилищную проблему, Мессершмидт идёт во двор Ильи. Зовёт его из избы. Между ними завязывается неприятный разговор.
– Пошто, хер немчура, сыснова припёрся?! Нешто во граде иных местов нет?
– О, высокочтимый господин Илья! – в смятении от жёстких вопросов воскликнул доктор. – У тебя ист ошень благой изба. Дозволь в оной вдругорядь квартировать.
–- А на кой ляд мне сие, да кой с сего барыш? Харчей на твою ораву не напастися. Поди сыщи иную фатеру! – сказал Илья и добавил – Да хламину твою сбирай, да каменных зверёв со двора свози!
Мессершмидт не очень хорошо владел русским языком и не сразу понял.
– Моя твоя не понимай, господин Илья. Пошто в постое отказал?
– Коли «не понимай», разгадай загадку. Есть два стула. Един с пиками точёными, иной с удами дрочёными. На кой сам сядешь и на кой тёщу посадишь? Разумей, что верно, – ошарашил Илья Мессершмилта.
– Твому уму непостижимо, да я растолкую. Тёщу – на пики точёные, а тебя – на уды дрочёные в жопу. Вот и поди на уд! Сие весь мой сказ.
Сказал и захлопнул перед немцем дверь.

Расстроился Мессершмит, но делать нечего. Пришлось покинуть «гостеприимный» двор Нашивошниковых. На замечание Ильи про «каменных зверёв» по наивности своей или плохому знанию русского языка не обратил внимания.
По решительному протесту Ильи комендант Щетнев решил предоставить ученому другое подворье. На следующий день огорчённый, но не унывающий доктор записывает в своём дневнике:
«Воевода предложил мне сегодня по требованию моего хозяина, Ильи Нашивошникова, другую квартиру рядом с рынком. Так как новая квартира в целом была хорошая, я его тем самым наконец-то удовлетворил и переехал в тот же день.»

* * *
Начиналась вторая зимовка Мессершмидта в Красноярске. Он делает яркие и уникальные описания нравов и обычаев местных жителей. Как и многое другое, они остались практически неизвестными не только для простых читателей, но, вероятно, для многих историков и этнографов. Дневники экспедиции многие годы и столетия до недавнего времени не были полностью переведены на русский язык и до сих пор не изданы в России.

Мессершмидт писал об особенностях сбора ясака у местных племён:
«Сегодня у татар наконец был взят ясак… Сколько они сдадут соболей, столько же он получат буханок хлеба из пшеничной или ржаной муки и столько же кружек водки.
Все они остаются до вечера, и тем, кто правильно рассчитался, за ужином подают столько пива, сколько они могут выпить. При этом все время на посту стоят казаки, чтобы предостеречь драку, к которой очень склонны татары».

Пребывание в Красноярске подходило к концу, но доктор планировал продолжить свои исследования в Сибири. Он подаёт «доношение» коменданту через «писаря Ивана» о необходимых вещах для дальнейшей экспедиции.
«Я велел сегодня придти ко мне писарю Ивану Ильичу Нашивошникову-Сурикову и подготовить доношение или промеморию, как это русские... называют, касающееся подготовки моего путешествия...Это доношение я передал… воеводе, на что он дал ответ: бумаги нет, порох и свинец мне не нужны, так как я не должен бояться врагов».
Видны бюрократические преграды, с которыми по сию пору приходится сталкиваться при любом соприкосновении с властями любого уровня. Всему, что не касается собственной выгоды, чиновники дают отказ, якобы экономя государственные средства. Зато, если возможен корыстный интерес – как теперь называется «откат» – любому начинанию, даже ненужному, даётся зелёный свет.

В мае Мессершмидт окончательно покидает Красноярск для дальнейшего путешествия. Однако в дороге вспоминает об одном недоразумении, которое почему-то не смог уладить самолично. Он пишет коменданту Шетневу:
«Також благоволите… чтоб тех каменных баранов… на постоялом моем дворе Ильи Нашивошникова, свести на старые урочища, или положить в сохранение в малом городе в артилерной анбар; а ныне мне по ведомости что оные каменные бараны лежат среди улицы на перекрестке у Покровской церкви…»
Мессершмидт напоминает о «трех каменных зверях», свезенных на двор Нашивошникова с рыночной площади еще в первую зиму своего приезда в Красноярск. После отъезда экспедиции из Красноярска Нашивошниковы выставили со двора этих языческих зверей. Об этом случайно узнал Мессершмидт, встретив на своем пути кого-то из красноярцев.
Поступок Нашивошниковых понятен, зная их отношение к историческим реликвиям. Вспомним про хлопушки и недовольство Ильи учёным постояльцем с его находками. Мессершмидт просит спасти и сохранить для потомков этих «баранов».

Нельзя сказать, что наши главные герои всегда были бескорыстными благо творящими. Часто они оставались по-сибирски – себялюбцами, эгоистами и беспечными невеждами. Илья выдворил Мессершмидта из своего дома, выкинул со двора ценные исторические находки. Иван отдал древние рукописи детям на хлопушки.
Мессершмидт, долгое время живя в доме Ильи Нашившникова и часто общаясь с красноярскими властями, сталкивался с удивлявшими его качествами «загадочной русской души». Но, поглощённый научными странствиями и исследованиями, старался многого не замечать. Очень редко с деликатностью упоминал об этом в своих дневниковых записях.
 
У Ильи настоящий сибирский характер, грубый, горделивый, по-своему справедливый. Когда нужно – изворотлив и с хитрецой. Не чужд карьеризму. Свой интерес всегда блюл. Мог согрешить для своего блага, не гнушался и «кровь пустить». Бог простит и правильно рассудит. Сибирь и не такие грехи прощала.

;
Глава 16

про последний сон Ильи Михайловича с продолжением


* * *

Всё хорошее и всё плохое когда-нибудь кончается. Потом снова начинается и кончается. Иногда не начинается вовсе. Это жизнь.
Старшее поколение Нашивошниковых уходило «в мир иной». К 1745 году не станет Ильи Нашивошникова. К тому времени один за другим умерли старшие братья – Пётр, Иван и Григорий Суриковы.

Пока Илья жив. Но годы дают о себе знать. Старость – не радость. Задор берёт, да мочи нет. В последние годы жизнь убегала всё быстрее, почти не делая остановок, чтобы постоять и обернуться или хотя бы перевести дух. Может быть, сам Илья спешил, плохо понимая зачем.
Когда Илье перевалило за 70, стал он плохо спать. Проснётся среди ночи и со словами «грехи мои тяжкие» бродит по спящей избе. Холодно стариковским костям в остывшем к ночи доме. Накинет тулуп, выйдет на двор, помочится из увядшего конца, выпьет ковш студёной воды или крепкой браги, сядет и долго смотрит на звёздное небо. Случалось, что до первых петухов просидит на крыльце или будет лежать без сна на своей лавке.
Характер стал хуже, чем прежде. Жену чаще поколачивал, детей и внуков перестал замечать. Уйдёт в себя и доброго слова не услышишь. Даже к снохам не приставал. Бабы в вотчине, в деревне Нашивошникова – она же Еловка, куда он изредка наведывался, видя такие перемены, тайком над ним посмеивались:
– Чавой-то хозяин вовсе худ стал. Ежели петух кур не топчет, своих да чужих, в курятнике черти по ево душу тризну справят.
 
Вопреки перезревшим годам, Илья оставался справным хозяином. За несколько последних дней очень устал. Ездил в вотчину. Ругался с нерадивым управляющим. Урожай с посевов не убран, хотя зарядили осенние дожди. Работники погрязли в запое. Амбары с зерном и сеновалы протекают.
Два дня пытался Илья навести хоть какой порядок, но почти безрезультатно. Рассчитал управляющего и многих работников, нанял новых. В полном расстройстве под вечер вернулся в Красноярск.  После ужина накопившаяся усталость валила с ног. Ушёл в горницу и завалился спать.

* * *
Почти сразу окунулся в странное состояние. Всё тело погрузилось в сон, а мозг не спал. Липучие мысли продолжали суетиться в голове. Не давали покоя, вожделенного расслабления и отдыха. Заботы прошедших дней перемешались с давно минувшем.
По слюдяному оконцу хлестал редкий, даже в это время года, проливной дождь. Почти летний ливень.
Вместо привычных сновидений в неспящем сознании полная сумятица. Время и пространство повернулись вспять. Где вчера, где сегодня, где верх, где низ – всё смешалось и, кувыркаясь, перепуталось.

Во сне, как нынче наяву – осень. На деревьях кое-где ещё пожухлые листья. Нескончаемый дождь насквозь промочил опавшую листву. Сапоги утопают в ней и вязнут в осенней грязи. Каждый шаг даётся с трудом.
 Но кто это и что это движется? Черты встречного лица прояснились из завесы дождя. Навстречу Илье также тяжело бредёт доктор Мессершмидт. Он выглядит старше своих лет, усталый и совсем грустный.
– Пошто, герр Мейстер Шмит, бродишь в такой непогодь? Поди в избу, обсушись да согрейся, – раздался знакомый Илье свой голос. – Ведомо мне, вертался ты с дальних походов. Становись сызнова ко мне на постой. Слыхал, шибко тебе пригоже в моём подворье.
– Премного благодарствую почтенный господин Илья, – отвечает доктор. – Однакож герр комендант посулил мне иного владателя. Пришедши, герр Илья, прощеваться с тобою. Майн Гот, помятуя добро твое, воздаст всякие блага.
– Коли так, не серчай на меня, ежели коим словом ли делом обид учинил. Дай бог тебе також всех благ! – сказал голос Ильи и прибавил, – Да дивных зверёв твоих каменных повелел я в артилерный анбар свести. В оном сохраннее станет быть.
На том поклонились друг другу и разошлись в разные стороны.
*
Очнулся на миг Илья ото сна, но тот продолжал крепко держать в объятьях.
– Подымайся, служивый, покуда солнце в жопу не взошло! – глухо сквозь сон снова услышал Илья свой голос. – Полно тебе почивать на лавках во сладких грёзах, аки красна девка! Харчевайся по скорому, чем бог послал да баба сбирала. В путь пора. Сани во двору собраны. Такоже маленько товару в Тоболеск при мне будет.
Простился Илья с женой и детьми. Пошёл к саням.
Быстро поднялся сержант Смолянинов, которого за Ильёй присылали. На крыльцо по малой нужде сбегал, похватал кой-чего со стола и поспешил догонять Илью.
Морозное солнце выползало над избами. По деревьям и крышам сараев искрился свежий выпавший снег. Громко хрустел под ногами.
– Вот и славно сие! – снова, на сей раз звонче, прозвучал голос Ильи. – До канцелярии шибко домчим, прихватим Ошарова с евойным скарбом, да по морозцу, да с богом в дальний путь до Тоболеска двинемся.
И помчались они сквозь метели, как давнишние приятели.
*
Во сне перемена. Ранняя весна. В широком половодье разлились реки. Чудится Илье, что плывёт он размашистыми сажёнками по речке Еловка среди невысоких холмов с кроваво-красными обнажениями. Всё знакомо Илье, но немного иное, словно в розовом и липком, как поминальный кисель, тумане. Плывёт по границе двух сред – ноги скользят по донному льду, а большая часть тела с головой, как говно в проруби, не тонет в ледяной воде. Вода тоже красноватая и тоже липкая с тухловатым запахом.
Долго длится неустойчивое равновесие. То захлестнёт и погрузит его в мутную коричневую воду, то всплывёт посиневшим телом на поверхность. Станет жадно вдыхать кисельный туман, но тот делается совсем густым и не хочет проникать внутрь. Илья широко открывал рот, пытаясь заглотнуть туман, но помогало плохо.
Наконец, чуть вдохнув кисельно-розового тумана, увидел близкий берег. По нему рысью, переходящей на шаг, движется всадница. Узнал Илья свою молодую жену. Всплыла в старческой памяти первая встреча с ней. Захлестнули Илью не студёные волны, а жаркие, самые нежные чувства. Хотел громко и страстно признаться в вечной любви, но ласковые слова твёрдым комом застряли в самом нутре прозябшего организма. 
– Наданка, пошто в избе не сидится? – смог произнести хриплым и еле слышным голосом. – Скачи люба моя, не мешкая, на подворье да чад корми, да во дворе порядок блюди!
– Опостылел ты мне старый грозный муж! – отвечает молодым голосом жена Наталья. –  Сыщу иного добра молодца, новых чад нарожаю. В любви да ласке поживать станем. А ты плыви себе дале, покуда сил будет да не захлестнёт вовсе и не угрузит грехами тяжкими.

Молотом по наковальне загремел первый весенний гром. И снова вязкая тишина – ни звука вокруг.
*
Очнулся Илья. Лоб покрылся холодной испариной. Тихо и темно в избе. Даже шума дождя не слышно. Мёртвая тишина и чёрный мрак. Лишь вечный, как мир, сверчок стрекочет за печью.
Все было и будет, как следует. Ни к чему искать иного начала в неотвратимом конце.
Илья стал отчётливо ощущать разные части тела. Лёжа на левом боку, испытывал тяжесть и скованность во всех членах. С трудом повернулся на другой бок, лицом к стене. Но известно всем, что, если хворый да старый на бок к стене ложится – скоро умрет.
Глухая ночь. В курятнике истошно закричал петух. Ой, не к добру!

Новые страшные видения замелькали в крепко сомкнутых глазах. Воинственные киргизы и рогатые черти пляшут вокруг, водят хороводы. Кто-то обхватил его цепкими волосатыми руками в крепкие объятья. Железные руки сжали всё тело. Не вдохнуть, не выдохнуть.
Боль и ужас! Снова боль и снова ужас! Нестерпимо! Своими чувствами он с болью ощущал все свои ощущения. Близость чего-то иного, страшного, но, кажется, желанного.

«Довольно! Хватит!» – услышал себя Илья в быстро угасавшем сознании. И отдал незваному, но желанному богу душу свою, полную грехов, а редкими местами – невинную.
* * *
…Тесно стало со всех сторон, как в не по размеру гробу. Стены, пол, потолок сдавили тело. Бросился Илья прочь из дома. Бежал долго, но почти на том же месте.
Когда дом покидал, была глухая ночь. И теперь, поди, до рассвета не скоро. А в курятнике снова кричал петух.
Спотыкаясь и матерясь, бежал по дну очень глубокой канавы. На дне канавы скопилась грязная жижа от недавнего дождя. В ней утопали и вязли сапоги. Каждый шаг давался с большими усилиями.
Ни зги не видно. Только далеко вверху на иссиня чёрном небе, какого сроду не видел, мерцали звёзды или икры от разворошённого где-то огня. От звёзд света нет. Темно и душно, как в сыром погребе. Пахнет мышами и квашенной капустой. Далеко впереди угадывалась то ли светлая дыра из чёрной норы-канавы, то ли желанный луч света в тёмном царстве.
 
Тут бы самое время снова проснуться Илье, но кто-то или что-то держит крепкими руками. С трудом, продолжая материться, выбрался из глубокой канавы на день божий или чей ещё. Ослепило от небывало яркого света.
Поодаль не Наталья скачет, а голые девки бегут – не сосчитать. Впереди сержант Смолянинов, посиневший от колодезной воды. И машет какой-то бумагой. Понял Илья, что с губернаторским указом. Рядом с ним семенит цыплячьими шагами доктор-немец. На немой вопрос Ильи отвечает:
– Мне още не срок. Я рекогносцировку свершаю по великому повелению Петра Первага.
– Прежде сядешь, прежде вылезешь… – начал, было, Илья, но решил, что немец и так здесь ненадолго. Про себя он этого сказать не мог. Похоже, что навсегда.

Ноги заплетаются, словно чугуном налитые. Долго ли бредёт? Хрен знает. Кажется, только улёгся спать, а уже день яркий, и народу вокруг понабежало.
Наконец, отстали его знакомые и девки с ними.
*
Солнца нет, но ослепительно ярко. Свет льётся отовсюду, даже из-под ног. Тот свет был прекрасен яркой и загадочной красотой. Под ногами и вокруг – ни травы, ни другой зелени. Словно плотный белый туман облепил сапоги. Лето или зима? Снег или тополиный пух?

Рядом с большими воротами, как во дворе Ильи, стоит Апостол Пётр и брякает ключами. С ликом брата его – Петра Сурикова и с такой же седой бородой. В стороне – другой мужик. Называли его Павлом. Мужиков по имени Павел наш Илья по жизни не встречал, и лицо было незнакомое, чужое да очень суровое. Стоит, вроде как не при деле, на меч опирается. Не иначе – ворота охраняет, чтобы без очереди не лезли.
Громадная очередь – чуть поодаль. Конца не видно. Кое-кто с младенцами на руках.
– Чего чаете мужики да бабы? Пошто череда сия? Что дают?
– Аки чего чаем? Страшного суда. Пождём-с. Поспешать не станем.

Суда? Вспомнил Илья свои мытарства на тобольском следствии. Подкрался к Петру и шепчет:
– Пусти братуха. Мне недосуг в череде суда ждать. До дому вертаться надобно. Ты пошто молчишь?
– Нет! Начальством пущать не велено да балаболить с кем попади, – и тихо добавил, – Божий черед, Илья, всему голова!
– Още братаном был! Каин зловредный! Выслужился почишто в начальство, да о ближних запамятовал. Тож мне праведник! Тфу, прости господи!
Тут Павел подбежал, мечом замахал. Илью отгоняет. Пришлось идти к ожидающим. Прогнал какую-то бабу и втиснулся поближе к передку очереди. На ворчания: «Мы в череде первыми стояли, а кои сзади нас, норовят влезть» – не ответил, лишь показал кулак. Теперь только ждать Страшного суда. Его не избежать и в колодец никого не бросишь. Разве что Павла, но он при мече и колодцев не видать.
*
Много ли, мало ли прошло времени – у Ильи про времяисчисление понятия не стало. Ударил гром среди ясного неба. Не иначе, как перст божий, команда апостолам.  Начались шевеления и шум в очереди. Затолкались, заворчали на тех, кто без очереди пытается влезть: «Пущать токмо баб с чадами, да коих на сносях, да увечных Куликовского и иных сражений! Да велить грамоты о сем казать!»
 
Понял Илья причину всеобщего оживления: приближался Павел. Стал передних спрашивать о прошлой жизни. Некоторых посылал направо к брату Ильи, большинство – налево, где по слухам был ад. Немногих счастливчиков направлял к Петру. Тот, звеня ключами, отворял ворота в рай. Ласково встречал прошедших строгую проверку: «Добро пожаловать божьи люди! Скатертью дорожка в райские кущи!» За воротами дивный ковёр постелен, уходящий в светлое будущее благочестивого человечества.
Про левую обитель, то бишь ад, вспоминал Илья, как сказывали бывалые люди: в аду, как в чёрта заду, токмо много жарче. И о рае много наслышан был. Там и девки смазливые полуголые, и ангелы крылатые, которые разные сорта винограда выращивают – селекционерами звать. Самогона и браги вдоволь. Но специальные ангелы следят, чтобы общедоступными девками и хмельным не злоупотребляли – только в божью меру.
Нужно добавить то, что Илье неизвестно было. Яблони все вырубили и больше не выращивали после пикантной истории с Адамом и Евой. Змей отловили и посадили в изолированный террариум – только для познавательных экскурсий.

Дошла очередь до Ильи. Подойдя к нему, нахмурился Павел.
– Ты, раб божий, меня в раздумья ввергаешь. На беглый взор, человече ты не худой. Бабу лупил – грех не велик, с кажным бывает. Жадный до чужого добра и хапужничал – почитай, малый грех. В преклонные лета девок портил – не грех вовсе, а доблесть. Однако, безвинную душу сгубил – сие не зело добре…
  «Откель проведал? Не иначе – Петруха наболтал», – подумал Илья.
– …Вот и сумление – на кою сторону тебя послать?
Вспомнил Илья, как немца на уд посылал, и перекрестился, на всякий случай. Призадумался Павел, потёр облысевший затылок и продолжил:
– А ведаешь ли чаво про шаль антихристову чудовреднею, коя таится да про кою тёзка твой Илья пророк наш, кой в воду ссыт и студит ея, сказывает: в твоём роду явиться должна. Ответствуй, как на духу!
– Упаси бог! Слышать не слыхивал и ведать не ведаю. Истинный крест!
– Лады. Поверую и сочту за правдивость твою. Однако, добрых дел за тобою – с гулькин хер. По твоим грехам райское блаженство не светит, а вечные муки – зело сурово.  Посему повелеваю: поди ты в новое заведение. Давеча у нас на зарубежный манер, по перенятию опыта да в порядке эксперимента учинили.  Чистилищем звать.

Павел дальше пошёл. Пётр помахал Илье рукой и крикнул вслед:
– Исправишься – ко мне направят. На райскую волю с чистой совестью. Посодействую по сродственному.
  Побрёл Илья в соответствующую сторону под зорким и бдительным приглядом ангельской охраны с шуршанием потрёпанных веками крыльев.

* * *
Что с духом Ильи дальше стало, одному богу известно. Достоверных сведений об этом мало, а присочинять к тому, что было правдиво рассказано – охоты не стало.;
Глава 17

самая последняя


* * *

Как же складывалась дальнейшая судьба членов красноярской семьи Нашивошниковых? Постараемся вкратце осветить и этот вопрос.

Илья Нашивошников через дочь Прасковью был породнён с местным духовенством. Выдал её за священника Покровской церкви Григория Ошарова. Церковь стояла по соседству с домом Нашивошниковых, и молодые супруги были знакомы с детства.    
В середине 18 столетия красноярский род Нашивошников славился своими представителями.
В историческом документе «Сведения о Красноярске и его жителях по анкетам Герхарда Миллера и Василия Татищева» написано, что на вопрос Татищева – «Какие реки, озера и протчие знатные места, как велики и с которыми сообщаютца, в которых местах?» – получен ответ: «По справке… красноярских сына боярского Ивана Нашивошникова и Федора Нашивошникова… р. Енисей начинается из-за границы от Калмыцкой и Мунгальской землицы от разных рек и озер и течет мимо города Красноярска, Енисейска, Мангазеи и впадает в Окиан-море…».
Иван и Фёдор Нашивошниковы были детьми Ильи Нашивошникова.

В воспоминаниях одного из потомков Нашивошниковых сказано про прадеда Фёдора Ильича Нашивошникова. Он был «в седой большой бороде и парике и в старинном, петровского еще времени серого сукна сюртуке…».
Сын Ильи – Фёдор прожил не слишком долгую, но очень содержательную жизнь. Одно время был комиссаром Саянского острога, построенного его отцом. Помимо многих свидетельств о его деятельности там, имеется документ о передаче острогу большого количества икон и церковной утвари: «В Саянском остроге была и часовня, а в ней святых образов… от бывшаго тогда в Абаканском и Саянском острогах комиссара красноярскага сына боярскаго Федора Нашивошникова и приняты».
Известно, что Фёдор Нашивошников закупал хлеб «для нужд Алтайских среброплавильных заводов». Подобной деятельностью занимался давно. Во время пребывания в Красноярске знаменитого мореплавателя Витуса Беринга «…сын боярский Федор Нашивошников закупал хлеб у разных чинов людей в городской округе и вниз по Енисею...»

* * *
Был Фёдор крупным красноярским сановником, наместником большого села Емельяново, вблизи родового поместья на Еловке. В то время готовилась поездка делегации в Москву к царскому двору со щедрыми дарами, с мягкой рухлядью. Возглавил её комиссар Фёдор Ильич Нашивошников.
Фёдор Нашивошников, отправляясь в дальний путь, беспокоился, чтобы царица не судила о его делах слишком строго. По старой, доброй традиции приготовил богатые дары щедрой красноярской землицы: ценные меха, мед, кедровые орехи и, бог знает, что еще. Подарки были настолько богатые, что императрица Елизавета Петровна очень радушно приняла сибирского посланника. Правление её отмечалось мягкостью, гуманностью и тягой к просвещению. Была она добродушной и большой любительницей светских удовольствий.

Вошёл в покои царские обер-гофмаршал граф Андрей Шувалов. Спрашивает:
– Коим образом сибирскава гостя возрадовать? Зело щедры дары тебе матушка. Мягкой рухляди многим числом да красы великой.
Отвечает ему Елизавета Петровна:
– Сие дивно. Давеча была я в Казённой палате – чем бы на завтрева приукраситься. Велико множество пылится само разнова. Узрела в палате шаль диковинну, досель мне неведомую. Возлежит средь мехов редкостных. А шаль не в моём фасоне, на балы не гожа. Нет в оной красы и изящества, да щёлка, кажись, китайского. Нынче со Франции щёлк куда краше. Не худо подарить шаль сибирцу да вин заморских в добавок. В Сибири оные, чай, не водятся. 
– Ведомо, матушка, шаль сия аж от Иоанна Четвёртого хранится. Сказывали, царь Иоанн шибко сберегал оную. Пошто – никто не ведает, догадки да молва токмо. Батюшка твой Пётр Алексеич сказывали, да ему его батюшка Алексей Михахалыч сказывали де силу чудотворную оная шаль во себе хранит и зело пользительна для дел государевых. Батюшка Петр Алексеич знавал многия премудрости, да унёс за собою в могилу. Царствие ему небесное!
– Коли от Иоанна Грозного, добра от сей шали не жди. Батюшка, упокой Господь его душу, зело велик был мастер сказки во детстве мне сказывать. Не шибко батюшке шаль пособила. Да к нарядам не гожа. Отдай гостю сибирскому от меня во дарение. Авось, худа от оной не станет, а почёт да благость от царёва дара имать будет да к нарядам сибирским сладится.
На том и порешили.

Вернулся Фёдор Нашивошников домой и строго наказал жене:
– Храни, Евдокия, царёв дар. На Пасху да иные празднества не одёвай. Токмо ежели в особливом случае да шибко бережливо.
Трудно было с уверенностью сказать, была ли шаль чудотворная (но мы-то знаем, что была) или всё это выдумки. Но очень красивая шаль, ярко-бордового цвета с лиловыми цветами.  Царский подарок бережно хранился во многих поколениях Нашивошниковых, пока род по мужской линии не оборвался. Передалась шаль по женской линии и оказалась в другом красноярском роду.

* * *
После Фёдора наша линия рода Нашивошниковых тянулась до конца 19 века. В ней были купцы, а потом мещане города Красноярска. Вот её представители: Иван Фёдорович – Василий Иванович – Иван Васильевич – Иван Иванович.
У Ивана Ивановича Нашивочникова сыновей не было. Шаль перешла к старшей дочери Алевтине, которая вышла замуж за Ивана Евлампиевича Овсянникова.

Непримечателен большими деяниями род Овсянниковых. Появился он в Красноярске с самого основания острога. С конца 16 века городовых казаков и стрельцов направляли на службу в Сибирь из разных городов севера Руси, в том числе из Великого Устюга. Один из атаманов, пришедших с основателем Красноярска – Дубенским, был из Великого Устюга. Он и привёл с собой Ивана Овсяника. От него пошёл красноярский род Овсянниковых, известный по переписям многими представителями. Но установить их родственные связи до середины 19 века почти невозможно.

В голодное время Гражданской войны в Сибири наследница шали – Овсянникова Юлия Ивановна – разрезала её на восемь частей и сменяла на хлеб для своих шестерых детей в деревне Клюквино, рядом с Красноярском.

Светлое будущее приближалось с неотвратимостью. Начались в России великие беды. Не кончаются поныне и продолжатся впредь.
Политические ссылки, включая добровольно-принудительные, всегда были и длятся по сей день, только уже не в Сибирь, а в более цивилизованные места.


;

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

* * *

Пора бы и честь знать – закруглять нашу повесть разновременных лет.
Надо бы всё вышесказанное совокупить и отрезюмировать. Но не хочется писать Послесловия. Умный и так всё поймёт. А для прочих, коих в России и мире несть числа – слова тратить жалко. Ограничимся сухой статистикой о пришедшей в Россию череде бед.

Историческая справка о числе погибших россиян за предыдущие сто с небольшим лет:

1. Гражданская война (1917–1922).
Оценки жертв гражданской войны варьируются, но примерно 9–10 миллионов человек погибло (в том числе от боевых действий, эпидемий и голода).

2. Репрессии в 1920-е годы (Красный террор).
После Октябрьской революции были массовые репрессии, в том числе расстрелы и аресты противников большевиков. Точные данные трудно установить, но по некоторым оценкам, погибло до 100 000 человек.

3. Голод 1921–1922 годов.
В результате массового голода в Поволжье погибло от 5 до 7 миллионов человек.

4. Коллективизация (1929–1933).
В ходе насильственной коллективизации и раскулачивания в 1930-х годах, включая голод 1933 года, погибло от 6 до 8 миллионов человек (прежде всего в Украине, Казахстане, Поволжье).

5. Большой террор (1937–1938).
За период сталинского "большого террора", согласно различным источникам, было расстреляно более 700 000 человек. Еще сотни тысяч были отправлены в лагеря, многие из которых погибли там.

6. Великая Отечественная война (1941–1945).
Советский Союз понес огромные потери в Великой Отечественной войне, погибло около 27 миллионов человек (как военнослужащих, так и гражданского населения, включая жертвы на оккупированных территориях).

7. После Сталина (1953–1991).
В 1950-60-е годы продолжались репрессии в меньших масштабах. Точные данные не так легко собрать, но по самым консервативным оценкам, за годы правления Сталина и его преемников погибло от 1 до 2 миллионов человек в лагерях, ссылке, политических чистках и через другие формы насилия.

8. Афганская война (1979–1989).
Погибли более 15000 советских военных.

9. Первая чеченская война (1994–1996).
По официальным данным 4103 убитых (не считая погибших чеченцев).

10. Вторая чеченская кампания (1999–2009).
Потери российских силовых ведомств оцениваются как минимум в 6000 человек (без чеченцев).

11. Война в Украине (2022 – …).
Погибших на середину 2026 года – около 1 миллиона россиян.

По различным оценкам, с 1917 года погибло до 60 миллионов россиян из-за войн, репрессий, голода и других причин (без учёта нескольких «интернациональных» мероприятий за рубежом). Это почти половина всего населения нынешней России – с детьми, женщинами, стариками.
Сколько погибло в войнах с других сторон – никто не считал.

* * *
Таинственная карма после многих веков сомнений и шатаний окончательно настигла Россию.
«Люблю Россию я, но странною любовью…».  Любовь, она, конечно, зла. Но от вонючего козла лучше держаться подальше.

Когда пишутся эти строки, идёт самая позорная для России война. Бесславно заканчивается величие самой России. От её величия до ничтожности и развала – рукой подать.
;
ОГЛАВЛЕНИЕ:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Как могло быть или не быть на самом деле. ……………………………… 2

Глава 1
в которой атаман-разбойник Ермак услышит от татарского мурзы много любопытного о себе самом ………………………………………………… 3

Глава 2
в которой татарский мурза правдиво рассказывает о своих приключениях в Сибири ………………………………………………………………………. 15

Глава 3
из которой мы узнаем о некоторых событиях и многих чудесах, происходивших с Ермаком в Сибири ……………………………………… 30

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Кое-что из этого было ………………………………………………………. 43

Глава 4
где мы перенесёмся в другой период истории и встретимся с новыми героями
………………………………………………………………………………… 44

Глава 5
из которой узнаем, как Михаила Нашивошника везут в сибирскую ссылку
………………………………………………………………………………… 54

Глава 6
в которой описаны события в месте «не столь отдалённом» ……………. 70

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Многое из этого было ………………………………………………………. 82

Глава 7
в которой мы приблизимся к месту, где солнце встаёт …………………... 83

Глава 8
о фантастической одиссеи Ивашки Сури по новым восточным окраинам Руси
………………………………………………………………………………… 97

Глава 9
о продолжении одиссеи Сури на самом дальнем востоке ……………….. 111

Глава 10
про то, как складывалась личная жизнь наших героев в Якутске, Тобольске и Красноярске …………………………………………………………………. 118

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Пости всё это было ………………………………………………………….. 128

Глава 11
где говорится, почему «краснояры сердцем яры» ………………………… 129

Глава 12
про «алчущих Беловодья» …………………………………………………... 139

Глава 13
о перипетиях Ильи Нащивошникова-Сурикова и об удивительной экспедиции за камень Саянский ………………………………………………………….. 155

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Это всё было …………………………………………………………………. 167

Глава 14
о событиях, которые можно назвать «Ильин день» ………………………. 168

Глава 15
о событиях в Красноярске с иностранным агентом ………………………. 180

Глава 16
про последний сон Ильи Михайловича с продолжением ………………… 189

Глава 17
самая последняя ……………………………………………………………… 196

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ …………………………………………………. 199


Филадельфия - 2026