Как я познакомился с моей будущей женой

            

             Как я познакомился с моей будущей женой




Я учился в аспирантуре.

Для семейных и аспирантов был выделен корпус № 1 — один из трёх корпусов студенческого общежития. В то время в институте училось немало аспирантов из Алжира. Одним из них был мой сокурсник по институту, который тоже поступил в аспирантуру, — Нуну.

Все алжирцы были франкофонами и говорили между собой на какой-то причудливой смеси языков. Даже если ты совершенно не понимал слов, эта особая музыка речи сразу бросалась в глаза.

И вот однажды Нуну сказал мне:
— А у нас в общежитии живёт француженка.

В институте хватало иностранных студентов, но в основном из стран соцлагеря: болгары, немцы из ГДР, румыны, чехословаки, венгры и даже кубинцы. Были ребята и из развивающихся африканских стран — Нигерии и других. Но вот чтобы из Франции — это казалось почти визитом с Луны.

Зимой мы стояли с Нуну внизу, у входа в общежитие, и он вдруг указал мне на приближающуюся девушку:
— Вот она. Француженка.

На ней был спортивный костюм, вязаная шапочка, а на плече — лыжи. Войдя в вестибюль, она поздоровалась с Нуну по-французски и шагнула в лифт. И хотя передо мной была настоящая парижанка, а я был молодым человеком, уже умевшим знакомиться с дамами, эта первая встреча не произвела на меня ровным счётом никакого впечатления.

Так прошёл почти год.

А потом у наших алжирцев случился день рождения, куда пригласили и меня, и её.

Здесь нужно сделать небольшое отступление о моих привычках. С самого детства я не переносил алкоголь — к великому сожалению моего отца, искренне считавшего, что в этом смысле с сыном ему не повезло. Поэтому в свою компанию он иногда привлекал мою сестру, которая была младше меня на два года. Мама за это ворчала, но папу тоже можно было понять: я пил исключительно лимонад, а сестрёнка с ранних лет понимала толк в хорошем вине. И хотя мне было уже пятнадцать, а ей тринадцать, отец иногда наливал ей капельку на донышко, и они со смехом чокались за здоровье «непьющих» — то есть за нас с мамой.

Словом, я не пил и не курил — и институту не удалось переучить меня ни тому, ни другому. Закурить я, правда, честно пробовал. Не из тяги к табаку, а исключительно ради неотразимого впечатления на девушек. Но после пары затяжек, когда дым у меня валил совершенно не из тех отверстий, а из всех остальных ручьями лились слёзы, впечатление получалось настолько сокрушительным и противоположным задуманному, что эту затею пришлось бросить.

Я понял, что нужно искать другие пути к неприступным дамским сердцам. И путь нашёлся сам собой: я любил театр, выставки и умел рассказывать истории. Не анекдоты — с ними у меня тоже не ладилось: обладая живым воображением, я начинал хохотать над картиной намного раньше, чем слушатели успевали понять, в чём соль, и смотреть на безудержно смеющегося рассказчика было совсем не весело. А вот истории были моим коньком. Бедный Боккаччо! Я перекраивал его новеллы, скрещивал их с Джеком Лондоном и Конан Дойлем, создавая на ходу гибридные сюжеты под настроение аудитории.

Но театр и музыка оставались моим главным козырем.

И вот прямо там, на банкете, Нуну вдруг говорит мне, что француженка собирается в Ригу — послушать органный концерт в Домском соборе. Орган был, пожалуй, и в Московской консерватории, но старинный, подлинный инструмент под сводами настоящего собора во всём Союзе оставался только в Риге. Ехать она собиралась одна. А по-русски почти не говорила.
— Не мог бы ты поехать с ней на концерт? — спросил Нуну.

Ну как тут откажешь? Я галантно ответил:
— Нет проблем. С удовольствием!

Сейчас я безумно рад, что всё сложилось именно так, но сколько же проклятий я мысленно обрушил на собственную голову сразу после банкета! Ехать в Ригу ради органного концерта, да ещё с иностранкой, с которой и двух слов не свяжешь... Мрак — и только.

Но слово было дано.

Француженка уехала на несколько дней раньше, а я подгадал так, чтобы появиться в Риге аккурат в день концерта. Разумеется, теперь я могу в этом признаться: втайне я рассчитывал после собора переночевать в гостинице, где у неё был забронирован номер. Советским гражданам вход в интуристовские гостиницы был строжайше запрещён, но в Москве мне пару раз удавалось пройти мимо контроля с уверенным видом. Я наивно полагал, что под ручку с француженкой проскочу и в Риге.

После вечернего концерта мы оба, словно сговорившись, двинулись к её отелю. Города толком не знали, вокруг темнота, холод, сугробы. Француженка спокойно миновала стеклянные двери. Я шагнул следом, изображая непринуждённость, но бдительный вахтёр за метр вычислил во мне своего и встал стеной.

В этом проявилась чистая черта характера моей будущей жены: если что-то шло «не по правилам», её это искренне обезоруживало и ставило в тупик. А то, что сами эти правила были нелепыми и несправедливыми, — уже другой разговор. Мы, советские люди, привыкли обходить любые запреты системы. Но в тот вечер фокус не удался, и я оказался выставлен на мороз.

Француженка тут же вышла следом за мной.

Делать было нечего. Поезда из Риги в Москву уходили поздно вечером, и многие использовали их как ночлег, чтобы не терять времени. Мы побрели по незнакомым улицам, выспрашивая дорогу к вокзалу. На душе, как и на улице, было зябко и пусто. Разговор не клеился: моего «bonjour» и «merci» вкупе с её тремя русскими словами катастрофически не хватало даже для того, чтобы по-настоящему произнести проклятие судьбе.

И тут мою спутницу настигла та самая естественная физиологическая нужда, которая одинакова что во Франции, что в Советском Союзе. Ночь. Чужой город. Кругом запертые двери и ни одного открытого кафе на горизонте.

Наконец мы отыскали какой-то укромный тёмный угол. И я, встав грудью против любого случайного прохожего, взял на себя охрану святого физиологического процесса, позволив Франции сохранить честь, пусть даже ради этого и пришлось немного перешагнуть через светские приличия.

Этот нелепый, житейский эпизод в ледяной Риге внезапно растопил весь разделявший нас лёд. Мы оба растерянно заулыбались, глядя друг на друга, и я, обняв свою иностранку, нежно её поцеловал. Я до сих пор помню этот чистый, невинный поцелуй — почти детский, сквозь смех и тихое облегчение.

Я взял её за руку. Она сняла варежку — тёмную, расшитую алыми нитками в виде мелких цветочков. Варежка была явно заграничная, несоветская. Но тепло её живой ладони в моей руке было теплом человека, с которым тебя только что связала общая, искренняя нота.

Дорога до вокзала вдруг показалась мне совсем короткой. Я купил билет. До отхода поезда оставалось время, и француженка порывалась дождаться отправления вместе со мной на перроне, но тут уже я настоял на своём: оставлять её одну глухой ночью в незнакомом городе было небезопасно. Я усадил её в такси, назвал водителю адрес гостиницы и пошёл к своему вагону — унося в груди приятное, незнакомое чувство радости и тепла, которого тогда ещё толком сам не осознавал.

После возвращения в Москву мы стали видеться постоянно, находя любой повод выбраться в город: я водил её в театры, она меня — на художественные выставки и концерты.

А потом мой друг Карен устроил у себя в квартире вечеринку по какому-то поводу. Кстати, именно там я впервые увидел Олю — новую девушку Карена, юную и ослепительно красивую, о которой до этого только слышал и которая впоследствии стала его женой.

Ближе к ночи гости начали расходиться, и Карен включил фильм. Француженка смотреть его наотрез отказалась: уже тогда её вкус был куда строже нашего всеядного советского эклектизма, когда любая заграничная лента казалась шедевром только потому, что она чужая.

Карен отвёл её в свободную комнату, где она могла лечь спать. А чуть погодя буквально втолкнул туда и меня.

Один я ни за что не решился бы — магия капитализма давила на воображение и парализовала смелость.

Войдя, я тихонько примостился на самый краешек кровати, оставив заграничной гостье добрых три четверти постели. Я лежал не шелохнувшись и затаив дыхание: боялся вообще обнаружить факт своего физического существования.

И вдруг в темноте моя иностранка повернулась и словно ненароком закинула руку мне на плечо.

Через два года мы поженились.

Я бесконечно благодарен судьбе за тот морозный вечер в далёкой Риге, когда банальная житейская неловкость растопила не только ледяной снег, но и разделявший нас холод.

 И в наших душах, как на крошечной планете Маленького принца, тихо зацвела роза.

Наверное, вовсе не случайно её создатель тоже был родом из Франции.

Т. Д.