Сотрудник Хосписа

(Сцена погружена в полную темноту, слышны звуки большого города: далёкий гул пробок, обрывки современной поп-музыки из проезжающего авто, резкий писк курьерского электровелосипеда. И вдруг этот шум резко обрывается, в тишине раздаётся один глубокий, протяжный человеческий вздох. Вспыхивает тёплый, чуть приглушённый луч прожектора, в центре светового пятна одинокий стул. К микрофону неторопливо выходит человек, на нём простой, слегка помятый пиджак, воротник рубашки расстёгнут. В руках легендарная, потёртая, видавшая виды кожаная папка. Он останавливается, смотрит в зал, мягко, понимающе улыбается, чуть прищурив глаза. Выдерживает долгую, породистую паузу, кладёт папку на стул, достаёт из кармана очки, протирает их прямо подолом пиджака, надевает, с нова вздыхает.) Удивительная штука наша работа, место, где все куда-то страшно торопятся, но уже абсолютно никуда не спешат. Понимаете? Всё, приехали, конечная... (Делает шаг в сторону, закладывает левую руку в карман брюк, а правой начинает мягко, пластично жестикулировать.) У нас ведь как сейчас принято? Встречаются двое в коворкинге. «Привет! Как дела? Что продвигаешь?» (активно машет рукой, имитируя деловую суету) «О-о-о, я на блокчейне! Майню крипту, ворочу миллионами, у меня три стартапа!» Или: «Я в IT! Обучаю нейросети, мой ИИ пишет код, мы меняем мир к пятнице!» Третий стоит, губы уточкой: «Я инфлюенсер! Миллион подписчиков, рилсы, мерч, коллаборации!» Глаза горят, впереди вечность, сзади инвесторы с пачками денег. Все бессмертные! Прямо министерство вечной жизни! А я стою, слушаю это всё и говорю тихонько: «А я в хосписе». (Резко замирает, рука опускается, секундная тишина, смотрит в зал с лёгкой, грустной иронией.) И всё, пауза, собеседник сразу так… (слегка сжимает плечи, втягивает голову в воротник) …сжимается. Лицо становится таким глубоко прискорбным, будто он прямо сейчас пытается вспомнить слова молитвы, которую никогда не знал. Начинает смотреть на меня как на святого или как на сумасшедшего, чаще, как на сумасшедшего святого. Начинает пятиться, незаметно проверяя, на месте ли его кошелек и айфон, будто через бесконтактную оплату от меня можно заразиться финишем. И шёпотом так, со слезой: «О-о-о… Тяжело, наверное?» (Отрешённо машет рукой, делает два шага назад к стулу.) Тяжело? Ребята, я вас умоляю! Тяжело, это когда у тебя в субботу робот-пылесос застрял под диваном и зажвал кусок шторы. Вот это трагедия! Катастрофа! Достать надо, он там пищит, гадёныш, сигнализирует об ошибке в приложении. А лезть под диван неохота, потому что лень, а телефон разрядился, пульта нет. И ты три часа сидишь в тишине и слушаешь, как этот круглый металлический идиот под кроватью бьётся головой о ножку шкафа. Вот это, тупик! Технологический кризис одной отдельно взятой квартиры! А у нас… (Садится на самый край стула, берёт в руки папку, бережно, ладонью гладит её потёртый кожаный бок.) У нас просто очень тихо, и невероятно честно, Хоспис, это ведь не про смерть, понимаете? Смерть она за забором, в новостях, в телеграм-каналах, там статистика, графики, эксперты в галстуках. А у нас про жизнь, просто её осталось… ну немножко, меньше, чем хотелось бы. И она, знаете… сгустилась, как хорошее домашнее варенье, или как просроченная сгущёнка в банке. Вся пена, вся вода испарилась, ушла. Остался самый сок, самый сахар, настоящий концентрированный смысл. Сюда привозят людей, которые всю жизнь кем-то казались, из последних сил казались! Бывшие топ-менеджеры, блогеры с синими галочками, директора крупных маркетплейсов… Человек всю жизнь нёс впереди себя этот свой личный бренд. Эту свою непогрешимую правоту, эту подписку на бизнес-клубы, этот командный голос, три инфаркта заработал от собственной важности! Жил ради красивой карточки в соцсетях. И вдруг, раз! (Мягко щёлкает пальцами.) Дорогой итальянский костюм остался дома, в шкафу, на вешалке, моль его уже доедает, брендбук грызет, а костюм ещё не знает, что хозяин больше не придёт на зум-созвон. А сам этот топ-менеджер лежит здесь, под байковым одеялом в синюю полосочку. Обычный Вася, старенький, худенький Вася, у которого из-под одеяла только нос торчит. И этот Вася страшно хочет… чебурек, обычный, уличный, жирный чебурек, который жарили в масле времён первой пятилетки. Чтобы текло по подбородку и капало на это самое одеяло, которое государственное. (Встаёт со стула, оставляет папку, начинает неторопливо ходить по сцене, словно мерит шагами больничный коридор, жестикулирует свободной, широкой рукой.) И вся эта шелуха карьера, обиды, ипотеки, лайки, репутация, всё это отлетает на второй минуте. Выясняется странное! Перед лицом вечности человеку не нужен складной смартфон с титановым корпусом и тремя камерами. Зачем ему три камеры? Чтобы капельницу лучше сфотографировать? Ему нужен горячий чай, тёплая сухая ладонь в его руке, и чтобы кто-то не листал ленту новостей, когда он говорит, чтобы смотрели в глаза. У меня в третьей палате лежал Семён Аронович, восемьдесят шесть лет, твёрдый человек! Всю жизнь руководил холдингами, строил людей шеренгами, включая совет директоров, тёщу и домашнего кота. Первую неделю он пытался построить меня, требовал KPI по уходу, просил выслать ему на почту аудит расхода физраствора за квартал. Обещал заблокировать финансирование и уволить главврача через Минздрав. Мы кивали, записывали в планшет, приносили ему пюре, без комочков, потому что с комочками это подрыв авторитета и нарушение регламента. (На заднем плане, очень тихо, приглушённо, будто из старого телефона на тумбочке, начинает звучать шипящая запись Леонида Утёсова, человек останавливается, прислушивается, улыбается.) А потом, в один из вечеров, я зашёл поправить ему подушку, он подозвал меня пальцем, вот так. (Показывает манящий жест согнутым указательным пальцем, чуть наклоняется вперед к микрофону, голос становится мягким, интимным шёпотом). Рука трясётся, взгляд хитрый-хитрый. Шепчет: «Миша… Послушай меня, я всю жизнь думал, что руковожу процессами, масштабирую бизнес. А сейчас я понял: я всю жизнь просто очень громко орал на совещаниях. Миша… Включи мне что-нибудь старое, хоть Утёсова, и дай конфету, «Кара-Кум». У тебя есть?» (Смеётся своим мыслям, качает головой, делает шаг назад.) Я пошёл, искать классический «Кара-Кум» фабрики «Красный Октябрь» в одиннадцать вечера через экспресс-доставку это, я вам скажу, отдельная психиатрия! Курьеры на электровелосипедах ехать не хотят, в ближайших круглосуточных только протеиновые батончики без сахара, без вкуса и без радости. Но я нашёл! Принёс. (Показывает руками, как бережно разворачивает маленькую конфету, пальцы шуршат прямо у микрофона). Развернул фантик, вложил ему в ладонь, он её съел, зажмурился от счастья… Господи, как мальчишка, которому подарили велосипед! Восемьдесят шесть лет человеку! У него на антресолях, два чемодана почётных грамот, три диплома MBA, акции выгоревшего стартапа и один маленький «Кара-Кум» за сто рублей килограмм. И «Кара-Кум» победил! Со счётом один — ноль! Всухую! MBA проиграл кондитерской фабрике! (Подходит к краю сцены, смотрит вверх, будто в окно палаты, лицо светлеет.) Мы здесь учимся радоваться вещам, которые здоровые люди вообще не замечают. Здоровый человек это ведь отдельный биологический тупик, он несчастен по определению. Ему всё не так: курьер опоздал на семь минут, вай-фай на даче не ловит 5G, кофе сварили на обычном молоке вместо бананового… Трагедия! В интернете кто-то оставил плохой комментарий под его постом, надо срочно ответить, спасти репутацию, победить в споре! Великие драмы! Человек всю жизнь тратит на войну в комментариях.(Резко поворачивается к залу, разводит руками.) А у нас… Человек утром сам смог сесть на кровати. Сам! Без помощи санитара, и выпить три глотка воды. (Начинает тихо, но ритмично хлопать в ладоши прямо перед микрофоном). Шквал аплодисментов, переходящий в овации! Медсестра плачет, доктор улыбается, пациент горд, как Илон Маск после запуска ракеты! Даже круче! Маска ракета везла, а этот Вася сам сел! Напряжением спинных мышц! Потому что это победа. Сегодня он ещё здесь, сегодня солнце светит прямо в окно, бесплатно, без подписки, премиум-аккаунта и рекламы казино. Родственники… О, родственники, это отдельный хор глухонемых, они приходят, нагруженные чувством вины. Заказывают доставкой килограммами апельсины, зачем человеку, у которого отказывают органы, пять килограммов цитрусовых?! Зачем?! Он их не съест! Ему столько не прожить, сколько эти фрукты будут лежать на тумбочке. Но они несут. Витамины, говорят, иммунитет. Родственники сидят на краешке стула, (чуть сжимается, показывает позу) смотрят в экраны своих смартфонов, проверяют курс акций, смотрят в потолок и говорят о погоде. Погода это очень важно, когда человек уходит, боятся сказать главное, боятся заплакать. (Подходит к невидимому стулу, протягивает руки, будто аккуратно берёт кого-то за плечи. Я подхожу, беру за плечи, тихонько так сжимаю: «Уберите смартфон. Поплачьте. Ну? Ну же, не изображайте кремень». Они начинают рыдать, пациент вздыхает с облегчением, гладит их по головам: «Ну ладно, ладно, дураки, я же ещё тут, хватит хоронить, давайте чай пить, пока горячий». И наступает мир. (Снимает очки, аккуратно убирает их в нагрудный карман пиджака. Голос становится тише, глубже, проникает под кожу, музыка Утёсова плавно затихает.) Знаете, что самое пронзительное? У нас не врут, в хосписе физически невозможно врать, организм не принимает, начинается отторжение, как от дешёвого фастфуда. Ты не можешь сказать человеку: «Ничего-ничего, к лету оформим шенген, полетим в отпуск», когда у него четвёртая стадия и метастазы по всему телу. Он посмотрит на тебя как на дурака, лишний раз убедится, что медицина бессильна. Но ты можешь сказать: (чуть наклоняется, будто говорит лежащему человеку) «Европу не обещаю, но закат сегодня будет сумасшедший, багровый, я кресло к окну пододвину. Посмотрим?» И он говорит: «Посмотрим». И в этом «посмотрим» столько мужества, сколько нет во всех фильмах Marvel, вместе взятых. Там-то всё на зелёном экране нарисовано, компьютерная графика, актёры живые, после съёмок идут пить смузи в ресторан. А у нас нет, у нас всё по-настоящему, финал без спецэффектов. (Берёт со стула свою кожаную папку, крепко, обеими руками прижимает её к груди.) Часто спрашивают: «Как ты это выносишь? Они же умирают». Умирают, все умирают, и те кто в банке, и те, кто в IT, и те, кто блогеры с миллионами просмотров. Разница лишь в том, что наши делают это с достоинством, в чистоте, без боли, с конфетой, под хорошую музыку и когда их держат за руку. Мы не продлеваем жизнь, это не в наших силах, мы не боги, у нас оклад меньше, мы продлеваем… человека в человеке. Чтобы до самой последней секунды это был не «пациент на койке №4», а Семён Аронович, который любит «Кара-Кум». (Поворачивается, делает пару шагов к кулисам, но останавливается, оглядывается через плечо на зал, на лице появляется тёплая, мудрая улыбка Жванецкого.) Я ухожу со смены поздно, город шумит, фары светят, курьеры на электровелосипедах летят, иллюминация, рестораны… Все бегут, завоёвывают мир, закрывают ипотеки, делают карьеру, ругаются из-за пустяков. Жена мужу всю плешь проела и жизнь испортила из-за того, что он не тот бренд робота-пылесоса купил. Дураки… А я иду, дышу прохладным воздухом и думаю: «Господи, какие же вы все ещё маленькие… Какие же вы глупые, живите просто живите. И… (кивает залу) …купите себе конфет, прямо сейчас, обычных, с сахаром, не ждите своего восемьдесят шестого года». (Прижимает папку к груди, чуть кланяется головой, улыбается напоследок и медленно, с достоинством уходит в темноту кулис. Прожектор плавно гаснет, в полной темноте раздаётся один мягкий, короткий писк медицинского кардиографа, пип… пип… пип… которые плавно затухют в наступившей тишине.)