Сказка о надоях

В некотором царстве, в некотором государстве, за тёмным лесом да за широкой рекой стояла молочная ферма — не из тех, что на доску почёта вешают, а самая обычная, будничная. Государственной. Что характерно.
Коровник был старый, ещё до имперской кладки: стены в трещинах, будто морщинами изрезанные, а крыша местами прохудилась — там, где дождь пробирался, доски потемнели и вспучились. Ворота скрипели так громко, что, казалось, будили даже сонных коров в дальних стойлах. Над входом висела выцветшая табличка: «Молочно-товарная ферма №;3», буквы кое;где облупились, словно стыдились своего вида.
Внутри пахло сеном, навозом и тёплым молоком — запахом, который ни с чем не спутаешь. Коров тут было голов тридцать, не больше: стояли они в ряд, каждая в своём стойле, пережёвывали жвачку да изредка вздыхали, будто знали, что лёгкой жизни не бывает. Некоторые были упитанные, с блестящей шерстью — тех любили доярки, с ними хлопот меньше. А иные тощие, с грустными глазами — те доставались новичкам: с ними надо было возиться, уговаривать, ласково по боку гладить, чтобы молоко отдали.
Рядом с коровником стояла маленькая будка, где хранились бидоны да тряпки для вымени. Тут же валялись старые резиновые сапоги, протёртые до дыр, и висел на гвозде потрёпанный календарь за позапрошлый год — никто не удосуживался его сменить. За будкой тянулась дорожка к молочному пункту: по ней дважды в день шли доярки с полными бидонами, осторожно ступая, чтобы не расплескать драгоценное молоко.
Двор фермы был неказистый: земля утоптана до каменной твёрдости, лужи после дождя стояли неделями, отражая серое небо. По углам валялись ржавые вилы, сломанные грабли да обрывки верёвок — всё это когда;нибудь пригодится, так думали в колхозе, потому и не выбрасывали. Иногда по двору бегали куры, выискивая зёрнышки в пыли, да бродил старый пёс Барбос — он сторожил ферму без особого рвения, больше грелся на солнышке да дремал в тени.
Вокруг раскинулись поля, где колосилась рожь да росла сочная трава — её косили вручную, вязали в снопы и свозили на ферму, чтобы кормить коров. Пастух дядя Ваня водил стадо на выпас по утрам, покрикивая на ленивых тёлок: «Эй, не отставай, а то без сена останешься!» И тёлки, хоть и ворчали про себя, всё же шли, потому что знали: дядя Ваня хоть и строгий, но справедливый.
А вечером, когда солнце садилось за лесом, ферма затихала. Коров загоняли в стойла, доярки уходили домой, уставшие, но довольные: план выполнили, молоко сдали, коровы накормлены. Только Барбос оставался сидеть у ворот, прислушиваясь к тишине, да свет в будке горел ещё немного, будто не хотел расставаться с днём.
Так и жила эта не передовая, но честная ферма — трудом да заботой, без лишней славы, зато с добрым сердцем и тёплым молоком, которое согревало всех в округе. До сегодняшнего дня. А что произошло сегодня? Сегодня приехал на ферму новый начальник.  Старый, отдавший этому предприятию директор на пенсию вышел, вот в замены ему из центра прислали нового, перспективного.  Его говорят сам царь-батюшка-ампиратор на енту должность перекрестил.  Раньше то он говорят заправлял на заводе автомобильном, но не справился, вот его сюда в тьмутаракань га ферму руководить и послали. Не смог поднять автопром, то хоть надои поднимет.  Но не рабочим же на завод такого,  он же и руками делаать ничего не умет,  да и умом тоже,  только руководить,  вот и все его навыки.
Стоит он во дворе фермы — будто не человек, а ходячий отчёт в дорогом костюме. Ткань так лоснится, что слепит даже кур — те шарахаются в стороны, будто увидели не гостя, а молнию в пиджаке. Начищенные ботинки сверкают так, словно их полировали не щёткой, а государственной программой по улучшению имиджа.
В руке — планшет, священный артефакт городской мудрости. Он то и дело тычет в экран, будто заклинаниями отгоняет от себя реальность: «Где тут у вас KPI по надоям? А по квоте на квохтанье?» Цифры на дисплее ему роднее, чем запах сена, а график роста — ближе, чем живой телёнок, который робко тычется носом в край его безупречных брюк.
Оглядывается он с видом великого благодетеля, будто одним своим присутствием уже поднял экономику района на три пункта. Принюхивается осторожно, морщит нос — не от вони, а от «не структурированности ароматов»: мол, тут пахнет не по ГОСТу. Пылинку, севшую на рукав, замечает мгновенно и стряхивает с таким трагическим вздохом, будто это не пыль, а крушение всех его стратегических планов.
Плечи расправляет — не чтобы собраться, а чтобы всем видом показать: «Я здесь главный по эффективности». И смотрит вокруг не глазами, а будто через фильтр «оптимизация»: тут сарай чуть покосился — «нецелевое использование пространства», там вилы воткнуты в стог — «нарушение регламентов хранения инвентаря».
А ветер, бесцеремонный деревенский хулиган, всё норовит растрепать его идеально уложенную причёску — и каждый раз, когда прядь падает на лоб, чиновник замирает, как от удара судьбы, и торопливо приглаживает её, будто без этой причёски рухнет вся вертикаль управления.
И кажется, что скажи ему сейчас любая курица «ко-ко-ко» — он тут же откроет документ «Регламент коммуникации с сельхозживотными» и начнёт сверять интонацию с нормативами. А земля, упрямая и простая, будто шепчет ему в ответ: «Ты тут хоть весь свой планшет изводи, хоть костюм до блеска начищай — а корова всё равно будет давать молоко по своему расписанию, а не по твоему графику».
Это хорошо, что он приметный такой на деревенском подворье, иначе как бы его Кузьмич приметил бы?  А так мастер машинного доения выбежал из своей подсобки, в пояс поклонился.
- Не вы ли будете наш новый, присланный из самого центра директор?
- Я, - отвечает тот и делая надменный вид, продолжает, - Пафнутий Павлович меня величают.
- Рад познакомиться,  а меня Кузьмичом зовут,  я тут мастер по надоям, но только машинным.
- А какие еще какие бывают?  - удивляется Пафнутий Павлович.
- Обычные, - пожимает плечами Кузьмич, - енто, когда девки руками коров доят.
- Руками?  - изумляется новый директор.  - В нашем пресвященном веке, когда уже и машины на конвейере только автоматы собирают?
- А что делать, - пожимает плечами Кузьмич, - век он могет быть и просвещенный, а аппаратов машинного доения у нас только два и то один всегда поломанный.
- Хорошо, - кивает Пафнутий Павлович, — это мы будем смотреть и решать, а теперь веди меня Кузьмич по ферме и показывай все и не тая.
- Да чего же нам таить от собственного начальства, все покажу, все расскажу, как на духу.
Ведёт, значит, Кузьмич Пафнутия Павловича по ферме все показывает, а то дивится всему тутошнему беспорядку, да спрашивает всякое разное.
- Почему нет серийного номера у коровы? - возмущается новый директор. - Как я буду вести учёт надоя, если не могу отсканировать штрих-код? Каждая единица должна иметь VIN-код и паспорт качества. Без этого — брак партии!
Кузьмич вздыхает, но кивает в ответ.  Новая метла она ж по-новому и метет, нужно подстраиваться.
- Или вот, - тычет холенным пальчиком начальник в ухо коровы очередной, - не читаемая маркировка на бирке. Бирка висит криво, шрифт слишком мелкий. Если сканер не считает данные за три десятых секунды, это нарушение регламента. Перевесить, увеличить кегль до сорока восьми пунктов!
Хмурится Кузьмич, но кивает. А тем временем они подходят к доярке занятой той самой ручной дойкой.  Пафнутий Павлович смотрит на действие заворожённо несколько минут, а потом выдает свою рецензию.
- Почему доярка нажимает на вымя неритмично? Это не в такт, это аритмия. Нужно внедрить метроном или роботизированную руку, чтобы соблюдался единый темп. Иначе страдает качество всей линии продукции.
Кузьмич кивает уже по привычке, у доярки слов нет от слов услышанных, одни эмоции фонтаном бьют.
Подходят они к уже подоенным коровам, а те стоят как ни в чем ни бывало, жуют свое сено, и радость от встречи с директором не показывают никак, словно он не их начальник новый, а так, человек пришлый, случайно зашедший. А тот глядит как они жуют и умные мысли, стало быть, в голове его зарождаются.
- Долгие перерывы на жвачку, - констатирует Пафнутий Павлович, - корова сорок минут жуёт. Это простой оборудования. Если это технологический процесс, он должен быть задокументирован в техкарте. Если нет — сократить до 5 минут, как минимум!
Много, где еще ходили Пафнутий Павлович и мастер, и много каких ценных своих идей произнес новый директор. А Кузьмич кивал и понимал, надои с таким новым руководством поднимутся вряд ли,  хорошо если не опустятся,  а вот бюрократия возрастет в разы.