Пауль Хейзе Фрау фон Ф

               
                Фрау фон Ф.               


       Много лет назад, в швейцарском гостевом доме, где я провел несколько недель, в один из самых жарких летних дней, среди равнодушных лиц, собравшихся за обеденным столом, мое внимание привлекла маленькая пожилая женщина. Ее черные глаза редко скользили вправо или влево, но, когда не были прикованы к тарелке, казалось, они пристально смотрели на серую горную стену за окном. Эти глаза были привлекательной чертой ее ничем не примечательного, иссохшего лица, и их мягкое спокойствие смягчало выражение строгой сдержанности, из-за которого ее резко очерченные узкие губы и необычно высокий лоб под редкими седыми волосами казались некрасивыми. Справа от нее сидел глухой старый голландец, слева — молодая женщина средних лет, которая, по-видимому, была ее спутницей. Она обращалась к ней лишь изредка, шепча слова, скорее, чтобы не показаться недружелюбной перед другими, чем из какой-либо внутренней потребности; долгих разговоров она так и не заводила. Рядом с ее приборами на столе стояло небольшое блюдечко, в котором плавали маленькие кусочки льда. Время от времени, даже во время еды, она тремя пальцами своей маленькой, еще молодой руки доставала один из гладких кристаллов и подносила его ко рту, как ребенок, сосущий за столом леденцы. От соседки я узнал, что старушка жила здесь с начала лета, была очень больна, но не обращалась к врачу и ни с кем не общалась. Она появлялась только в обеденное время; по вечерам и никогда не выходила в общую гостиную. Познакомиться с ней было непросто, потому что пианино, на котором когда-то исполняли танцевальную музыку и под аккомпанемент которого пели талантливые любители, сразу же перенесли в комнату старушки, и его не заменили никаким другим инструментом. Поскольку она обговорила это условие и заранее оплатила высокую арендную плату за все лето, хозяин не мог не подчиниться этой высокомерной тирании. Конечно, ее игру можно было слышать с вечера и до поздней ночи, но это всегда были невероятно серьезные и сложные произведения, которые не были нацелены услаждать слух музыкой. Она была немкой, из одного из небольших, ныне утративших свою независимость княжеств, и ее звали фрау фон Ф. Ее компаньонке вряд ли можно было позавидовать. По крайней мере, бедняжка была немногословна и запугана, и было ясно видно, что она выполняет строгий приказ своей госпожи, которая запретила ей общение с окружающими.
Если моя собеседница за столом, пожилая, но все еще очень энергичная вдова банкира, была нацелена настроить меня против этой маленькой женщины в первый же день, но ей это, определенно, не удалось. Даже после обеда, во время одинокой прогулки, меня сопровождало ее обветренное маленькое личико и тихий взгляд черных глаз. Мне невольно стало смешно, когда я поймал себя на этой мысли. В молодости меня часто дразнили за мою любовь к мудрым старушкам. Тогда я оправдывался тем, что в науке о человеческом сердце, которую я выбрал в качестве основной дисциплины, большему можно научиться у старых женщин, чем у молодых девушек, отчасти потому, что сами старушки знают об этом больше, чем молодые, а отчасти потому, что не хотелось рисковать переплатой за обучение. Особенно пожилые женщины, ставшие, так сказать, бесполыми, часто полностью теряют эту укоренившуюся женскую сдержанность, которая мешает многим распознать жизнь в ее истинной природе. Если бы у них было достаточно смелости, чтобы накопить опыт, и, хотя бы немного интеллекта, чтобы его выразить, их общество было бы более интересным для психолога и писателя, чем самые прекрасные, страстные приключения, в которых он всегда познает собственное сердце лучше, чем сердце женщины. Ибо женщина, которая еще не отказалась от успеха, никогда полностью не раскроет свою внутреннюю сущность, даже самому любимому мужчине. Пожилые люди знают, что говорить правду — это и есть их последнее очарование, которым они обладают виртуозно в сравнении с молодостью.
     В тот вечер, когда я расхаживал взад-вперед по террасе перед домом, куря сигару, в то время как несколько молодых людей и девушек из франкоязычной Швейцарии играли в самые остроумные салонные игры в гостиной, я вдруг услышал звуки игры на фортепиано, доносящиеся с балкона комнаты, которая была надо мной, и которые заставили меня очень внимательно прислушаться.
  Если бы я не знал, что никому в этом доме, кроме госпожи фон Ф., не разрешалось прикасаться к клавишам, я бы наверняка предположил, что это совсем другая исполнительница, чем та маленькая, изящная рука, похожая на руку почтенной дамы, которая усердно перебирала кубики льда на столе. Несмотря на мягкость и теплоту звучания, в её прикосновении чувствовалась некая твёрдая сила; невольно возникало впечатление, что играет органист-виртуоз, которому пришлось довольствоваться гораздо более слабым инструментом, но который, тем не менее, был слишком хорошим музыкантом, чтобы не извлечь дух композиции из самых её глубин. Так уж получилось, что первым произведением, которое она исполнила, был полузабытый «Магнификат» Дуранте*, который пробудил во мне воспоминания о детстве. Затем она перешла к другим пьесам, в которых я узнал старого доброго Иоганна Себастьяна*. Современные салонные композиции, которые могли бы подойти для танцев, похоже, ей были не по вкусу.  Я, конечно, понимал, какое раздражение испытывали остальные члены компании по отношению к игроку. Правда, серьезность отрывков не смущала охочих до смеха и шуток молодых людей. Моя соседка по столу, однако, которая уже переросла игры в «проигрыш», но, как она сказала, очень хорошо воспринимала хорошую, но не слишком академичную музыку, вышла ко мне со вздохом болезненного негодования и молча указала вверх, словно призывая меня засвидетельствовать, что терпеливое человечество действительно иногда подвергается невыносимым испытаниям.
   Я довольно двусмысленно пожал плечами и отошел от дома, ровно настолько, чтобы наслаждаться приглушенной, возвышенной ночной музыкой, не отвлекаясь на человеческие голоса. Теперь я понимал, что не смогу укрепить противоборствующую ей фракцию в доме. Я даже почувствовал сильное желание открыто порвать с ними и объявить себя сторонником одинокой старушки. Но поскольку я не мог рассчитывать на её благодарность, если бы прорвал бастионы, которые она так усердно воздвигла вокруг себя, мне оставалось лишь довольствоваться тихим восхищением издалека и тем, что она приносила мне через открытую дверь своей комнаты, — то есть, всего лишь милостыней.

                ____________________

     Однако уже на следующий день после обеда, возвращаясь домой после долгого восхождения, обремененный большим букетом альпийских роз, я встретил на ровной тропинке у бурной реки объект своей тайной симпатии. Ее фигура тоже была непривлекательной, она с трудом передвигалась, опираясь на руку своей спутницы, и я издалека видел, что ей приходилось останавливаться каждые тридцать шагов, чтобы набраться сил. И все же на ее лице не было ни малейшего выражения боли, а глаза под простой черной шляпой сияли еще теплее и глубже, чем обычно.
Я уже хотел было снять шляпу и пройти мимо, молча поклонившись. Но молодая женщина прошептала ей что-то на ухо. Внезапно она остановилась и окликнула меня по имени.
«Не знаю, смогу ли я задержать Вас здесь еще на минуту», — сказала она мягким, очень приятным голосом. «Вы, должно быть, проделали долгий путь и устали. Но я хочу хотя бы воспользоваться этой возможностью, чтобы представиться. Много лет назад я знала вашу дорогую маму; я была моложе ее, но от этого мне и запомнилась та доброта, с которой она ко мне относилась. Вы понимаете, что я поэтому издалека с двойным интересом следила за вашей жизнью и теперь испытываю искреннюю радость от того, что наконец-то, встретилась с вами лично».
Я взял её за руку, тепло пожал её и тут же ответил на её добрые слова признанием в таинственной симпатии, которую наполнило меня её появление ещё вчера, и благодарностью за то, что она играла в тот тихий ночной час.
««Если вы любите музыку,» — продолжила она, собираясь снова идти и потянув меня влево, «Вы не пожалеете, что уделяете такой пожилой женщине время от времени полчасика. Ваша мудрая мать однажды сказала: «Так мы и выживаем, понемногу». Она была абсолютно права».
Некоторые части меня уже подвели. Мои глаза отказываются мне служить; без этих юных глаз (она доброжелательно повернулась к своей спутнице) мне пришлось бы вообще отказаться от книг и довольствоваться успокаивающим одиночеством вязания или игры в пасьянс. Мои ноги тоже стали непослушными, не говоря уже о других благородных и неблагородных органах, которые, кажется, вот-вот увянут у меня на глазах. Последняя часть меня, которая еще чего-то стоит, — это моя музыка.
К сожалению, мне приходится полагаться исключительно на свою память, которая, мне к счастью, более верна, чем память многих других старых друзей. В её речи, независимо от того, что она говорила, присутствовала грация, которая, казалось, освещала её черты изнутри, смягчая всю их резкость и суровость. Тем не менее, я заметил, что ей становилось трудно разговаривать во время ходьбы; казалось, она чувствовала боль в груди, и её остановки для отдыха становились всё чаще.
Я сказал ей, что боюсь, что разговор во время прогулки не пойдет ей на пользу, и попросил разрешения увидеться с ней в ее комнате на четверть часа вечером. Она покачала маленькой седой головкой с задумчивой улыбкой. «Конечно, это действует мне на нервы, дорогой друг», — медленно ответила она. «В моем возрасте жизнь — это такой удар по моим чувствам, и все хорошее, чем мы еще наслаждаемся, мы всегда, так сказать, скрываем за нашими большими и малыми страданиями. Если бы я оставалась такой же тихой, как индийский монах, у меня, возможно, был бы час-другой, совершенно свободный от боли. Но тогда я могла бы лишь вычеркнуть их из списка тех, кого я действительно пережила.
Нет, Вы должны пообещать мне, что всегда будете уделять моему благополучию столько же внимания, сколько я уделяю себе. Помните тот отрывок — кажется, он из «Ле Метра»,*где тело всегда называется «другим». «Другим», которое каждый интеллектуал носит с собой, и от чьей злобы и неудобной неразрывности он может защититься, лишь игнорируя его насколько это возможно? Я считаю это довольно неблагодарным. Сознательное «другое» не так неприятно для нас в молодости. Сколькими нашими величайшими радостями мы обязаны его неуемной способности получать удовольствие! Когда же оно, наконец, дряхлеет у нас на глазах, нам приходится терпеливо терпеть его утомительную компанию, подобно молодому и свежему супругу после золотой свадьбы, прихоти и странности второй половинки. Но не стоит придавать этому большого значения. Так что вы никогда не спросите меня о моем состоянии, правда? Пять минут, потраченных на эту тему, были бы потрачены впустую. Но теперь позвольте мне еще немного побыть одной и пройти еще небольшой отрезок дороги, а Вы сдержите Ваше слово прийти сегодня вечером.
      Она снова протянула мне руку, которую я почтительно прижал к губам, словно я обнаружил какое-то наследие любви от матери и право претендовать на него. Мне также очень понравилась её спутница с тихим, выразительным лицом, которое, к сожалению, казалось, совершенно забыло, как улыбаться. Как я позже узнал, это была молодая женщина из обедневшей дворянской семьи, сошедшая с ума от жестокого предательства в любви, и, возможно, она никогда бы полностью не исцелилась, если бы фрау фон Ф. не приняла её в свой дом. Расслабились лишь мышцы её привлекательного лица, отвечающие за смех.
       Я едва дождался вечера, чтобы снова увидеть свою старую подругу. За нашей встречей наблюдали из пансиона, и мне пришлось терпеть всевозможные подшучивания. К тому же, я уже потерял связь с молодыми дамами. Пожилым женщинам, желавшим мне удачи в моем завоевании, я рассказал часть правды: в этой своеобразной отшельнице я узнал подругу детства моей матери, которой я был обязан определенным вниманием. Поэтому они оставили меня в покое и лишь отомстили за мою небрежность, старательно исключая меня из всех наших совместных мероприятий — альпийских походов, лотерей и пикников, — которые всегда предоставляли множество возможностей для веселья и смеха. Я перенес эту суровую участь с олимпийским спокойствием.
Но, когда я отправился на обещанный визит в первый вечер, мое сердце, как ни странно, заколотилось, как у влюбленного, идущего на первое свидание. Я вошел в просторную гостиную на верхнем этаже, где жила фрау фон Ф. Горы напротив отбрасывали последний вечерний свет сквозь открытую балконную дверь и два окна, а букет альпийских роз, который я нес, сиял прекрасным пурпурным светом. Мой стук не был услышан; я уже стоял посреди комнаты, когда моя старая подруга вошла через боковую дверь. Из-за сильной близорукости она сначала меня не узнала. Но потом было приятно видеть, как ее обычное строгое выражение лица сменилось искренней дружелюбностью, когда она меня поприветствовала. Можно было даже практически увидеть тепло ее сердца, просвечивающее сквозь ее потускневшее лицо. Я как мог прилично составил букет цветов и вручил ей, извинившись за то, что пришел слишком рано. Но поскольку все в доме уже знали об этом сердечном деле, я не хотел быть лучше, чем моя репутация.
           Она радостно ответила на этот тон, поблагодарила меня за цветы и попросила присесть на диван. Сама она села в плетеное кресло, набитое множеством маленьких подушек, и приняла странную сгорбленную позу, словно старинное украшение в футляре или мешочке. Ее хрупкому телу, казалось, требовалось множество мелких предметов, чтобы поддерживать душевное равновесие. Мы беседовали около часа. Сначала она рассказала мне все, что еще помнит о моей матери. Мы обсудили контраст между старыми и новыми временами, между образованием тогда и сейчас, но при этом она не разделяла обычных предрассудков старшего поколения. Она также считала, что по-настоящему самобытная личность, подобная ее подруге детства, может свободно развиваться и сохранять свою свежесть даже сегодня, несмотря на повсеместную банальность образования.
 «Мне самой», —говорила она, — «к сожалению, не хватало именно того, что делало Вашу мать такой очаровательной: ее неисчерпаемого, искрометного юмора. Но я ценила его еще больше, потому что сама страдала от серьезности и тяжести своего интеллектуального темперамента. Всякий раз, когда мне удавалось придумать собственную шутку, это происходило в самые печальные часы, когда я видела, как резкие контрасты жизни так сильно сталкиваются друг с другом, что наконец-то вспыхивает искра». Я завидовала Джули, у которой самой жизнь не всегда была легкой, за ее способность противостоять любой враждебности внутренней жизнерадостностью, пока она не обезоруживала ее смехом. Как часто, даже в своем юношеском тщеславии, она шутила о том, что потеряет один глаз из-за оспы, в то время как ее близкие были в полном отчаянии! Что ей нравилось во мне, я не знаю. В то время я была очень неприятной и совершенно не любила себя. Возможно, дело было просто в неутолимом стремлении к внутренней правде, которое я разделяла с ней, в стремлении, которое я даже страстно обращала против себя, никогда не приукрашивая свои недостатки. И она продолжала говорить, но отнюдь не всегда в одиночестве. Она обладала в необычайной степени виртуозным талантом общения: внимательно слушать и делать других красноречивыми. Вокруг нас внезапно стемнело, и никто из нас этого не заметил. Ее подруга, наконец, принесла лампу и поставила ее на стол между нами, приглушив свет со стороны старушки с помощью зеленого шелкового абажура. Я видел, как молчаливая фигура наклонилась к больной и прошептала ей что-то на ухо. «Вот видите, дорогой друг, как пристально за мной наблюдают», — сказала мадам фон Ф. «Моя Камилла считает, что я слишком много говорю, и она, безусловно, права. Этот „другой, этот дурак, не выносит, когда я делаю вид, что его нет, а потом заставляет меня расплачиваться за это ночью. Но Вам пока не стоит из-за этого уходить. Не могли бы Вы что-нибудь нам почитать? Моя юная подруга тем более охотно уступит Вам свой пост, так как со вчерашнего дня она слегка охрипла».
Я с радостью предложил свою помощь. На столе лежало несколько книг; я просмотрел их и, к своему удивлению, обнаружил, что все они — произведения одного из моих любимых авторов: все, что я знал о Стендале, но кое-что, что я упустил. Я сказал ей, как рад, что наши вкусы совпадают. «Однако на этот раз, — ответила она, — более того, если Вы обнаружите у меня все произведения этого автора, не стоит сразу делать вывод, что я отдаю ему предпочтение. Я просто больше не читаю отдельные произведения отдельных авторов; в книгах я ищу человека, стоящего за ними, который часто раскрывается только тогда, когда я осваиваю все его работы, тогда как отдельные его произведения могут показаться мне бессмысленными и мало что рассказать о нем самом. Со Стендалем все иначе. Я еще не до конца разобралась в его личности; у него также была эта мания скрываться. Но то, что он предлагает, всегда настолько захватывающе, даже через саму тему, что я никогда не могу насытиться им. Как он знал мир и людей, как поразительно ему всегда удается уловить суть, передавая ее с такой чистейшей выразительностью». А еще мне нравятся рассказы и хроники приключений, которые он собирал в Италии, сильные, безжалостные страсти без всякого самообмана, с холодной или горячей безрассудностью в основе, весь этот неистовый пульс жизни, который пронизывал общество эпохи Возрождения, особенно на Юге, и который мы, со своей ханжеской мелочностью, к сожалению, так сильно укротили, что я искренне жалею современных господ-романистов. Но вот я снова начинаю отвлекаться. Быстро возьмите любую книгу, первую попавшуюся; я все их знаю и люблю перечитывать снова и снова. Читайте то, что Вам самому понравилось. Наслаждаться чем-то просто означает пробуждать желание снова и снова видеть знакомое. Я наугад заглянул в книгу и прочитал одну из любопытных историй из «Хроник и новинок», кажется, "Аббатиссу Кастро". К нам присоединилась фройлейн Камилла с рукоделием; к счастью, внизу было тихо, так как даже юные девушки были заняты захватывающей игрой в пари. Единственным звуком, когда я останавливался, был звук от ночного мотылька, страстно трепещущего вокруг яркой лампы и постоянно возвращающегося обратно, пока Камилла не поймала его и осторожно вынесла на балкон. Вся эта чудесная атмосфера печальной истории снова захлестнула меня, и, закончив читать и закрыв книгу, я глубоко вздохнул. Мы просидели около пяти минут, не говоря ни слова. Затем маленькая женщина внезапно встала, молча подошла к пианино и взяла несколько мощных аккордов. Она долго колебалась, словно не зная, что сыграть. Постепенно отдельные ноты, которые она неуверенно выстукивала, превратились в прекрасную, великолепную фугу; но, насколько я мог судить, это было не в стиле Баха. Молодая компаньонка сбросила вышивку с колен и откинулась на спинку кресла, прижав голову к груди, которая то поднималась, то опускалась. Мне самому становилось все более душно; я тихо встал со своего места и молча прошел по ковру к балконной двери. Там я наслаждался прекрасными звуками, пока лучи луны охлаждали мой лоб. Когда затихли последние аккорды, мое сердце было слишком переполнено, чтобы выразить мое состояние словами. Я наклонился к своей старой покровительнице, взял ее иссохшие руки и благоговейно поцеловал их. Затем, не смея тревожить погруженную в свои мысли молодую женщину, я покинул комнату, пошатываясь, словно не в меру выпивший человек.
За этим первым вечером последовала череда других, которые останутся незабываемыми. Регулярно прощаясь в половине десятого, а затем, во время одинокой прогулки под чистым звездным небом, чувствуя, как все услышанное — слова и звуки — отзываются во мне, я часто задавался вопросом, что произвело на меня самое глубокое впечатление: яркий, острый, но в то же время игриво-остроумный ум этой замечательной женщины или ее подлинно человеческая забота о судьбе всех людей, ее тонкая женская чувствительность, терпение и готовность к самопожертвованию, примеров которые я уже много раз видел за эти короткие дни, проявляя их по отношению к нуждающимся в маленькой деревне. Я говорил себе, что, должно быть, это завидное счастье — оставаться рядом с этой женщиной. Тем более я не мог понять, почему она живет так одиноко.
Даже на родине, как она однажды мне рассказала, она общалась лишь с узким кругом старых друзей. В остальном она избегала разговоров о своих обстоятельствах и жизненном опыте. Я знал лишь, что она вышла замуж за мужчину постарше в очень молодом возрасте и овдовела всего через год. Затем через три года она похоронила и единственную дочь. Как же так получилось, что это редкое создание — богатое, независимое и поистине прекрасное — больше никогда не испытывало соблазна выйти замуж? Мне казалось несомненным, что за ней многие ухаживали. Возможно, она и не нашла того самого, и, конечно же, у нее было полное право быть разборчивой. Была ли она когда-нибудь красива? Учитывая ее хрупкость и преклонный возраст — шестьдесят семь! — трудно было сделать какие-либо твердые предположения. Мне же, говорил я себе, эти темные глаза, чей проницательный взгляд становился еще привлекательнее, благодаря определенному выражению беспомощности, характерному для близорукости, — мне они вполне могли быть опасны.
        Насколько сильно я к ней привык, стало мучительно ясно, когда в последний вечер моего пребывания я вошел в ее комнату в обычное время. Так случилось, что эти прощальные часы нам предстояло провести наедине. Камилла, поздоровавшись со мной, удалилась в свою комнату, так как сильная мигрень почти лишала ее сознания. Я в последний раз занял свой любимый уголок дивана и, в печальном настроении от того, что завтра он будет пуст, и довольно долго молчал.
Моя старая подруга тоже тихо и замкнуто сидела в своем кресле. Мне хотелось ее спросить, не страдает ли она сегодня особенно сильно; но такой вопрос был раз и навсегда под запретом. Наконец, она встала, подошла к инструменту и начала играть тот простой старый Магнификат, который когда-то покорил мое сердце. Она сыграла его, пожалуй, даже более виртуозно, чем в первый раз; я объяснил ей, почему это произведение показалось мне таким уникальным; то, что она повторила его сегодня, было сродни тому, как если бы она подарила на прощание букет самых любимых цветов. И все же сегодня мои мысли были не столько о нотах, сколько об исполнителе.
Когда она закончила, у меня словно невольно вырвалось: «Какая же Вы счастливая, моя дорогая подруга!» Она помолчала немного, словно я произнес какое-то иностранное слово, значение которого ей сразу не было понятно. «Счастливая?» — переспросила она. — «Я? Но что Вы понимаете под счастьем?»
Я не потерял дар речи. Напротив, я с радостью воспользовался возможностью скрыть свои личные чувства за разговором о общих проблемах. Я давно разработал собственную теорию счастья, согласно которой корень любого чувства счастья лежит в ощущении и наслаждении собственной личностью. Чем богаче индивидуальная сила, чем богаче развито самосознание, тем больше способностей к счастью и несчастью имеет отдельное существо, от самых низших до самых высших уровней, от самого чувственного, самого тупого и наименее интеллектуально- и духовно склонного существа до высшей и лучшей организации гения или прекрасной души. Затем я изложил эту теорию и, после довольно объективной лекции, завершил её более субъективным применением к себе и к ней.
     «Вот почему я был так рад быть с вами, дорогая госпожа» — сказал я, — «потому что Вы обладаете секретом выведения каждого, кто общается с Вами, из зоны комфорта. Вы раскрываете в человеке всё самое лучшее, сокровенное и личное и усиливаете все его интеллектуальные способности, о которых он часто даже не подозревает. Это возможно только для натуры, которая всегда находится на пике своих возможностей, и, конечно же, этот пик не должен быть срединной гранью, которая ещё не даёт ясной перспективы». Каждая самореализованная личность счастлива. Ей не нужно сомневаться в своем праве на существование или в средствах самообеспечения. Само существование для нее ценно, а чувство сопричастности к своей полноте с другими делает ее радостной и беззаботной по отношению к своей судьбе. Все нереализованные желания, делающие нас несчастными, — это всего лишь признание того, что нам мешает наслаждаться собой то, чего нам не хватает. Влюбленный, которому не хватает любимой, потерял часть себя. Амбициозный человек, не добившийся карьеры, лишён признания собственной ценности, именно это позволяет ему быть довольным собой. Но без чего ещё можно обойтись, кроме физической силы, чтобы наслаждаться всем тем, что Ваши друзья любят и ценят в Вас, в каждый момент? А теперь, вдобавок ко всему, для всех этих мрачных приступов меланхолии, которые подкрадываются даже к самым счастливым людям, у Вас есть это самое безошибочное успокаивающее средство: Ваша музыка, ещё один язык, более высокий язык, на котором Вы можете выразить всё, что нельзя покорить словами!»
«Возможно, вы правы во многом», — ответила она, мягко покачав головой и повернувшись ко мне из кресла перед инструментом, но не глядя на меня. «Да, действительно, позволить своим самым личным, сокровенным мыслям и способностям свободно проявляться — в глобальном масштабе именно в этом, возможно, и заключается счастье. От птицы, которая беспрепятственно демонстрирует свой полет на открытом воздухе, до человека, свободно идущего своим собственным путем, это будет просто бесконечная лестница существ, более или менее одаренных счастьем и достигших цели своей судьбы. Но именно, чем больше у человека есть, тем больше ему нужно, и когда я вспоминаю свою долгую жизнь, — истинное, полное счастье, которое, как Вы выразились, полностью возвысило бы меня до уровня моего истинного «я», так и не было мне даровано.» Она тихо поднялась, на мгновение вышла на балкон, а затем вернулась в свое кресло за лампой под зеленым абажуром.
 «Полагаю, я могу Вам сказать,» — снова начала она, — «Вы не поймёте неправильно, тем более что это только подтверждает Вашу теорию. Всё, что помогает человеку познать и насладиться собственным существованием, неполно, ибо либо способствует только его интеллектуальному развитию, либо помогает ему усилить чувственные способности, удовлетворяя физические желания. Я знаю только две вещи, которые стимулируют и то, и другое одновременно и, благодаря одинаковому усилению и освежению чувств и ума, поистине делают человека благословенным: художественное творчество и счастливая любовь. Понимаете, дорогой друг, я была лишена всего этого всю свою жизнь, и поэтому Вы не имеете права называть меня счастливой. «Нет, — продолжила она, когда я сделал вид, что возражаю, — «я понимаю, что Вы имеете в виду. Конечно, Вы ничего не знаете о втором пункте, но, кажется, Вы считаете, что я имею музыкальный талант. Но я лучше всех знаю, чего мне не хватает; я всегда была просто ведомой. И поскольку моей натуре не хватает истинной художественной независимости, меня не огорчало, что в этой сфере я могла достичь лишь скромного, иногда более чувственного, иногда более интеллектуального, наслаждения. С другим все иначе; во мне были силы, которым никогда не позволяли свободно проявляться; там я никогда не чувствовала себя на пике своих возможностей; я никогда не испытывала счастья любви в том виде, в каком я ее понимаю. Многие так и не получают от этого удовольствия, гораздо больше, чем можно подумать — возможно, не десять, не пять из сотен. Просто невозможно составить статистику по этому поводу. Ведь слишком многого мы просим от сознательного «другого», так часто переплетенного с нашим дорогим «я», вести себя безупречно в наших отношениях с третьим лицом, и особенно в этой самой личной сфере — не слишком властно и не слишком покладисто, не слишком упрямо и не слишком безразлично. Как редко все эти элементы совпадают так, что наше духовное существо привлекается к нам так же сильно, как и наше чувственное! И только когда между ними не остается разрыва, можно говорить о чистом чувстве счастья; тогда, конечно, о таком бурном, что нам могли бы позавидовать даже боги.»
    Она некоторое время молчала. Я с каким-то странным напряжением смотрел на ее маленькое, бледное, увядшее лицо матроны, раскрасневшееся от внутреннего огня, давно погребенного под пеплом, который теперь внезапно вспыхнул.  Через ее бледный высокий лоб пролегли морщины, глаза смотрели с дикой печалью на фоне зеленого абажура, и я чувствовал, даже сидя далеко от нее, что ее стул дрожал от подавленного волнения, охватившего все ее существо.
««Я не знаю, почему я не должна вам об этом рассказать», — продолжила она. «То, что мы переживаем в мире, просто показывает, как всё обстоит на самом деле, без нашего вмешательства, и даже, если бы это было вызвано нашими особыми особенностями, что мы можем с этими особенностями сделать? Более того, «другие» для нас, в лучшем случае, как братья-близнецы. Должны ли мы быть сторожами своих братьев?*  Или нам следует стыдиться их?
Тот факт, что в этой области существуют отклонения от нормы, не должен препятствовать дальнейшим исследованиям. Я никогда не понимала, почему считается неприличным, или даже греховным, говорить о влиянии нашей чувственности на нашу жизнь, наше благополучие и страдания. В конце концов, существуют также интеллектуальные излишества, болезни и деградации. Но, конечно, вся эта область до сих пор настолько малоизвестна, настолько мало изучена; всегда боишься неизвестного.
И, что действительно странно, хотя не все в этом признаются: есть много самых умных и важных людей, которым истинная природа чувственности так и не становится ясной, более того, они даже не проявляют к ней особого интереса и покидают этот мир, так и не узнав своего брата-близнеца, с которым прожили под одной крышей столько лет, разве что по имени. Поверьте мне, дорогой друг, особенно в моем многострадальном роду, такие случаи встречались гораздо чаще, чем Вы можете себе представить. Что касается меня самой, то это, когда я вспоминаю, как я провела первые тридцать лет своей жизни. Вы должны знать, что я уже в семнадцать лет стала молодой женщиной, женой человека, который до свадьбы был мне так же безразличен, как и первый встречный на улице, а после свадьбы стал таким ненавистным, что я никогда бы прежде не поверила, что такой разумный, смелый человек, снискавший в обществе почет и уважение, может на деле оказаться таким ненавистным. Я не понимала, почему он женился на мне. Он меня не любил, да и я сама была совершенно непривлекательна: некрасивая, не жизнерадостная, по-юношески не преданная и не покладистая, а скорее обремененная множеством вредных привычек и странностей, из-за которых я ненавидела себя. В раннем детстве я начала задумываться, наблюдать, замыкаться в себе, поскольку испытывала сильный, почти призрачный страх перед жизнью и думала, что здесь, в глубине моего существа, находится нечто вроде надежной крепости, в которой я могу укрыться против любого натиска враждебной судьбы. К сожалению, крепостные стены этого замка были настолько тонкими, что каждый укол иголкой, не говоря уже о стреле, пронзал их. Я рано поняла, что мне не хватает того, что делает людей популярными. Сам факт того, что я не умела притворяться и никогда не могла этому научиться, был достаточной причиной, чтобы оттолкнуть людей, даже самых близких друзей. И, как я уже сказала, мне не хватало всего того чувственного обаяния, которое люди так часто упускают из виду — не только плохих манер, но и пустоты сердца, злобы и доказанной лжи. Поймите меня правильно, дорогой друг: я не была уродлива в обычном смысле слова; мне не хватало ничего, кроме обычных черт лица и расцветающей юношеской свежести. У меня не было и следа подлинного женского обаяния, привлекательности моего пола. Поэтому для меня оставалось загадкой, почему он посватался именно ко мне. Моя семья принадлежала к числу самых знатных в нашей маленькой стране; мой отец владел обширными поместьями. Но мой муж был еще более благородного происхождения и еще богаче. Он уже наслаждался жизнью, занимая различные дипломатические посты в самых разных регионах. Когда он, наконец, обосновался на родине, все встретили его с распростертыми объятиями. Не было ни одной матери, которая не отдала бы ему свою дочь, ни одной знатной дамы, которая не приняла бы его с радостью. Из единственного дома, куда ни родители, ни дочь не осмелились бы ступить, чтобы поприветствовать его, он взял жену; возможно, только по этой причине; ибо, несмотря на все, что делало его отвратительным для меня, в нем было благородное качество, которое удерживало его от всего недоступного. Почему я согласилась стать его женой? Мои родители, конечно, не заставляли меня. Возможно, только потому, что даже в очень юном возрасте я понимала, что бесполезно ждать, пока кто-то влюбится в меня и женится на мне по любви. Я читала и слышала об этом, и мое интеллектуальное любопытство часто вращалось вокруг этого вопроса, подобно ребенку, кружащему вокруг запертого шкафа, в котором его мать прятала подарки на день рождения. Мое интеллектуальное любопытство, сказала я, не знало чувственного. Весь этот мир словно не существовал для меня; сознательное «Другое» было настолько глубоко заключено во мне, что даже мысль о помолвке и браке не могла его пробудить. Когда я узнала, что всё вот-вот станет серьёзным, я просто обрадовалась, что мужчина счёл меня привлекательной, что мне казалось невозможным. И тогда я также надеялась, что теперь узнаю, что же на самом деле представляет собой эта столь восхваляемая любовь; ведь тот факт, что она часто возникает только в браке, — это общеизвестный факт, подтверждённый бесчисленными случаями. Конечно, не в моем случае; и вина в основном лежала на мне. Мне не хватало всего, что могло бы постепенно заполнить пропасть между двумя существованиями, если только страсть не перенесет ее через нее на крыльях с самого начала. Чувственная тайна, которой она придает такую бурную магию, там, где ее нет, становится горьким унижением гордого, своенравного ума, и, чем  более неподготовлена бедная женщина, оставшаяся ребенком к этому саморазрушению, тем глубже проникает чувство горькой ненависти, которое затем охватывает ее жизнь. Я прожила там несколько лет, исключительно ради этого милого, бедного создания, в глубоком душевном покое и уединении. Это время теперь окутано в моей памяти, словно розовой дымкой. Ничего определенного не прослеживается; я лишь смутно вижу трогательное личико, которое так рано стало похоже на мое собственное, слишком сильно, чтобы предвидеть для него что-то хорошее в жизни. Но тем не менее я была довольна тем, что мы — это мы; иногда я брала ее маленькую ручку в свою, которую затем сжимала в кулак, словно уже готовя ее к борьбе с несчастьем. И всё же я даже не знала, чего боюсь, даже не представляла, чего боюсь в душе, из-за этого невинного маленького червячка. Теперь я знаю: я боялась пробуждения нашего стремления к полному счастью. Он должен был быть избавлен от любых разочарований в жизни. Детская болезнь быстро отняла это у меня из сердца. Я долго и горько плакала. А потом однажды я оглянулась на мир и решила держаться молодцом, несмотря на его жестокую игру.  Конечно, к тому времени, как все эти события произошли, мне уже исполнилось двадцать три года, и я не верила, что в таком преклонном возрасте смогу пережить что-то по-настоящему новое. Когда хоронишь мужа, ребенка, а потом еще и отца, и мать, чувствуешь себя так, словно попал в передовые ряды, где в любой момент тебя может поразить черная пуля из темного ствола ружья. Но, хотя мое сердце чувствовало себя старым, мои интеллектуальные импульсы все еще пылали неугасимой энергией молодости. Поэтому я взяла себе в компанию пожилую женщину, с которой провела в путешествиях несколько летних сезонов, а иногда и зимних. В конце концов, я устала от постоянных перемен и решила сделать свою жизнь в родном городе как можно более комфортной и приятной. Я открыла свой дом всем, кто находил интерес во мне или в обществе тех, кто меня выбирал, участвовала во всех общественных мероприятиях и благотворительных обществах, играла на всех благотворительных концертах, выступала в качестве советника для влюбленных девушек и несчастных молодых женщин, и смогла выполнять все эти обязанности тем более образцово, потому что больше ни на что не надеялась, не желала и не ожидала для себя. Казалось, все воспринимали это мое самоограничение как должное. У меня была репутация очень доброй женщины, и меня также считали, если так можно сказать, остроумной, что не так уж и много в обществе, которое, к тому же, имеет провинциальный характер и, подобно уединенному озеру, лишь изредка колышется от ветерка с обширного плато за его берегами. Поскольку я наилучшим образом использовала свои ресурсы, моя внешняя независимость также была прощена. Мое величайшее сокровище, моя внутренняя независимость, оставалась настолько незаметной, что не вызывала ничьей зависти. И поэтому у меня были только друзья, и к тридцати годам я уже жила почти как старуха, которая смотрела даже на самые душераздирающие судьбы вокруг себя с холодным интересом простого наблюдателя, поскольку они касались нового поколения, состоящего из другого материала. Или, возможно, мне нужен более точный образ — ведь я действительно уже стара и все еще слишком сочувствую страданиям других, — я чувствовала себя путешественником, который вечером перед отъездом уже оплатил счет в гостинице, даже заплатил за завтрак следующего дня и оставил наперед чаевые официантам и горничным, и теперь проводит еще одну ночь и несколько утренних часов в комфортабельном незнакомом доме, где к нему относятся с особым уважением и благодарным рвением все слуги, а он находит дом еще более уютным, потому что он никому там ничего не должен.
         Я действительно чувствовала себя готовой к путешествию. Хотя я была вполне довольна своим положением, я могла бы в любой момент покинуть его, не задумываясь. Но мне предстояло пережить нечто новое, что очень резко разрушило бы мою навязчивую веру в то, что я достигла на этой земле такого счастья, какое только позволяла моя природа.
 Здесь я должна добавить, что мне приходилось отказывать претендентам на руку еще два или три раза. Легко мне было только один раз, когда дело доходило до того, чтобы опозорить и выгнать довольно откровенного спекулянта, играющего на моем состоянии. Двое других женихов были прекрасными, серьезными и любезными мужчинами зрелого возраста, которые так долго были гостями в моем уютном доме, что начали задумываться, не будет ли им удобнее поселиться там навсегда, вместо того чтобы каждый вечер, независимо от погоды, прощаться с хозяйкой дома и снова возвращаться к себе в холодные холостяцкие покои. Они оба безмерно меня обожали; их глубоко огорчило мое объяснение, что я слишком высоко ценю их крепкую дружбу, чтобы променять ее на их неуверенную любовь; но поскольку ни один из них не хотел лишать себя удовольствия продолжать проводить со мной время за чаем, все оставалось как есть, и мирное бушевание двух бурь укрепило мое мнение в том, что над моей головой есть какой-то невидимый громоотвод, на который безвредно отводится все, что иначе бурлит внутри, как электрическая страсть. Я считала себя достаточно защищенной от любых слабостей своего пола. Конечно, я достаточно насмотрелась на то, что называется чувственной магией в других, чтобы не сразу признать существование и силу этой таинственной силы природы. Однако, я яснее представляла себе вред, который она может причинить, чем ее cпособность приносить счастье, и, со своей стороны, я тем меньше боялась испытать первое, поскольку верила, что моя женская гордость защитит меня от мучений несчастливой любви.
Однажды один из моих бывших женихов познакомил меня с молодым офицером, недавно переведенным из другого гарнизона в нашу резиденцию. Он был дальним родственником моего старого друга семьи, который часто рассказывал мне о нем, даже в шутку угрожая, что, если этот молодой завоеватель когда-нибудь появится у меня, моя устоявшаяся отчужденность будет посрамлена.
      И вот появился этот опасный человек, и я приняла его очень радушно, словно он уже был здесь не раз; но, когда после приятной беседы в течение часа он снова ушел, я не могла не прошептать своему старому другу, что крепостные стены и вал все еще стоят непоколебимо, несмотря ни на что. Конечно, я также должна была признать, что редко встречала такого красивого молодого человека в южных странах, лицо которого было настолько лишено эмоций, что казалось, будто он сам поглощен ими. На протяжении всего нашего разговора я постоянно наслаждалась его твердыми, ясными, почти женственными чертами лица, которые, тем не менее, казались довольно смелыми и мужественными, когда он рассказывал о своем опыте службы во Французском Иностранном легионе в Алжире, куда его сразу после офицерского экзамена заманили юношеская жажда странствий и желание наконец-то применить на практике теоретически полученные навыки. Африканское солнце не придало его коже цвет загара; лишь несколько светлых седых прядей в его блестящих черных волосах выдавали, что он заслужил свой титул не только в салонах и будуарах прекрасных дам. Он говорил о своем пребывании в Кабуле без всякого хвастовства, и при этом в его прекрасных глазах, которые большую часть времени смотрели вдаль и нисколько не выдавали острого ума, блестел серьезный, мечтательный огонек. Но, когда он смеялся, что я старалась вызывать как можно чаще, заметив это, его лицо приобретало очаровательное выражение детской жизнерадостности, благодаря чему он казался намного моложе своего возраста. Совершенно случайно выяснилось, что он был на целых девять дней старше меня. Если его что-то и забавляло, и он смеялся, то никто бы и не догадался, что ему больше двадцати. Он обладал прекрасной фигурой, напоминающей Антиноя*, прекрасными небольшими руками и самыми лучшими, благородными манерами. После ухода этих господ я осталась в странном состоянии возбуждения, несмотря на их настойчивые утверждения о моей неприкосновенности; природа этого волнения была настолько новой и чуждой мне. Я все время думала об этой встрече, пыталась бороться, но это состояние не уходило…

    Шарло, как его называла мать, женщина из Арля, известная своей красотой, по образованию и интеллектуальным способностям ничем не отличался от многих своих товарищей, которые приходили и уходили из моего дома, и даже внешне тот или иной могли быть ему почти равными. Как часто я молча ругала себя, когда молодые подруги делились со мной великой тайной: они влюбились в красивого офицера, о котором знали лишь то, что он был прекрасным кавалеристом и замечательным танцором.
    Что еще я знала об этом новом лице? Как же так получилось, что я до сих пор не могла выбросить его из головы? Что ж, чтобы раскрыть Вам всю степень моей слабости: у него был небольшой плоский шрам на левой щеке, оставленный касательной пулей, который украшал его румяный цвет лица, словно мушка на щеке дамы эпохи рококо. Я видела этот маленький след повсюду, с открытыми и закрытыми глазами, и, к своему жгучему ужасу, испытывала непреодолимое желание хотя бы раз прижаться к нему губами.
      Весь день я бродила, словно изменившаяся, в непривычном, приятном беспокойстве, не всегда понимая, что делаю или говорю, и при этом не задумываясь, как назвать это состояние. Я никогда не была такой весёлой, такой жизнерадостной: мои постоянные посетители с удивлением спрашивали, не праздновала ли я какой-нибудь великий триумф, не поставила ли где-нибудь блестящую комедию под псевдонимом — ведь они верили, что я способна на всё, — не выиграла ли я в лотерею и не спасла ли чью-то жизнь. Меня почти внутренне оскорбляло, что никто так и не докопался до истины.
   Ведь меня считали совершенно неспособной на то, что обычно приводит женщин в приподнятое настроение. И поэтому я снова начала относиться к жизни серьезно, смотреть на себя глазами своих хороших друзей и называть себя сумасшедшей дурой за то, что предаюсь такому ребяческому увлечению «в старости». Я пыталась увидеть Шарло таким, какой он есть: очень красивым, воспитанным, незначительным молодым человеком, с которым, если бы я действительно была способна завоевать его сердце, мне бы смертельно наскучило уже на третий день.   
   Тогда я решила строго следить за собой и позволять себе получать от него столько удовольствия, сколько мать получает от взрослого сына, чье интеллектуальное развитие все еще нуждается в поддержке. С этим мудрым решением я легла спать. Когда я проснулась, первым, что я ощутила и увидела перед глазами был маленький шрам и странное желание прикоснуться к нему губами.
Теперь я всерьез обеспокоилась своим состоянием и цеплялась лишь за надежду, что болезнь не найдет нового источника питания, поскольку было предсказуемо, что такой блестящий молодой кавалер предпочтет совершенно иные круги моему тихому салону. В нашем аристократическом мире было много красивых девушек, и я уже гадала, какое выражение лица у меня будет, если однажды одна из них бросится ко мне и запинаясь прошепчет на ухо признание, что Шарло фон К*** влюбился в нее.
    Но к моему величайшему радостному ужасу, опасный незнакомец воспользовался моим приглашением вернуться уже на следующий вечер, и весь разработанный мной план обороны был разрушен. Хотя обычно я чувствовала себя обязанной сделать для своих гостей пребывание в моем доме как можно комфортнее, теперь я удвоила свои усилия, и мне удалось быть настолько веселой, жизнерадостной и гостеприимной, что я порадовала этим и саму себя, и, когда я пожала руку своему новому другу, чей восхищенный смех подбадривал меня весь вечер, я поняла, что из всех красивых и молодых женщин, которых он мог бы выбрать, он вряд ли найдет лучшую компанию, чем эта маленькая, скромная женщина, которая никогда не была ни красивой, ни молодой. Похоже, он разделял это мнение. По крайней мере, не проходило ни дня, чтобы он не приходил, и даже, когда другие дела не позволяли ему приехать вечером, он всё равно навещал меня днём и официально извинялся за «неверность». Во время этих визитов, часто наедине, я лучше контролировала свои чувства, чем в толпе. В присутствии других людей я замечала, сколько усилий мне требовалось, чтобы увидеть еще чьё-то лицо, кроме его лица.
  Я больше не проявляла нетерпения, когда он не сразу понимал какое-либо из моих слов. Напротив, мне доставляло особое удовольствие наблюдать, как постепенно до него доходит понимание, пока он не улавливал суть и не награждал меня за мою остроумную идею своим очаровательным детским смехом. В конце концов, для нас, женщин, нет ничего опаснее, чем сочетание мужской силы, интеллектуальной или физической, с некоторой наивной неловкостью, которая обеспечивает наше превосходство. Но в Шарло жил ребенок, настолько совершенный, что я никогда прежде не видела ничего подобного. Он также разделял эту черту со всеми избалованными детьми: без тени тщеславия он, тем не менее, считал, что всё, что привлекало его внимание, по праву принадлежит ему. Если несли чашу с прекрасными фруктами, он без колебаний и стеснения брал самый красивый; если разговор заходил об арабских лошадях, которых привёз принц, он не успокаивался, пока не убеждал своего покровителя-князя отдать ему самого огненного и благородного из них; и, если в компании появлялась какая-нибудь блистательная женщина, он считал бы вполне уместным, чтобы она подходила ему больше всех остальных. Всё это, как бы странно это ни звучало для вас, было без тени щегольства, просто как у человека, полагающегося на естественное право, за которое он не несёт никакой ответственности и которое никогда не оспаривалось. Таким образом, он, безусловно, не находил ничего необычного в том, что я проявила к нему такое искреннее доброжелательное отношение. Он признался, что лишь неохотно последовал за своим родственником ко мне домой; он всегда испытывал благоговейный трепет перед остроумными женщинами. Теперь он не знал, буду ли я исключением, но, несмотря на все уважение, он не чувствовал ни малейшего дискомфорта; более того, он никогда в жизни не чувствовал себя так комфортно, как сейчас, когда слышал мою речь. Тысячи мрачных мыслей, скрытых внутри него, мгновенно осветились моими словами, словно мимолетными проблесками бивачного лагеря с белыми палатками и живописными группами вокруг погасших костров, и ему показалось, что в моем обществе в нем пробуждаются силы, о существовании которых он раньше и не подозревал. 
     Вскоре он установил со мной фамильярные, родственные отношения; поскольку его старший кузен доверился ему и сказал, что хотел бы на мне жениться, поэтому он заявил о своем праве называть меня кузиной. Каждый раз, когда он приходил и уходил, он обычно брал меня за обе руки и каждый раз ругал за то, что я лишь холодно отвечала на это. Я тоже в каком-то смысле была чем-то особенным, его влечение – чем-то очаровательным, что он с готовностью использовал и, конечно же, выражал свою благодарность более теплым тоном, чем прекрасный персик, который он откусывал своими белыми зубами. Но, несмотря на мое несчастное погружение в эту страсть, я сохранила достаточно здравого смысла, чтобы не переоценивать его ухаживания, и скорее воспринимала его ласковое поведение как доказательство того, насколько он ничего не подозревает о моих чувствах.
Конечно, так не могло оставаться навсегда.
  Почти три месяца он приходил каждый день, и я время от времени писала ему короткие, совершенно незначительные записки, в которых я следила за своими словами еще внимательнее, чем, когда он сидел со мной лицом к лицу. Затем однажды до меня дошли слухи, что он обручился с дочерью нашего государственного министра, великолепной светской дамой, но в остальном такой пустой и незначительной, и, более того, как я поняла по некоторым ее чертам, даже не добросердечной, на что я разразилась недоверчивым смехом, услышав первую же новость.
   Но, оставшись наедине c собой, я перестала смеяться. Я по-прежнему считала это всего лишь сплетнями; он сам отзывался об этой девушке очень нелестно; было крайне маловероятно, что он так быстро передумал. Но разве это делало это невозможным? И сама мысль о такой возможности, которая, как ни странно, никогда прежде не приходила мне в голову, вызвала такой прилив крови к моему сердцу, что я изо всех сил старалась не упасть в обморок. Вместо этого мое измученное сердце нашло облегчение в потоке слез. Но я взяла себя в руки. В тот вечер я решила, что, если он придёт, я просто спрошу его об этом. Он был для меня воплощением открытости. И, если бы он хотел что-то скрыть, я бы узнала по выражению его лица; я бы прочитала между строк этих «красиво очерченных» губ всё, что они хотели оставить недосказанным. Наступил вечер, а он не пришёл. Впервые за столько недель, или, возможно, впервые без каких-либо устных или письменных объяснений причин своего отсутствия. Моя гостиная наполнилась привычными лицами, я сидела на своём обычном месте, мои губы шевелились в привычных очаровательных фразах и улыбке услужливой домохозяйки — и всё же мой слух и все внутренние чувства были настроены только на звуки, доносящиеся из прихожей, чтобы услышать, наконец, раздастся ли быстрый, победоносный шаг, шаг, который был для меня единственным ежевечерним счастьем.
Когда наступила полночь, а он так и не пришёл ко мне, я почувствовала, будто ледяная рука внезапно схватила моё сердце и заморозила все живительные токи, которые из него исходили. Двадцать раз я была на грани того, чтобы спросить, что люди думают о помолвке нашего молодого друга. Каждый раз меня снова покидала смелость, а мысль о том, что мне вынесут смертный приговор на глазах у стольких незнакомцев была невыносима. Никто не упомянул его случайно, и всё же все, должно быть, скучали по нему, пусть даже как по прекрасной картине, которая обычно украшала комнату и вдруг исчезла со стены. Внезапно меня осенила мысль: все они знают и молчат, чтобы пощадить меня. Ведь если они не слепы, то давно уже видели, какой он красивый и какое у меня слабое сердце. Пока я об этом думала, последний гость ушёл. Я пожелала ему спокойной ночи на пороге; мне хотелось вернуться, провести ещё час на диване — кто знает, что его остановило, или, может быть, если это правда, он не стал ждать, пока сможет поговорить со мной наедине, чтобы излить мне душу, своей лучшей, «материнской» подруге, возможно, даже посетовать на свою вину за такую глупую выходку. Но день меня слишком измотал; я внезапно потеряла сознание и молча рухнула на постель.
Лишь много дней спустя я узнала, что мои домочадцы нашли меня в таком состоянии, уложили в постель и спешно позвали врача. Я была без сознания; развился энцефалит, вызванный сдержанным и страстным возбуждением последних нескольких недель. Несколько дней и ночей я балансировала между жизнью и смертью, затем моя все еще сильная натура поборола болезнь, и я снова начала чувствовать себя хорошо. После недуга, который меня чуть не погубил, все казалось, исчезло. Я до сих пор помню, как приятно было смотреть из открытого окна моей комнаты в сад и переживать свои все еще похожие на сны мысли, покачивающиеся там, на верхушках деревьев. Свет и наслаждение так сладко накрывали меня, и все же слишком сильно для моих едва восстановленных сил, подобно беспомощному, внушающему благоговение чувству, когда тебя захлестывает натиск страсти, которая грозит украсть дыхание блаженства.
       С первых же мгновений осознания моя любовь снова была рядом: прекрасное лицо, пылкий, детский взгляд, звучный голос моего дорогого друга — ничего не осталось от подозрения, которое чуть не стоило мне жизни, от мысли, что я могла его потерять. Я также ежедневно слышала его имя в длинном списке знакомых, которые интересовались мной; вначале списка он даже был дважды. Вы можете понять, как это помогло мне оправиться. Я была очень непокорной пациенткой; каждый день я умоляла своего старого врача освободить меня от строгого карантина; я угрожала ему, что умру от скуки, от того самого лекарства, которым он намеревался меня полностью вылечить. Он улыбался и оставался непреклонным. Когда, наконец, опасность миновала, он настойчиво велел мне теперь, прежде всего, соблюдать диету без людей, никогда не принимать больше одного посетителя каждое утро и вечер и довольствоваться этим еще неделю. Он считал меня очень общительным человеком. Боже мой! Я бы с радостью позволила себе быть лишенной Бога и мира на год и один день, если бы только тот один единственный человек составил мне компанию.
Когда я впервые встала и пошла в туалет, больше всего я боялась, что болезнь так сильно изменила меня, что этот единственный мужчина почувствует ко мне отвращение. К моей величайшей радости, я увидела, что мое непривлекательное лицо на самом деле стало красивее, благодаря нежному цвету выздоровления, мои глаза казались теперь больше и ярче, а улыбка придала моим бледным губам юношеский вид.
Я всё ещё сидела перед зеркалом, когда мне доложили о его приходе. Не теряя времени, я сняла свой специальный головной убор, который носят больные, встала и с дрожью в коленях поспешила к двери. Он только переступил порог, и был ещё красивее, чем я его помнила! И какая лучезарная, блаженная радость озарила его лицо, когда он увидел меня, а не мою верную служанку! Он чуть не закричал, как ребёнок, увидевший рождественскую ёлку, его кепка упала, и он бросился ко мне, увидев, что я шатаюсь, подхватив меня в последний момент, когда я снова теряла сознание и почти упала. Но я мгновенно пришла в себя, услышав, как он впервые произнес мое имя: Софи. Он усадил меня в кресло; маленький флакончик одеколона на столе помог мне прийти в себя. Когда я открыла глаза, он стоял на коленях рядом со мной, осыпая поцелуями мои руки, волосы, ленты моей шапочки. Это было слишком для человека, только что воскресшего из мертвых, вся эта сладкая жизнь обнимала меня. Я склонила лицо к нему и растворилась на его губах.
«Как я переживал из-за тебя!» — это были первые слова, которые он произнес, когда мы пришли в себя. Он вскочил, зашагал по комнате, словно мечтатель, сорвал розу с моего цветочного столика, растерзал её и вернулся ко мне. «Софи!» — сказал он, — «неужели это была жизнь без тебя? Нет! И всё же, возможно, это было предопределено моим Ангелом-Хранителем, чтобы я ещё сильнее почувствовал, что ты значишь для меня. В конце концов, я бы позволил всему пройти мимо, не задумываясь, пока однажды кто-то другой не забрал бы тебя у меня навсегда. Ты знаешь, какой я беспечный; у тебя же обо мне все самые добрые мысли. А у тебя были такие мысли? И, если они у тебя были, почему ты так тщательно скрывала их от меня? Но, конечно, оно было моим, и всё же, даже если бы мне это пришло в голову, как бы я осмелился? Что я для тебя? - Зеркало, в котором ты можешь увидеть всю свою ценность. Но, если ты не смотришь в него, если оно не может отразить твои умные глаза, какой толк от голых осколков стекла». Он изливал на меня бессмысленные, сладкие, восхитительные слова любви. Он вдруг стал красноречивым, а я потеряла дар речи. Можете себе представить, что я позволила ему говорить; мне и так было достаточно просто смотреть на него и говорить себе: это правда, настоящая правда, это он говорит все эти глупые, сладкие слова, и они предназначены для тебя, для тебя! Никто никогда раньше не говорил тебе ничего подобного, и из уст любого другого человека это звучало бы странно и непонятно.
Я наконец взяла себя в руки. «Вы вне себя от радости, Шарло "— сказала я. — "Бог знает, как меня радует, что Вы так ко мне относитесь, что сходите с ума от радости по поводу моего выздоровления, пусть даже всего на пять минут. Но другие могут думать иначе. Фройляйн Лоло, например, (так звали дочь того сановника, которая и пустила все эти слухи).
Он не дал мне договорить. Он пришел в ярость от того, что я поверила хотя бы на мгновение этой глупой чепухе; он вырвал у меня признание в моей упрямой глупости, объяснил свое отсутствие, которое и так его достаточно мучило, внезапным служебным заданием, которое, несомненно, задержало его дольше, чем ожидалось, так что стало слишком поздно даже для письменных извинений, и наконец, с такой импульсивной нежностью, он бросился  к моим ногам, что последние остатки моего самообладания испарились, и я смогла лишь громко сказать ему «да» и «аминь» на все, о чем он от меня просил. Он видел, как мне было трудно выдержать эту бурю радости. Но он не отставал, пока мы не договорились подождать моего полного выздоровления, прежде чем соединиться на всю жизнь. Я поставила лишь одно условие: наша помолвка должна была храниться в строжайшей тайне. Мы намеревались заключить брак в полной тишине; только из его поместья, куда он давно стремился попасть, поскольку ненавидел роль солдата в мирное время, общество резиденции будет оповещено об этой новости.
Он на всё соглашался; он испытывал абсолютное уважение к моему выдающемуся интеллекту. Более того, наше тайное согласие только усиливало его обаяние, поскольку он ещё не исчерпал свой авантюрный дух. «Какие у них будут лица,» — сказал он, смеясь, — «когда маленький, ничтожный Шарло похитит самую остроумную женщину во всём городе прямо под носом у всех её поклонников! Они подумают, что я умнее, чем выгляжу, раз ты могла выбрать меня вместо всех своих дипломатов, художников и интеллектуалов!»
«Нет, сказала я, они просто пожмут плечами и начнут жаловаться. Этот обаятельный тип! Неужели он позволил себя уговорить этой увядшей женщине, которая никогда не была красавицей? Что ж, ее глаза скоро потускнеют, и тогда горе ему и ей!»
    «Софи!» — совершенно серьезно сказал он. — «Если ты меня любишь, больше так не говори. Ты слишком высокомерно на меня смотришь, если думаешь, что я могу быть ослеплен дьявольской красотой. Разве я не танцевал с Лоло много раз котильон, мне нужно было всего лишь протянуть палец, чтобы пригласить ее на гораздо более долгий танец, а я сидел и негодовал, что потратил вечер впустую, потому что не мог провести его с тобой? Есть тысяча Лоло, и только одна Софи». С этими словами он поднял меня на руки, словно перышко, прижал к своему сердцу и заглушил все мои тайные сомнения поцелуями.

                ------------------------------------------------
          Она помолчала некоторое время. Долгая история... Она некоторое время молчала. Долгая история явно измотала её; воспоминания о пережитых ею эмоциональных потрясениях были ещё так свежи настолько, что она заново переживала и наслаждалась всем тем, что теперь осталось далеко позади. Она взяла со стола маленькую бутылочку, капнула несколько капель в свой стакан, который всегда был наполнен водой и мелкими кусочками льда, и медленно выпила.
     «Поверьте мне, дорогой друг,» — наконец снова начала она, — «если я так долго говорю о совершенно обыденных вещах. Вы знаете, как ведёт себя бедная женщина, когда сердце берёт верх над разумом. Бедный разум всегда сдаётся, потому что он мудрее».
       Но Вам было бы неловко — не предсказывать неизбежный конец этой истории любви, а увидеть, как поведет себя хотя бы один из участников. И именно поэтому терпение, с которым Вы будете слушать эту шикарную старушку, в конце концов не покажется совсем уж напрасным.
   Я ничего не расскажу вам о счастье следующих нескольких недель. В конце концов, любое выздоровление — это своего рода обязательство. Человек вновь обручается с жизнью, позволяет себе быть польщенным и обласканным ею, не будучи еще обязанным всерьез воспринимать свои права и обязанности по отношению к ней. Середина пути — это все еще предвкушение самых сладких и самых сложных вещей, которые может принести только полное обладание. И теперь, в это время блаженного сумрака всех физических сил, второе, все еще полу-завуалированное счастье, тайная уверенность в обладании возлюбленным, которого само сердце избрало, к которому все мое существо стремилось тысячами тоскливых порывов. Знаете, я дожила до тридцати лет, так и не вкусив вина страсти. Вы поймете, почему я была не лучше защищена от его опьянения.
И тот факт, что мне приходилось тщательно скрывать это опьянение от всех трезвых глаз, лишь усиливало его власть надо мной. Мои друзья снова вернулись, и вечерний круг, казалось, сблизился еще больше и стал еще теплее после моего выздоровления. А я стала мягче отчасти потому, что меня любили — а счастливая любовь делает человека приветливым, — и отчасти потому, что чувствовала вину за то, что бросила всех этих хороших людей ради этого одного человека, старалась еще больше, чем обычно, чтобы всем было комфортно в моем доме. Мне также было необходимо утвердиться в моих собственных глазах, которые теперь чаще обычного смотрели на себя в зеркало и часто сильно расстраивались, когда их отражение казалось слишком непривлекательным, своего рода ежедневное подтверждение того, что не было полным заблуждением считать себя достойной этого очаровательного человека.
Он ежедневно видел, как я была незаменимым, оживляющим центром этого большого круга, и когда я развлекала остальных, и все взгляды были прикованы к моим губам, быстрый взгляд словно подразумевал наше нежное согласие с ним, и я с тайной радостью видела, что это льстило его гордости — быть избранным этой маленькой, любящей повелительницей душ.
     Однажды я получила письмо от женщины, которую не видела много лет. Брат моего покойного мужа женился на женщине ниже его социального положения и поэтому отдалился от семьи и всего придворного общества, заняв незначительную должность в лесном управлении в приграничном городе княжества. Он растратил свое состояние на долгие путешествия и не привёз оттуда ничего, кроме этой прекрасной молодой женщины, репутация которой оставляла желать лучшего.
Говорят, он познакомился с ней в амстердамском театре. Я сама видела их двоих лишь однажды, мельком, когда они были совершенно от нас отдалились, вскоре после смерти моего ребенка, когда я навестила их в их маленьком гнездышке. Мой зять был дружелюбным, но сдержанным; гордость не позволяла ему льстить богатой вдове брата, умершего без примирения. Теперь моя невестка написала мне, чтобы сообщить о смерти мужа и одновременно описать свое безвыходное положение. Она умоляла меня что-нибудь сделать для ее единственной дочери, которой только что исполнилось семнадцать, которая получила лишь самое примитивное образование и не имела никаких перспектив выйти замуж за достойного человека. Она сказала, что это хороший, послушный ребенок, способный справиться с любой домашней работой. Поскольку, как она слышала, что у меня в доме собирается большой круг друзей и, что я недавно оправилась от серьезной болезни, я могла бы пристроить девочку помощницей по дому. Для нее же присутствие ребенка рядом со мной было бы спасением, так как во время той мимолетной встречи она испытывала ко мне глубочайшее обожание и безграничное доверие.
     Я читала письмо, пока Шарло — это было в перед обедом — сидел на стуле у моих ног, пытаясь запихнуть маленькую прядь волос в медальон, который я только что ему подарила. В своей обычной детской восторженной манере он представлял, как мы начнем наше молодое семейное дело со взрослой приемной дочерью и в итоге станем бабушкой и дедушкой, даже не успев стать родителями. Его доброта проявлялась в беспокойстве о судьбе вдовы. Я же сама испытывала тайное нежелание соглашаться с этим планом. В то время девушка не казалась мне особенно привлекательной — глупая и ненадежная, с сонным личиком и неуклюжей фигурой. Ничто в ней не казалось мне знакомым или связанным со мной, кроме ее имени, которое тоже не было моим.
Я ему это сказала. «Ты должна воспитать её по своему образу и подобию, — пошутил он, «сделай из неё шедевр». А что, если тем временем из неуклюжего бутона распустится очаровательный цветок, как это бывает? Тогда я наконец-то приму свою Оттили в свой дом. Сначала он меня не понял. Он читал «Избранные родословные» в кадетском училище и с тех пор совершенно забыл об этом. Когда я объяснила, что имею в виду, он был ещё больше вне себя от ярости. «Знаешь, — сказал он, — какие у меня узкие глаза» (так я когда-то их называла); «они не видят богинь рядом с тобой». Я поцеловала его в эти самые глаза в благодарность за добрые слова, и, поскольку я охотно поддерживала всё, что могло бы подчеркнуть доброту и благородство его натуры, в тот же час я написала своей невестке, попросив её прислать мне ребёнка, уверяя, что о ней хорошо позаботятся.
          На следующий же день появился этот «ребенок». С первого взгляда я поняла, что было большой глупостью так легкомысленно брать на себя столь сомнительные материнские обязанности. Я была поражена, когда ко мне подошла высокая, стройная и цветущая  девушка, все еще застенчивая, но уже не такая неуклюжая, как десять лет назад. Ее большие, определенно фиолетово-голубые глаза все еще были окутаны мечтательностью, но от этого они становились еще очаровательнее, благодаря своему влажному блеску. Ее кожа была бело -- розовой, как лица, которые любил писать Рубенс, и действительно, ее черты издалека напомнили мне прекрасную Хелену Фоурман*, которая, кажется, тоже не была гениальной, но умела очень угодить умному человеку. А теперь представьте все это очарование семнадцатилетней блондинки, пробивающееся сквозь черную рамку траурной одежды, и вы поймете, что даже более красивая и уверенная в себе невеста не могла бы быть в восторге от этого пополнения в семье. 
     Всё прошло гораздо лучше, чем я опасалась. Признаюсь, по вечерам, когда мои друзья и семья собирались за чайным столом, я наблюдала одинаковое изумлённое удивление при виде моей новой соседки по квартире у всех, кто её видел. Но эта первоначальная реакция быстро улетучивалась. Красивая женщина оказалась, по сути, довольно неинтересной; её хорошие качества — мягкость и бескорыстие, практические навыки в сочетании с довольно ясным умом — были наименее заметны в социальном взаимодействии. Вместо этого её апатия и молчание вскоре стали почти до смешного бросаться в глаза. Она практически ничего не читала, опыта ещё меньше и ничего не испытывала, даже самого обычного любопытства. Единственное, что она действительно понимала, это как представить свою красоту в наилучшем свете сдержанными средствами, не будучи обвинённой в откровенной кокетливости, поскольку всё в ней было пассивным, сдержанным, полумеханическим, и она, казалось, была безразлична к тому, кто находил её красивой. Если ей удавалось произвести первое, неожиданное впечатление своим внешним видом, её мелкое тщеславие, казалось, полностью удовлетворялось, и она совершенно не прилагала усилий для того, чтобы завоевать прочное расположение.
   Шарло, к которому я, естественно, ревновала, вел себя безупречно. Он тоже поддался общей участи – был поражен красотой этой белокурой красавицы. Но с первой же минуты он принял совершенно безобидный, игривый тон, словно разговаривая с хорошо воспитанным ребенком, которого нужно подбодрить, и его одобрительные взгляды, которые он тайком бросал на меня, его шепот: «Эта Оттилия доставит нам мало хлопот; мы выдадим ее замуж в первый же год!» – полностью успокоили меня. Я потеряла всякую бдительность или даже отвращение и вела себя так тепло по отношению к своей приемной дочери, что она тоже вскоре отбросила всякую сдержанность и привязалась ко мне с какой-то восторженной преданностью. Ее присутствие в доме оказалось гораздо полезнее, даже необходимее, чем я предполагала. Подготовка к нашей свадьбе, отложенная на несколько месяцев только из-за официальных дел, отнимала у меня много времени. Я тайно мечтала подарить своему красивому молодому мужу хотя бы красивое новое приданое. С момента этой первоначальной договоренности тринадцать лет назад многое из того, что моя мать подарила мне на свадьбу, износилось или стало неполным. Это нужно было незаметно обновить или приобрести гораздо более роскошное. Таким образом, женская рука и практический взгляд были очень кстати, и светловолосая Софи была занята тем, что вышивала инициалы моего имени на новых скатертях и постельном белье.
   Она никогда не сомневалась ни в одном из своих хороших, но в то же время и сомнительных качествах. Я также старалась не раскрывать ей наш секрет, который тщательно скрывался даже от всех, кто жил в доме. Лишь, словно желая её подбодрить, я пообещала, что как только закончу переставлять вещи в своём старом льняном шкафу, мы немедленно начнём готовить ей приданое. В конце концов, у неё было достаточно практики с инициалами С. фон. Ф.
Она опускала глаза и краснела, когда я спрашивала ее, не появилась ли у нее, возможно, уже тайная влюбленность, она энергично отрицательно качала головой.
        Долгожданный день, день, который наконец-то принесет мне долгожданное счастье, приближался. Шарло счастливо демобилизовался из армии в звании капитана. Люди были удивлены его внезапной страстью к сельскому хозяйству, но поскольку он был сиротой и абсолютно независимым, никто не мог помешать его внезапному желанию.
    Мы позаботились о том, чтобы неизбежное публичное объявление ограничилось кратким сообщением, и нам также удалось легко обойти другие официальные формальности, сделав пожертвование в фонд помощи бедным. Наши имена были объявлены только с кафедры в деревенских церквях, принадлежавших нашим поместьям. Поскольку эти деревни находились довольно далеко от столицы, и в то время не было регулярного транспорта между городом и деревней, мы надеялись сохранить наш союз в строжайшей тайне до нашего отъезда. Достойный священник, который иногда приходил ко мне на чаепитие, должен был провести свадебную церемонию в той же гостиной, где мы впервые признались друг другу в любви. В качестве свидетелей присутствовали только мой врач и моя светловолосая племянница.
  Три больших чемодана с новыми вещами были упакованы уже неделю назад. Слуги знали только, что я скоро поеду в одно из своих поместий, чтобы привести там в порядок дом. Поэтому за день до свадьбы я написала дружескую записку пастору, попросив его прийти ко мне домой в определенное время на следующее утро, чтобы провести церемонию.
Я достаточно тщательно скрывала эту тайну даже от него. Жених и невеста представятся ему только завтра, писала я, но все документы у них в идеальном порядке, включая свидетельства о помолвке, и я надеялась, что благодаря его давней дружбе он пока промолчит по этому поводу, и никому ничего не скажет. К письму прилагалась значительная сумма для бедных города, и сборы, о которых было сообщено заранее; все значительно превышало обычную ставку. Вскоре пришло вежливое письмо с подтверждением получения и обещанием выполнить все мои просьбы.
На этом последнее оставшееся дело было сделано. В охватившем меня нетерпеливом настроении я не могла больше оставаться дома. Я не знала, чем себя занять. Всё вокруг потеряло свою ценность; что мне читать, над чем работать, кому писать? А Шарло я ждала не раньше, чем через час. Я попросила свою светловолосую племянницу принести мне шляпу и зонтик и вышла из дома, чтобы немного унять своё беспокойное сердце, которое cгорало от нетерпения. Был жаркий полдень середины июля, улицы были пустынны. Вскоре мне надоело бесцельно бродить. На Резиденцплац я села в карету, чтобы немного прогуляться за городом. Кучер хотел открыть крышу из-за прекрасной погоды. Я отказалась. Проезжать мимо всех этих домов, незаметно, в темном углу кареты, мимо людей, которые ничего не знали о моем счастье, было чем-то сказочным. Когда мы наконец добрались до ворот, тишина и мягкое покачивание кареты погрузили меня в легкий сон, наполненный блаженными образами. Я верю, что эти сны и пробуждение, когда первой моей мыслью было, что реальность будет в тысячу раз слаще, — это лучшее, что я когда-либо пережила в своей жизни.
Я дала кучеру талер в качестве чаевых и вышла в городе перед магазином, в котором хотела немного закупиться. До моего дома было всего пять минут ходьбы. Завернув за последний угол, я увидела своего возлюбленного в ста шагах впереди, идущего ко мне точно в назначенное время. Я могла бы окликнуть его; это бы вряд ли кто-то заметил бы, так как на улице было мало людей. Но я молчала и предпочитала наблюдать за ним, таким высоким и стройным, с упругой походкой; все мое сердце рвалось к нему. Когда он скрылся за дверью моего дома, улица внезапно потемнела, словно во время солнечного затмения; мне пришлось остановиться на мгновение и улыбнуться про себя своей глупой влюбленности. Затем я продолжила путь, немного замедлив шаг. Сокровище, несомненно, было найдено; предвкушение радости тоже приносит радость, и как же я радовалась, обнаружив его в своей прохладной, тускло освещенной комнате, подкрадываясь к нему сзади, как он обычно делал, когда он лежал в маленьком мексиканском кожаном кресле, перелистывая одну из моих книг, закрывая ему глаза руками и спрашивая, кто здесь. Поэтому я была рада войти в дом незамеченной и никого не встретить на лестнице. Мне даже не нужно было звонить в звонок наверху, так как ключ был со мной. Я осторожно, как вор, открыла дверь и аккуратно закрыла ее. Затем я на цыпочках прошла по широкому коридору, свет в который проникал через стеклянную дверь в дальнем конце. За ней находилась большая, светлая прихожая, самая прохладная комната во всей квартире, где мы обычно ели, когда не было гостей. Дойдя до стеклянной двери и уже протянув руку к дверной ручке, я вдруг сделала шаг назад. В том, что я увидела, не было ничего страшного, и все же у меня кровь застыла в жилах, как призрачное видение среди белого дня. На диване, напротив открытого окна, занавеска которого нежно развевалась на ветру, лежала моя приемная дочь. Одиночество и знойный час манили ее туда во время сиесты. Она крепко спала. Ее голова была откинута назад на подлокотник дивана, прижатая к мягким светлым волосам, словно к шелковой подушке. Тонкая полоска света освещала ее лоб и нос, а также полуоткрытые, слегка припухшие губы, скользящие по ее полному белому подбородку к шее, на которой был развязан платок. На ней было веселое летнее платье, оставляющее плечи слегка открытыми, и под легкими складками можно было увидеть очаровательную девичью полноту ее спокойно дышащей груди, в то время как ее руки с круглыми, розовыми пальчиками лежали широко расставленными на темной кожаной подушке дивана. А перед ней стоял Шарло. Он стоял, наполовину прислонившись спиной к стеклянной двери; я видела только его печальный профиль, но достаточно, чтобы удивиться искре, проглядывающей из-под черных ресниц. Он смотрел на прекрасное изображение, не двигаясь, неподвижно, словно завороженный. Спящая слегка пошевелилась, и ее руки дернулись. Но она продолжала спать, зубы блестели за ее красными губами, которые слегка приоткрылись в улыбке. Затем он внезапно наклонился к этим манящим губам и мимолетно коснулся их своими.
Я отшатнулась назад к стене коридора; я стояла там — бездыханная, потерянная, словно меня ударили в сердце тяжелым тупым предметом. Но мои глаза все еще пронзали тонкое стекло, отделявшее меня от моей судьбы. Я видела, как спящая, не меняя положения, медленно встряхнула свои тяжелые ресницы, на мгновение взглянула на лицо, расположенное так близко к ее собственному, а затем, словно наслаждаясь приятным сном, снова закрыла глаза, глубоко вздохнула и уснула с улыбкой. Но он, еще немного полюбовавшись ее чертами, снова приблизился к ее лицу, его губы снова искали ее набухшие губы и нашли их, и, казалось, он не хотел их отпускать. Внезапно по конечностям девушки, лежавшим вытянутыми, вольно и бессознательно, пробежала дрожь. Я увидел, как ее руки, все еще полусонные, поднялись, чтобы оттолкнуть незнакомую грудь, которая неотразимо приблизилась к ней. Ее голова резко поднялась вверх, последнее быстрое движение, и это несчастное существо выпрямилось перед незваным гостем, ее щеки темнели, а глаза были опущены в недоумении. В следующее мгновение из ее глаз потекли крупные капли слез. Она так сильно затрясла головой, что ее распущенные волосы полностью рассыпались по плечам. Затем она бросила умоляющий взгляд на растерянного мужчину, который пытался схватить ее за руки и заговорить с ней, разрыдалась и выбежала за дверь слева в свою комнату, так громко задвинув засов, что я слышал это сквозь стеклянную дверь.
Я видела, как он сделал несколько шагов вслед за ней, а затем остановился посреди комнаты. В тот момент меня охватил страх, что он может оглянуться и увидеть мою тень за стеклянной дверью, и я потеряла сознание.
Никто не видел, как я убегала; прежде чем я поняла, что делаю и куда иду, я снова оказалась на улице. Словно я стала свидетельницей убийства, совершенного человеком, которого я любила больше жизни, — и все же я сама должна была стать его безжалостным судьей, и я жаждала сбежать из мира, где возможны такие жестокие акты кровопролития и кровавые приговоры, — настолько я была потрясена, когда бежала по улице.
   Мне казалось, каждый прохожий мог видеть на моем лбу, что мое сердце разбито, и кем именно! Я чувствовала, как онемели руки и ноги, словно меня парализовал инсульт, и все же я должна была продолжать идти. Затем я увидела подъезжающую пустую карету — ту самую, в которой я только что совершила свое благословенное свадебное путешествие. Меня ужаснуло это совпадение. Но кучер уже остановился рядом со мной, когда я поманила его, и он уже помог мне сесть и снова закрыл дверцу. У меня хватило самообладания лишь назвать довольно далеко отстоящий охотничий домик, который обычно в это время суток был совершенно пуст. Когда лошади тронулись, я откинулась назад и разрыдалась, но, к счастью, мои рыдания заглушил грохот колес.
        Я не буду описывать Вам своё состояние. Как поэт и психолог, Вы не можете не знать обо всей той сокрушительной боли, которая раздирала мою жизнь в тот час? И мне не нужно так подробно вспоминать об этом. Даже сегодня горькая печаль поднимается в душе очень старой женщины всякий раз, когда я думаю о тех мучениях, которые, как я тогда считала, никак не могли позволить мне дожить до старости.
       Когда я наконец остановилась перед охотничьим домиком, я была настолько сломлена бушующей внутренней борьбой, что едва могла выбраться наружу. Но возвращаться я уже не могла. Поэтому я собралась с
духом, заперла ворота парка и погрузилась в зеленое уединение высоких деревьев, которое впервые за долгое время дало мне ощущение, что от жизненных невзгод еще можно найти убежище.
Моя натура слишком привыкла к поддержке и твердой почве, чтобы, в конце концов, не одуматься и не выйти из этого жалкого отчаянного состояния. Внезапно меня осенила мысль: почему ты так негодуешь? Что случилось такого неслыханного, такого ужасного, такого непростительного, такого непоправимого? Разве ты не знала его? Разве ты не знала, что он навсегда останется ребенком, который должен тянуться к каждому прекрасному, соблазнительному плоду, независимо от того, в чьем саду он его найдет? Потому что ты тоже спровоцировала его и пробудила в нем желание, неужели он навсегда никогда больше не будет жаждать ничего, что обещает быть сладким и освежающим? Нет! — воскликнул голос в моем сердце, — нет, и навсегда нет! Тем не менее, это предательство того, что должно быть самым священным для человечества: долга и верности! Если бы это было естественным правом, превосходящим все остальное, стал бы он стыдиться этого перед теми, от кого он привык отстранять всю свою внутреннюю сущность? И кто знает, было ли то, что произошло сегодня, первым нарушением его клятвы верности, останется ли оно последним, если я буду достаточно слаба… Да, достаточно слаба! Я поспешно замолчала на этом слове. Имела ли я право обвинять его в слабости за то, что он не смог устоять перед чувственным очарованием этого прекрасного лица, обаянием этой улыбки? И разве я сама не была намного лучше? Что же так ранило мое сердце, что я полностью потеряла из-за него, кроме его юношеского обаяния, его расцветающей свежести, его нарциссической фигуры? Кому здесь должно быть стыдно? Зрелой, интеллигентной женщине, влюбившейся в красивого мужчину, поистине не равного ей по уму и характеру, или этому молодому любимцу всех женщин, который был достаточно безрассудно добросердечен, чтобы поклясться в верности непривлекательному существу, и на мгновение разорвал эту противоестественную связь, соблазненный непреодолимым порывом своей натуры, который вел его к наслаждению всем прекрасным?
    Я просидела там одна на скамейке у пруда около часа, и передо мной пронесся целый мир мыслей, обвиняющих и оправдывающих. Когда я наконец встала, под высокими липами и каштанами уже стемнело, но мой разум был совершенно ясен. Я точно знала, что должна сделать. Хотя мое решение и не принесло мне особого утешения, уже само по себе это было благословением, что я преодолела все колебания и сомнения. Когда я вернулась в свою квартиру, ко мне подошла несчастная виновница всех этих страданий, которую я больше не ненавидела; ведь я слишком ясно сказала себе: эта женщина или другая — это не пощадило бы меня, и лучше поздно, чем слишком поздно. Она передала мне от него привет; он ждал меня два часа и теперь вернется к чаю. Мое отсутствие всех их напугало. Я не показала, в каком настроении я была, когда увидела его красивое лицо. У меня болела голова, сказала я, и поэтому я совершила долгую поездку; к сожалению, это только усугубило ситуацию; я хотела немедленно лечь спать, так как в тот вечер никого больше не хотела видеть.
          Бедняжка была явно встревожена моим дискомфортом, всячески пыталась облегчить мое горе с искренней заботой и покинула мою спальню только после моего прямого приказа. Мне показалось, что она хотела загладить свою вину; мне стало ее жаль. Я даже не знала, считала ли она произошедшее несправедливостью по отношению ко мне или просто чем-то неприличным, ведь молодая девушка не должна позволять незнакомому юноше такую свободу. Возможно, она и догадывалась о моих отношениях с Шарло. Но даже тогда, что она сделала, чтобы отвлечь его от меня? Была ли это ее вина, что ее молчаливые, мечтательно улыбающиеся красные губы казались ему более привлекательными, чем выразительные, но бледные губы его тайной невесты?
В ту ночь я не сомкнула глаз. Я всё ждала, что какая-нибудь другая лихорадка сжалится надо мной. Но эта злая «другая», которая была виновата во всём, на этот раз подвела меня. Даже самая жизнерадостная молодая невеста не могла бы пожелать себе лучшего здоровья. И всё же, когда я посмотрела на себя в зеркало на следующее утро, я почувствовала себя на десять лет старше. «Где же мои глаза!» — горько пробормотала я себе. А куда он смотрел? Где были его глаза? Мы оба прозрели слишком поздно. И все же я еще не сдалась. Когда я услышала, как он бежит по лестнице за час до назначенного времени, о, дорогой друг, как же тяжело так окончательно и бесповоротно попрощаться с молодостью и счастьем!...
Когда он вошел в свадебном наряде — черный костюм ему шел гораздо больше, чем униформа, — я сидела на стуле за столом. Он хотел броситься ко мне и обнять, но с первого взгляда и по моему строгому жесту он понял, что между нами произошло что-то серьезное. Он побледнел, и я увидела, как его напугала мысль о том, что я за ночь заболела. Он запинался, задавая нежные вопросы, и пытался силой схватить меня за руку. Я указала на стул напротив и, наконец, нашла в себе силы спокойно заговорить с ним. Я рассказала ему все, что видела, все, что происходило у меня в голове и сердце, что я злилась на него и наконец простила его.
Он сидел передо мной молча, опустив глаза от глубочайшего стыда. Он не произнес ни слова в свою защиту. Мое сердце пылало жалостью и печалью от того, что нам приходилось сидеть лицом к лицу; и даже подавленная любовь вспыхнула вновь. Я никогда не видела его таким прекрасным.
          Но, когда я закончила, и он сделал жест, как будто хотел что-то сказать, я поспешно продолжила, услышав его голос, который мог бы меня обезоружить, я не смогла бы отвечать. «Ты поймешь,» — сказала я, — «что между нами все должно быть кончено. Мое доверие к тебе непоправимо подорвано. Именно потому, что я все понимаю и поэтому прощаю, потому что я знаю тебя и знаю, что ты никогда не воспримешь это так тяжело, как я, именно поэтому у меня нет надежды, что твои чувства не оттолкнут тебя от меня в будущем, как бы я ни старалась наполнить твое сердце. Но я не могу этого вынести; любая мысль о том, что мне придется тебя с кем-то делить, меня возмущает. И все же было безумием верить, что ты можешь принадлежать мне целиком. За это я теперь должна искупить свою вину. И слава Богу, я достаточно стара и горда, чтобы не платить за это покаяние жизнью.  Единственное, чего я не могу и не буду терпеть, это то, что наше отчуждение станет достоянием общественности города, и что люди будут, пожимая плечами, c презрительным смехом говорить о заблуждении, в котором, несмотря на весь мой интеллект, я так долго жила. Более того, нас официально зарегистрировали как венчавшихся в церкви; через час я ожидаю священника, который знает, что будет проводить здесь свадебную церемонию. Документы, которые я храню, подтверждают брак Софи фон Ф. и Шарло фон С. Что ж, к счастью, ничего менять не нужно; в приходском свидетельстве нет никакого описания. Если сегодня вместо брюнетки выйдет замуж блондинка Софи фон Ф., никто не будет возражать. Я молчала, ожидая, что он придет в ярость, упадет к моим ногам и будет умолять меня отменить это жестокое решение, не заставлять его так дорого платить за глупость этого томного момента. Если бы он так поступил, кто знает, осталось бы мое глупое сердце непоколебимым, не поддались бы мои бедные чувства снова его чарующему влиянию. Но ничего этого не произошло! Он просто открыл глаза, словно спрашивая, действительно ли я говорю это всерьез. «Софи!» — пробормотал он, затем вздохнул — я не знала, сожалел ли он за нас обоих, что все могло дойти до этого между нами, или же почувствовал тайное облегчение от давно скрываемого бремени. Затем он снова опустил взгляд. Моя кровь закипела, теперь она была полна негодования. Он казался мне мальчиком, довольным тем, что отделался легким наказанием за шалость, наказанием, которое втайне радовало его, потому что он пропустил школу. И этому мальчику я хотела отдать свою жизнь, себя, тело и душу; он должен был быть моим господином! Я почувствовала, как что-то внутри меня замерло, что-то, что до этого было мягким. Я быстро поднялась.
 «Нам нельзя терять время», — резко и поспешно сказала я. «Ты пойдешь к ней и скажешь, что через час она станет твоей женой. Я не знаю, как она отреагирует. В любом случае, тебе не составит труда убедить ее принять это несколько поспешное счастье. Я позабочусь о получении запоздалого согласия ее матери. Поскольку она в трауре, и мы не пригласили гостей, ее черное шелковое платье подойдет, а венок из мирта предоставит моя оранжерея. О части своей одежды она уже позаботилась; вы можете предоставить ей все остальное, что ей понадобится. Конечно, вы уедете сразу после благословения, к матери, в своё имение или куда пожелаете. Надеюсь, вы будете так же счастливы, как и заслуживаете, уж точно счастливее, чем я могла бы вас сделать. А теперь ни слова больше! Видите, я совершенно спокойна; Вам тоже следует быть спокойным. Мы не будем расстраиваться без необходимости».
Я шагнула к двери своей комнаты; даже сейчас — кто знает! — возможно, было еще не поздно; я почти боялась, что не смогла бы противостоять буре сожалений и нежным мольбам; ибо, несмотря на ледяной холод, который меня охватил, я, увы, оставалась женщиной. Но, когда я увидела, как он вскочил, сделал несколько шагов ошеломленный, бормоча бессвязные фразы — «Софи!» — воскликнул он, — «ты не можешь… ты не будешь… это невозможно! Поверь мне, мы с ней… о, я никогда не был достоин твоей любви! Я никогда…»
    Меня охватило горькое отвращение. Я молча отвернулась от него, пошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Через четверть часа раздался тихий стук; голос девушки, со слезами в голосе, просил впустить ее. Но, когда я открыла дверь, я увидела, что это слезы радости. Она упала к моим ногам, осыпала мои руки поцелуями и с ликованием и рыданиями призналась мне, что никогда не мечтала о таком великом счастье, что будет поклоняться мне как небесному существу, которому обязана всем своим земным спасением до конца жизни. Она думала, что достаточно хорошо скрывала свою любовь к Шарло, но теперь я увидела это в ее глазах, и вместо того, чтобы рассердиться, я теперь исполняла все ее желания так быстро и полной мерой, что ее блаженство чуть не разорвало ей грудь.
     Ни слова о том, что Шарло когда-либо принадлежал другой! Он хорошо сыграл свою роль, и, конечно же, ему не составило труда убедить влюбленное молодое сердце во всем, чего он желал. Эта страстная сцена, в которой в тихой природе вспыхнуло пламя, которого от него никто не ожидал, к счастью, закончилась с приходом священника. Я осталась с ним наедине и рассказала ему историю, так, как и подготовила. То, что мне пришлось солгать, почти не повлияло на мое унижение. Какое мне было дело до лжи и правды, когда меня так долго обманывали я сама и тот, от кого я надеялась получить свое единственное истинное счастье!
Я представила документы, объяснила, что горе девушки по отцу сделало этот тайный союз необходимым, что мать прикована к дому из-за болезни, и что молодая пара поспешит к ней, чтобы получить ее благословение, которое она заранее передала им через меня. Все, сказала я с тихой уверенностью, что это не ложь, указывало на то, что этот брак был устроен небесами.
Я пользовалась слишком большим уважением и дружбой со стороны этого достойного человека, чтобы он мог хоть как-то усомниться в моих словах. Единственный досадный момент, то, что моя девичья фамилия была указана в объявлении, легко объяснили недосмотром деревенских священников, которые не могли знать о существовании еще незамужней Софи фон Ф. Одним росчерком пера это исправили. Затем вошел мой старый семейный врач и, к своему большому удивлению — он, пожалуй, был единственным, кого мои отношения с Шарло несколько смущали, — ему сообщили, что его пригласили сюда в качестве свидетеля на свадьбе.
Другим свидетелем была я сама. – И вот прошел и этот час. Невеста излучала счастье и красоту под венцом, который я сама сплела; жених выглядел немного бледным и необычайно серьезным, но никто не обиделся. Как эти прекрасные фигуры стояли рядом и скрепили свой союз на всю жизнь – хватит! Я до сих пор вижу их перед собой – тогда я устремила взгляд на верхушки деревьев в саду, где мое сердце так легко качалось во время выздоровления, и думала – думала – о невыразимом, о немыслимом. Они ушли в тот же час после венчания; они хотели поехать к матери Софи, а затем отправиться в прекрасный, широкий мир. Счастливые люди! Я тоже ушла, через час после них. Время, прошедшее после этого, настолько стёрлось из моей памяти, что я и не помнила названий городов, через которые меня пронесло, словно живой труп, внутренне бессильный пошевелиться или привести в чувство свои мысли и чувства.
         Знаете, дорогой друг, как много можно пережить, даже собственную смерть. И вот я не только продолжала жить, но и состарилась, год за годом получала письмо от молодой женщины, чьему счастью я помогла, и регулярно отвечала, наконец, обнаружив, что оно было так же хорошо, как и должно было быть. Должны ли все, кто ходит по этой чудесной земле, сами испытать, что такое истинное счастье? Жить – значит довольствоваться тем, что есть. Только когда начинаешь размышлять об этом или слышишь, как другие восхваляют себя как счастливчиков, следует называть вещи своими именами; ибо общепризнанная истина, даже если она мрачна, обладает каким-то своим особым очарованием.




 

                Примечания
• «Магнификат» Франческо Дуранте — это музыкальное произведение на текст латинского славословия Девы Марии «Magnificat anima mea Dominum» («Возвельчь, душа моя,  Господа») из Евангелия от Луки (1:46–55). Дуранте написал несколько версий этого произведения в разных тональностях, включая ля минор и си-бемоль мажор.
• Имеется в виду Иоган Себастиан Бах
• Франсуа Эли Жюль Леметр (1853—1914) — французский литературный критик, глава «импрессионистской школы», новеллист и драматург. Член Французской Академии.
• «Oeuvres compl;tes» с французского «полное собрание сочинений».
• Посыл в библейскую историю о Каине и Авеле: «Разве я сторож брату моему?» - слова Каина.
• Антиной - В древнегреческой мифологии Антиной — это персонаж поэмы Гомера «Одиссея», сын Евпейта, один из главных женихов Пенелопы. Еще А. изображали как греческого героя или бога, в виде Диониса и эллинизированного Осириса, а также Гермеса, Аполлона, Сераписа и других. Считается эталоном красоты.
• Вторую жену и натурщицу Рубенса звали Елена или Хелена Фоурман.