Пять минут в горизонтальном виде

Вообще, граждане, у нашего населения талантов — завались. Извиняюсь за выражение. Один на скрипке дует. Другой в учреждении карандаши точит. А третий обладает редким даром — научно отдыхать в самый разгар субботы. Пять минут покемарил в ботинках — и опять свежий. Готов к дальнейшему производству.

Гражданин Любочкин именно к таким гигантам себя и причислял. Прямо без всякой ложной скромности.

А в ту субботу дел у него образовалась целая куча. План почти государственного значения. Во-первых, вынести помойное ведро. Во-вторых, хапнуть в лавке буханку ситного. И в-третьих, самое ответственное — к шести часам встретить тёщу на вокзале.

Тёща, надо сказать, была женщина серьёзная. Бывший главбух. Комплекции монументальной. С хорошей памятью на цифры, даты и случаи, когда зять повёл себя как свинья.

Если она приезжала в шесть, то считала, что в шесть её уже должны встречать. А не начинать где-то в квартире интересоваться временем.

На часах было без двадцати пять.

Любочкин прикинул умом.

До шести — целая вечность. Хлеб рядом. Мусор вообще вниз снести. До вокзала рукой подать.

Получалось, что человек практически свободен.

И Любочкин решил пять минут полежать.

Чисто для укрепления нервного волокна.

Сначала он, конечно, хотел лечь культурно. Снять ботинки. Расстегнуть ворот. Подложить под голову подушку.

Но потом рассудил, что на это уйдёт драгоценное время.

Поэтому лёг прямо как был.

В ботинках.

Одну ногу положил на валик. Вторую почему-то свесил на пол. Руку засунул под голову. Галстук повернулся набок. Вид у гражданина сделался такой, будто его только что вынесли с заседания и временно положили на хранение.

Супруга, баба опытная, сразу почувствовала неладное. У неё на Любочкина вообще имелась хорошая бытовая интуиция. Особенно когда он среди бела дня принимал горизонтальный вид.

Она предупредила насчёт сна.

Любочкин оскорбился. Причём в лучших гражданских чувствах.

Как, мол, можно уснуть, если через пять минут надо вставать? Тут же голый расчёт. Физика. Железная логика.

После чего натянул на лицо газету.

Для полной бодрости.

Через минуту газета уже ритмично поднималась у него на груди.

В пять часов супруга предприняла первую попытку вернуть его в вертикальное состояние.

Любочкин дёрнул ногой. Газета сползла на пол. Он приподнялся на локте, посмотрел куда-то мимо жены и с большим достоинством сообщил, что уже встаёт.

Потом снова лёг.

Так быстро, будто вертикальное положение оказалось медицински противопоказано.

Надо сказать, слово «уже» он вообще употреблял широко. Почти философски. «Уже встаю» у Любочкина могло означать всё что угодно — вплоть до того, что мысль о вставании впервые возникла где-то на окраине его сознания.

В половине шестого последовала вторая попытка.

Любочкин лежал уже поперёк дивана. Одна рука свисала вниз. Галстук перебрался на спину. Один ботинок каким-то образом оказался под табуреткой.

Но лицо у него было важное.

Как будто его совершенно напрасно отрывают от больших государственных соображений.

Он дал понять, что вовсе не спит. Просто думает. Внутри себя. Распределяет силы.

Судя по звуку, силы распределялись носом.

Без десяти шесть супруга напомнила про тёщу.

Любочкин на секунду открыл глаза. Сел.

Даже обе ноги поставил на пол.

Семья уже было обрадовалась.

Но тут он зачем-то решил сначала поправить носок.

Нагнулся.

И в таком положении опять уснул.

Очень, надо сказать, экономно.

Любочкин вообще умел не тратить лишних движений.

В семье это всё равно расценили как принятие вопроса под личный контроль.

Ровно в шесть часов приехала тёща.

Любочкин — нет.

Тёща некоторое время постояла на вокзале среди двух сумок. Посмотрела направо. Потом налево. Потом ещё раз направо, но уже с другим выражением лица.

Зятя не было.

Настроение у бывшего главбуха постепенно становилось рабочим.

То есть таким, при котором кому-нибудь сейчас предъявят недостачу.

Пришлось звонить дочери.

После этого семейная жизнь резко оживилась.

Супруга влетела к Любочкину.

Любочкин к этому моменту уже сполз с дивана наполовину и спал в весьма сложной позе: голова на подушке, плечи на ковре, ноги ещё по старой памяти на диване.

Выглядел он человеком, которого жизнь постепенно выталкивает из комфорта, но он сопротивляется.

Для ускорения пробуждения была применена диванная подушка.

Любочкин открыл один глаз.

Потом второй.

Потом, не меняя положения, посмотрел на часы вверх ногами.

И спросил:

— Уже?

Вот это «уже» окончательно вывело хозяйство из равновесия.

Дальше события пошли чисто механическим путём. Без участия Любочкина.

Тёще вызвали такси. По такой цене, что она потом ещё полвечера требовала вмешательства государства в транспортную отрасль.

Хлеб заказали с доставкой.

А помойное ведро досталось соседу Клячкину, который имел несчастье в неподходящий момент показаться возле лифта.

Клячкин вообще шёл по своим делам. Возможно, даже по хорошим.

Но судьба распорядилась иначе.

Так иногда человек выходит из квартиры за спичками, а через минуту уже тащит чужое ведро и участвует в семейной драме совершенно незнакомого масштаба.

К семи часам все намеченные Любочкиным дела были выполнены.

Причём сам Любочкин не затратил на их выполнение практически ни одной калории.

Что, если рассматривать дело с его стороны, было даже некоторым успехом.

Около семи он наконец вернулся в сознание.

Не сразу.

Сперва сел.

Посидел.

Потом встал.

Постоял.

Потом зачем-то снова сел, будто организм потребовал промежуточную станцию.

Наконец Любочкин нашёл второй ботинок, сунул в него ногу, обнаружил, что это не тот ботинок, подумал, махнул рукой и вышел на кухню в одном.

А там — красота.

Тёща восседает за столом. Монументальная, как памятник.

Хлеб лежит.

Ведра нет.

Чай налит.

Полное благоустройство.

Любочкин обвёл глазами хозяйство и остался по-человечески доволен.

Для порядка заглянул в прихожую. Убедился, что ведра действительно нет. Потрогал хлеб. Посмотрел на тёщу.

И лицо у него сделалось такое, будто именно он всё это прекрасно организовал.

Он ведь что говорил?

Время есть.

И действительно.

Всё успели.

Правда, другие.

Но это уже детали организации труда.

Любочкин уселся к столу. Подвинул к себе сахарницу. Отломил от ситного приличный кусок. Потом ещё один. Для восстановления сил.

И принялся рассуждать о правильном распределении жизненной энергии.

Современный человек, по его наблюдениям, совершенно себя не бережёт. Всё куда-то бежит. Всё нервничает. Всё хватается за вёдра. Всё кого-то встречает.

А организм, между прочим, один.

Тёща слушала молча.

Жена тоже.

Вообще в квартире установилась такая тишина, какую неопытный человек вполне мог бы принять за семейное согласие.

Но Любочкин тонкостей не замечал.

Он только однажды насторожился, когда тёща слишком медленно положила ложечку на блюдце.

На всякий случай отодвинулся вместе со стулом сантиметров на двадцать.

И продолжил.

Мол, тут подход нужен. Экономия сил. Разумная организация. И вообще надо уметь вовремя остановиться.

С тех пор, когда Любочкин сообщает, что хочет пять минут полежать, супруга с ним больше не спорит.

Опытная стала.

Она сразу выносит мусор, заказывает хлеб и вызывает матери такси.

А Любочкину даже подушку поправляет.

Потому что за годы семейной жизни одно всё-таки выяснилось совершенно точно.

Любочкин действительно умеет прекрасно распределять силы.

Особенно чужие.

;
И тут, уважаемый читатель, вы, конечно, спросите: **а где же тут психология?**

А она тут, собственно, с самого начала.

Человек удивительно быстро привыкает к тому, что его недоделанное кто-нибудь доделает. Его забытое — напомнят. Его ответственность — подхватят. Его последствия — разгребут.

И если система работает, человек начинает принимать её не за чужую помощь, а почти за естественный порядок вещей.

Он ведь ничего плохого вроде не сделал.

Просто полежал пять минут.

А то, что вокруг этих пяти минут несколько человек бегали, звонили, платили за такси и таскали ведро, — это уже как-то не так хорошо видно из горизонтального положения.

Вот в этом, пожалуй, вся психология Любочкина.

Удобная жизнь очень быстро кажется человеку заслуженной.

Особенно если оплачивают её окружающие.


© Юлия Марасанова-Зайцева