Мост

     Провожали Виктора Семёновича в пятницу, в конце марта, в переговорной на третьем этаже.

     Официально это называлось «выход на заслуженный отдых», хотя на самом деле было сокращением, и все делали вид, что это одно и то же.

     Торт купили в «Пятёрочке» — «Прагу» в пластиковой коробке, — и секретарша Даша нарезала его канцелярским ножом, потому что обычного не нашлось. Пришли человек двенадцать. Большинство из них Виктор Семёнович знал по именам, некоторых — только по подписям в листах согласования.

     Директор, Кирилл Андреевич, тридцать четыре года, — тот самый Кирилл, которого Виктор Семёнович пятнадцать лет назад учил работать в «Автокаде» и которому переделывал первые чертежи, потому что у мальчика всё время съезжали размерные линии, — встал, постучал ложечкой по чашке и сказал:
     — Дорогой Виктор Степанович!

     Кто-то шёпотом поправил. Кирилл покраснел, махнул рукой, засмеялся:
     — Семёнович, простите, конечно, Семёнович! Волнуюсь. Тридцать пять лет в нашем институте — это целая эпоха…

     Тридцать восемь, подумал Виктор Семёнович. С восемьдесят восьмого. Но поправлять не стал.

     Подарили ему электрический чайник и термокружку с логотипом ООО «ГорПроектИнжиниринг». Институт за эти годы переименовывали четыре раза, и Виктор Семёнович пережил все четыре вывески. Он сказал: «Спасибо, ребята», — все похлопали и через двадцать минут разошлись по местам, потому что был конец квартала.

     Вещей набралась одна коробка из-под бумаги для принтера. Кружка с отбитой ручкой. Кактус, который ни разу не цвёл. Калькулятор «Электроника» — старый, но исправный: он им до сих пор перепроверял сметы, не доверяя компьютеру. Логарифмическая линейка в футляре — её он не доставал лет тридцать, но выбросить рука не поднималась.

     И тубус. Выцветший, зелёный, с присохшей крышкой.

     В тубусе лежал мост.

     Виктор Семёнович нарисовал его в восемьдесят девятом году, когда ему было двадцать четыре. Пешеходный мост через реку, из старого города в Заречье, где стояли пятиэтажки, школа и больница и куда люди ходили в обход, через автомобильный мост, — четыре километра по обочине, а зимой по колено в снежной каше. Лёгкий, с пологой аркой, с перилами, похожими на натянутые струны. Закончив последний лист, он долго сидел над ним и думал, что мост похож на то, как река переводит дух.

     Проект одобрили. Включили в генплан. На совещании в горисполкоме пожилой главный архитектор пожал ему руку и сказал: «Смело, молодой человек. Смело и правильно». Виктор Семёнович потом неделю не мог спать от счастья.

     А в девяносто первом не стало горисполкома. И денег. И вообще почти всего.

     Каждые несколько лет он доставал тубус и нёс его наверх — к новому начальству, к новому мэру, на новые общественные слушания. Каждый раз ему говорили: «Интересно. Но не сейчас». Он кивал и уносил тубус обратно.

     А тем временем проектировал то, что было нужно сейчас. Вентиляцию для сорока школ. Двадцать три котельные. Пандусы — он однажды посчитал — к ста шестидесяти подъездам. Ограду городского кладбища. Крыльцо поликлиники номер три: он заложил там уклон в два процента, чтобы стекала вода, но подрядчик залил ровно, и зимой на этом крыльце падали старухи. Виктор Семёнович ходил мимо поликлиники каждый день и каждый раз смотрел на это крыльцо как на собственную вину.

     Дома Галя уже накрыла на стол.

     — Ну вот, — сказала она и поцеловала его в висок. — Теперь отдохнёшь.

     Он кивнул. Поужинали. Посмотрели новости. В передаче про архитектуру показывали Гошу Веденеева — Георгия Павловича, как было написано в титрах, — седого, загорелого, в очках без оправы, на фоне стеклянной башни в Москве. Гоша говорил про «диалог с городской средой».

     — Это ж твой, — сказала Галя.
     — Мой, — сказал Виктор Семёнович. — В одной группе учились.

     Он всегда так говорил, когда показывали Гошу. «Мы с ним учились». Говорил с гордостью — и сам слышал в этой гордости что-то жалкое, и стыдился, и всё равно говорил.

     В девяносто третьем Гоша звонил ему из Москвы. Звал к себе: «Витя, тут сейчас всё начинается, тут такие люди, тут можно делать настоящее». А у Гали был шестой месяц, у мамы — второй инсульт, и Виктор Семёнович сказал: «Гош, ну куда я сейчас». Гоша сказал: «Понимаю», — и больше не звонил.

     Виктор Семёнович ни разу не пожалел про Галю. Ни разу не пожалел про Катю, которая родилась в том декабре. Про маму, с которой он просидел её последние два года. Он жалел о чём-то другом — и за тридцать с лишним лет так и не смог понять, о чём именно. Может быть, о том, что никто, даже он сам, так и не узнал, каким бы он мог быть.

     Ночью, когда Галя уснула, он вышел на балкон, раскрыл тубус и развернул ватман на гладильной доске.

     Карандашные линии поблёкли, тушь по краям пошла жёлтыми пятнами. Но мост был всё тот же — лёгкий, с пологой аркой, со струнами перил. Витя Кольцов в двадцать четыре года нарисовал его, не сомневаясь ни в одной линии. Виктор Семёнович в шестьдесят один смотрел на эти линии и думал, что сейчас, пожалуй, так бы уже не смог. Не рука — рука бы смогла. Смелость бы не смогла.

     Сзади скрипнула дверь. Галя в халате, с помятой от подушки щекой.

     — Помню, — сказала она, глядя на ватман. — Ты мне его на втором свидании показывал. Я подумала, что ты ненормальный.
     — Я думал, его построят к моим тридцати.

     Галя ничего не сказала. Постояла рядом, положила ладонь ему между лопаток — тёплую, тяжёлую, — и так они и стояли, пока у него не замёрзли ноги.

     В понедельник Катя привезла внука. У Тимки в школе объявили карантин, Катя с мужем работали, и раньше Тимку забирала Галя, а теперь, выходило, можно было и деду.

     Тимке было восемь, и сидеть дома он не мог в принципе. К обеду Виктор Семёнович сдался и повёл его на пустырь за гаражами.

     Снег там почти сошёл. Через весь пустырь, от гаражей к оврагу, бежал талый ручей — мутный, быстрый, шириной метра полтора. Тимка сразу взялся его форсировать: накидал кирпичей — кирпичи ушли под воду; положил доску — доска прогнулась, и Тимка вместе с ней съехал в ручей по щиколотку.

     — Деда, — сказал он, выбираясь и тряся мокрым сапогом, — а как сделать, чтоб не проваливалось?

     Виктор Семёнович посмотрел на ручей. На доску. На сухие палки у гаражей, на кирпичи, на моток проволоки, торчащий из кучи мусора.

     — Ну, смотри, — сказал он.

     Они строили часа два. Виктор Семёнович объяснял, как устроена арка: как она собирает на себя вес и отдаёт его в берега, почему нельзя просто положить доску, а надо сначала сделать упоры. Тимка слушал так, как никто никогда не слушал Виктора Семёновича на совещаниях. Таскал кирпичи. Держал палки, пока дед закручивал проволоку. Перемазался по уши, и Виктор Семёнович перемазался тоже, и промочил ботинки, и порвал рукав о край гаража, и ни о чём этом не думал.

     Мост получился кривой. Две доски, под ними — арка из связанных проволокой палок, упёртая в кирпичные устои на обоих берегах. Перил не было.

     — Можно? — спросил Тимка.
     — Давай. Только медленно. Посередине не прыгай.

     Тимка пошёл. Осторожно, раскинув руки, как канатоходец. Доски чуть просели и замерли. Внизу шумела мутная вода.

     Виктор Семёнович стоял на берегу и смотрел — даже не на Тимку, а на то место, где палки упирались в кирпичи. Смотрел, как упор принимает нагрузку. Сердце у него колотилось так, как не колотилось, кажется, с восемьдесят девятого года.

     Тимка спрыгнул на другой берег, развернулся и заорал на весь пустырь:
     — Деда! Держит!
     — Держит, — сказал Виктор Семёнович.
     — Деда, а ты вообще мосты строил? Настоящие?

     Виктор Семёнович помолчал. Над гаражами кричали грачи — первые, весенние.

     — Один, — сказал он.

     И пошёл к внуку по своему мосту.

     Мост держал...