Чернобровая

Деревня наша стоит на самом краю земли, там, где лес уступает место широкому лугу, а луг — обрыву, с которого видно реку. Река эта не спешит никуда, течёт себе тихо, будто знает что-то такое, чего людям знать не положено. Летом над водой висит густая мошкара, пахнет тиной и нагретой травой, а по вечерам туман поднимается такой плотный, что соседний берег пропадает вовсе. Зимой всё сковывает морозом, и тогда кажется, будто время остановилось здесь навсегда. Климат у нас суровый, но привычный: весна приходит поздно, осень тянется долго, а между ними — короткое, жаркое лето, которое всегда застаёт врасплох. Живём мы просто. Утром — скотина, днём — работа в поле или в лесу, вечером — ужин да сон. Так и течёт жизнь, размеренно и предсказуемо, как та самая река.

Но иногда в эту размеренность врывается что-то чужое.

Я не знал её имени. Это первое, что нужно сказать. Я не знал её имени, и теперь уже не узнаю никогда.

Появилась она ниоткуда. Просто однажды утром я вышел к реке — воду набрать, умыться — и увидел её. Сидела на камне у самой воды, спиной ко мне, и смотрела на реку. Не шевелилась. Только чёрные волосы её слегка трепал ветер, да длинная юбка касалась земли. Я подошёл ближе, окликнул. Она обернулась — и я увидел лицо. Миловидное, спокойное, как майский день. Брови чёрные, вразлёт, глаза тёмные, глубокие, и в них — что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Я спросил: «Ты чья?»

Она засмеялась. Смех у неё был лёгкий, будто ветер в ветвях. «Ничья. Ветра. Своя», — ответила она и снова отвернулась к воде.

Я не знал, что сказать. Стоял, как дурак, с ведром в руке, и смотрел на неё. А она сидела, молчала, и, казалось, вовсе меня не замечала. Потом встала — легко, будто не касаясь земли, — и пошла прочь. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом тропинки, что ведёт к лесу. И остался один. С ведром. У реки.

С тех пор я начал писать.

Не то чтобы я был грамотным человеком. Читать умел, писать тоже, но чтобы вот так — складывать слова в строки, искать рифму, ловить ритм — этого со мной раньше не случалось. А тут будто что-то проснулось. Я записывал всё, что помнил о ней: как она сидела, как обернулась, как смеялась. Записывал, потому что боялся забыть. Потому что знал — она больше не вернётся.

Лицом она была миловидна, это правда. Как майский день, как утренний рассвет — вот такие слова приходили мне на ум, когда я вспоминал её. Кудри у неё были чёрные, непокорные, разлетались при каждом движении, будто живые. А взгляд — взгляд был как ветер: то тёплый, то резкий, то нежный, то обжигающий. Я не знал, что у неё на душе. Не знал, откуда она пришла и куда ушла. Знал только, что она — вольная. Что ей не нужны ни дом, ни семья, ни чьё-то имя рядом с её именем.

Эх, озорница вольная. Где край твоей мечты? Я спрашивал себя это снова и снова, но ответа не находил. В глазах её было то нежность, хмельная, как весенний мёд, то пламя — такое, что страшно подойти. Она не хотела поклона. Не ждала судьбу у крыльца. Ей не нужен был венец — ни золотой, ни терновый. Её венец — вольность. В сердце — звоны, песни, ветер. А дорога — одна, до самого конца, и никому не дано пройти её вместе с ней.

Я думал о ней много. Слишком много, наверное. Думал о том, что не быть ей женой до седины. Не нянчить внуков у порога. Не сидеть с мужем за столом, не штопать рубахи, не ждать его с поля. Её удел — другое. Ветра да переливы струны. Да песни, что сложат о ней другие — те, кто видел её хоть раз. Может быть, тоска. Может быть, что-то большее.

А может, и я сам — один из тех, кто сложит о ней песню. Потому что пишу. Потому что не могу иначе.

Кто-то вспомнит её смех — как чудо. Кто-то вспомнит её стан, что гнётся, будто тростник под ветром. Чернобровая, вольная, ничья. Хоть век её — миг, хоть миг её — велик. Она не принадлежала никому и никогда не будет принадлежать. И в этом — её сила. И в этом — моя боль.

Я не знал её имени. И не узнаю.

Но помню.

Помню её лицо, её голос, её смех. Помню, как она сказала: «Ничья. Ветра. Своя». И как ушла. И как я остался.

С тех пор я пишу. Пишу, потому что иначе не могу. Пишу, потому что в этих строках — она. Чернобровая. Вольная. Ничья. Своя.

И пусть я не знаю её имени — я знаю, что она была. А значит, была и моя жизнь. Была и моя песня. Была и моя тоска.

Я не знал её имени.
Знал только — чернобровая.
Знал только — вольная.
Знал только — не моя.

Она пришла ниоткуда.
Села у реки.
Смотрела на воду.
Молчала.

Я спросил: «Ты чья?»
Она засмеялась.
«Ничья. Ветра. Своя».

И ушла.
А я остался.
И с тех пор —
Пишу.

**(Куплет 1)**
Лицом была миловидна ты, девица,
Как майский день, как утренний рассвет.
Кудрями резвились чёрные зарницы,
А взгляд — что ветер, что живой сюжет.

**(Припев)**
Эх ты, озорница вольная,
Где край твоей мечты?
В глазах — то нежность хмельная,
То пламя из груди.

**(Куплет 2)**
Но знать не захотела ты поклона,
Не ждала судьбину у крыльца.
Венец твой — вольность, в сердце — звоны,
А впредь — одна дорога до конца.

**(Припев)**
Эх ты, озорница вольная,
Где край твоей мечты?
В глазах — то нежность хмельная,
То пламя из груди.

**(Куплет 3)**
Не быть тебе женой до седины,
Не нянчить внуков у порога.
Твой удел — ветра да переливы струны,
Да песни, что сложит о тебе тоска.

**(Куплет 4)**
Но кто-то вспомнит твой смех, как чудо,
Твой стан, что гнётся, будто тростник…
Чернобровая! Ты — вольная повсюду,
Хоть век твой — миг, хоть миг твой — велик.

**(Финал)**
Я не знал её имени.
Но помню.
Чернобровая.
Вольная.
Ничья.
Своя.

И этого для меня было достаточно.