Глава 26. Домой в цепях и в клетке

Марк сидел в железной клетке на колёсах. На самой же клетке была закреплена железная табличка "Servus Populi Romani", что означало "раб римского народа", - издевательская табличка, утвержденная скорее не римским законом, а каким-то местным префектом, вигилом или еще каким-нибудь большим или мелким тираном в более давние времена, - для того чтобы ещё больше унизить рабов, пленников или просто "неблагонадёжных" граждан. Но Марк, тем более в темноте, её даже не заметил. А если бы заметил, то наверняка подумал бы: "О боги! Эти люди зачем-то хотят унизить меня, хотя я и не сделал им никакого зла. Но если этот народ желает видеть раба или врага в одном несчастном Марке из Коринфа, то... что же это за народ такой? Не унижает ли он этим сам себя? Но не все они! Кроме... я ни на мгновенье не забываю, кроме кого".

Его тяжёлые цепи снова лязгнули, ошейник неприятно впился в шею. Дверка захлопнулась, и повозка тронулась. Ночь уже полностью сгустилась. Марк сидел на жёстком полу, прижавшись спиной к прутьям. Вокруг слышались только скрип колёс, стук копыт и редкие голоса конвоиров. Лиц он почти не различал.

Через некоторое время впереди послышался другой стук — лёгкая карета. Конвой остановился. К клетке подошёл высокий человек в дорожном плаще. В темноте Марк не смог разглядеть лица, но голос показался смутно знакомым — уверенный, слегка насмешливый, с той особой интонацией, какую имеют люди, привыкшие повелевать.

— Я действую по полномочиям императора, — произнёс незнакомец достаточно громко.
— Этот юноша — важный свидетель. Прошу обойтись с ним без лишней жестокости. - Клавдий Марий коротко доложил обстановку. Тогда в разговор вмешался Мурений:

— Я бы не стал утверждать, что молодой человек всё измыслил.
Квинт (а это был именно он, хотя Марк ещё мучительно пытался вспомнить, где же слышал этот голос) несколько мгновений молчал, глядя на клетку. Потом коротко кивнул:

— Довезите его целым. И не торопитесь с выводами.

Карета тронулась и исчезла в темноте. Марк выдохнул с облегчением. Этот человек явно был не из тех, кто сразу готов растерзать. Он многое знал и, казалось, даже чему-то верил. Но он уехал — и прямо сейчас помочь уже не мог. Сквозь прутья клетки Марку молча просунули флягу с водой. Он жадно сделал несколько глотков.
Не прошло и получаса, как между Мурением и Клавдием Марием снова вспыхнул спор — уже куда более жёсткий.

— Ты вообще отставник, — холодно бросил Клавдий. — К нашему легиону здесь отношения не имеешь. И дался тебе этот якобы Стервятник… Ещё недавно в «Баййской форели» он нас всех так щедро угощал. И что? Бездарно выбросился со скалы. И из-за кого? - Он презрительно кивнул в сторону клетки. — Из-за этого смазливого мальчишки? - Мурений повернул к нему голову:

— Тебе воля начальства дороже былой дружбы. А твоя псовая служба милее, чем слово, данное за столом. Вот у меня была настоящая мужская служба, морская. — Клянусь Нептуном и Юпитером, — продолжал он твёрдо, — это был Стервятник! И я найду всю его свору. - Клавдий Марий рассмеялся коротко и зло:

— Если давать каждому мальчишке-рабу показывать пальцем на кого угодно и кричать, что это Ганнибал или Митридат, — что тогда начнётся?

- Мальчишка виноват лишь в том, что не обхватил того руками и не удержал от прыжка? Порядочный человек не стал бы прыгать в пропасть без причины, — жёстко ответил Мурений. — Значит, было чего бояться. - Клавдий подъехал ближе к клетке и заговорил уже тише, почти вкрадчиво, но Марк всё равно слышал каждое слово:

— Послушай, дружище… Даже если это и был Стервятник — что он тебе такого плохого сделал? Мне — ничего. Наоборот. Он тебе работу даёт: гоняетесь с Корнелием Тулием по морям… Правда, толку мало. А то, что он иногда режет лишний народишко по провинциям и таскает людей в рабство… Ну так кто-то же должен работать в каменоломнях и сражаться в цирках! Мы, благородные римляне, уже не можем так запросто набрасываться на братьев-греков. А он делает за нас грязную работу. - Мурений вскипел:

— И ты осмеливаешься такое говорить? При Фуске небось язык бы придержал!

— А ты, Антоний, наивный человек. Запомни: лишнего шума в Кампании никому не нужно. Ты рвёшься сопровождать мальчишку до сенатора? Так сенатору ты сейчас и сам не нужен. За ним и так уже такие силы наблюдают… Ему лишний шум тоже ни к чему. Он либо высечет этого дурачка за лишний трёп, либо просто запрёт где-нибудь в хозяйстве и виду не подаст, что вся эта история ему хоть на асс интересна. Так что советую тебе: сиди тихо. А лучше сматывай удочки! Ты же помнишь, о чём тебе намекал центурион Фуск? – При этих словах, несколько легионеров, которым Клавдий дал знак кивком головы, двинулись ближе к Антонию, но распустить руки против старого боцмана «Агриппы» всё-таки не решились. - Мурений подъехал вплотную к клетке. В темноте Марк увидел только силуэт и блеск глаз.

— Держись, братишка, — тихо сказал он. — Не поминай лихом. Мы ещё повоюем! Я найду, куда делась их «Мурена» и все остальные. – И добавил уже громче: — А господину своему, сенатору Гаю, если будут вопросы — скажи одно имя: Антоний Мурений, celeusta при Корнелии Тулии. Он поймёт. - Мурений развернул коня и без дальнейших слов направился прочь — в сторону Путеол.

…И как мы узнаем позднее, старый боцман Антоний Мурений, как ему и свойственно было, сдержит своё слово, и это в целом благотворно повлияет на судьбу Марка. Однако, не будем пока забегать вперёд.

Марк меж тем сжал кулаки. Сердце колотилось от ярости. Ему хотелось крикнуть, что на скале тот человек даже алмаз предлагал за молчание! Но он вовремя сдержался. Камень под туникой вдруг резко обжёг грудь, и Марк инстинктивно отодвинул его. Повозка снова тронулась. Конвой с закованным Марком продолжил путь к вилле Гая Флавия.

Марк закрыл лицо руками. Цепи тихо позвякивали. В голове гулко отдавались слова Стервятника, сказанные на краю скалы. Тот так и не открыл правду о матери и Ксении — лишь глумливо бросил, что, может, они живы, а скорее всего уже нет. И ещё звучали другие его слова, от которых становилось особенно холодно: «Рим бросит тебя, сынок». Но самое страшное было даже не это, - а предсказания врага о том, о чём Марк уже догадывался и сам: о том, что ему и Лу Рим запретит любить друг друга! Марк похолодел: «Нет, лучше сейчас даже не думать об этом». Камень под туникой лежал тяжёлый и молчаливый. Ошейник давил сильнее обычного.

Меж тем, под утро во двор виллы вернулись Гефест и Рамсес. Оба выглядели измученными.
— Нет его, господин, — глухо сказал Гефест. — В Адриановой пристани не нашли. Никто не видел.

Лукреция, сидевшая на каменной скамье, резко подняла голову. Глаза у неё были красные от бессонной ночи. Гай Флавий медленно провёл ладонью по лицу.
— Значит так. Мне придётся дать знать в префектуру Путеол. Пусть вигилы займутся поисками… беглого раба.

— Папа! – воскликнула дочь.

— Не смотри на меня так, — резко ответил он. — Как его младшая сестра на Ксеркса-Стервятника.

— Что ты такое говоришь?! – приложила она руки к щекам.

— Я знаю его историю. Знаю, сколько он натерпелся. И этот негодяй, похоже, действительно объявился в наших краях. Сам император назначил за его голову сто тысяч сестерциев. Но ловить его в одиночку какому-то мальчишке? Не смеши Ризуса. Рим не собирается дарить такую славу Марку из Коринфа.

— Ты сам ему говорил не лезть в авантюры! И я говорила. Он обратился к солдатам у моря… Я кажется видела и это, ну ты знаешь, я могу…

— Сейчас не до твоих зеркал, дочь. Его нет. Молись всем богам, чтобы он был жив. А ждать — всё равно что ждать погоды у Нептуна. - Лукреция сжала руки.

— Пап… его вчера видел Квинт. Он сам мне сказал. И, кажется, знал, куда Марк шёл. Мне кажется, Квинт чего-то не договаривает. - Гай хмуро усмехнулся:

— Он и не обязан тебе всё говорить. У него поручение от императора. Хотя… непростой он малый. Слишком уж амбициозен. Но он куда серьёзнее и взрослее. Тебе не кажется, что ваши с Марком детские игры уже заканчиваются?

— Квинт милый, — тихо ответила Лу. — Но он хочет, чтобы все стояли по полочкам. Даже если люди больше этих полочек. И мыслями, и душой, и устремлениями.

— Устремлениями, значит? — с сарказмом переспросил Гай. — И куда же устремился твой обожаемый Марк? Только ли жажда возмездия? - Он встал и упёр руки в бока.

— Ты на что намекаешь? Что он мог убежать?

— Пока не утверждаю. Но, может, у него был повод? А поступок всё равно недостойный. Хотя ты и сама от него убегала «как козочка». Бросила… того, которого называешь своим другом, в опасном месте. - Голос Гая понизился почти до шёпота: — Он… не сделал ничего недостойного по отношению к тебе? Не попытался?

— Нет!!! Мы просто… играли. И я была неправа. Но попросила у него прощения. Перед твоим приездом из Рима. - Гай чуть смягчился:

— Значит, извинения… Опасные у вас игры, дочь. Рим не любит слабости.

— Марк благороден! – горячо возразила она. - Он никогда не станет ни убегать, ни позорить меня. И вообще ты обещал ему свободу…

— Обещал. Но всему своё время. - Лукреция всхлипнула и заговорила быстро, сбивчиво:

— Он обещал мне… что будет терпеливо ждать. Он хочет достичь всего сам…- но она тут же осеклась: - Ой, я не могу пока говорить обо всём! …Но он хороший, поверь, отец! Он не побоялся ни горы, ни злого учителя, который выгнал его из школы за правду, ни пиратов, ни даже …моих капризов! - Гай долго смотрел на неё. Потом устало сказал:

— Это всё ваши клятвы и ваши устремления. Но дело становится всё запутаннее. В сильный шквал матросы сбрасывают паруса и даже гребут назад, чтобы ураган не унёс их на рифы. Надеюсь, ты поняла меня, Лукреция.

В этот момент снаружи раздался тяжёлый стук в ворота. Дворник Рамсес поспешно открыл их. Во двор въехал отряд легионеров, окружавших повозку с клеткой. Внутри сидел Марк. Слуги обступили клетку. Сначала на лицах отразилось изумление, потом по двору пробежал низкий ропот возмущения. Гай вышел вперёд. Вид у него был тяжёлый.

— В чём дело? — сурово спросил он Клавдия Мария.

— Вот, господин сенатор, возвращаем вам беглого раба, — ответил центурион. — Который сказки про пиратов нам тут рассказывал. - Гай покачал головой, посмотрел на Марка и спросил его, с некоторым сарказмом:

— Марк… ты убегал?

— Нет, господин, — хрипло ответил юноша. — Я не убегал. - Лукреция уже стояла у клетки, вцепившись в прутья.

— Конечно не убегал! – вторила ему она. – Ну зачем ему от нас убегать? Да и не добежит. - Марк меж тем вытащил из-за пазухи подвеску в виде рыбы и высоко поднял её.

— Это не сказки! Это он снял с моего убитого отца в Коринфе. Я вернул её себе! - Гай на мгновение задержал взгляд на подвеске.

— Достойно… если так. Да пребудут всеблагие с твоим погибшим отцом. Но…

— Да брось ты вздор нести, негодный раб! — рявкнул Клавдий Марий. — Такая подвеска у каждого второго моряка. – и обратившись уже к Флавию, продолжил, показывая пальцем на Марка: - этот блаженный называл нашего эдила Гавия Нерея Ксерксом-Стервятником. Да… припоминаю, - конечно несколько лет назад был мутный тип под этим именем Гавий Нерей. Но… чтобы повелитель пиратов? В наших местах?! Взгрейте-ка его лучше хорошенько, этого болтуна, мой вам искренний и добрый совет, уж простите меня, господин сенатор.

— Это уж не вам решать, центурион! — твёрдо сказала Лукреция. - Марий усмехнулся:

— Ну а о вас, достойнейшая, кажется, будет отдельный разговор. О вас и об этом типе. – Марк меж тем не выдержал и громко позвал:

— Господин Гай Флавий! Есть имя — Антоний Мурений. Он просил напомнить вам о нём. Он тоже видел того человека. Гавий Нерей и Стервятник — одно и то же! - Гай заметно поразился. Марий же коротко расхохотался:

— Старый отставник со странными наклонностями… А этот смазливый мальчишка ему видать тоже приглянулся.

— Довольно! — рявкнул Гай. — Я не потерплю грязи в своём доме. Вы передаёте мне этого молодого человека здесь и сейчас. Гефест! Забери Марка. Пусть бабушка Лутация даст ему еды. И проведи с ним беседу о вреде ночных прогулок. Только словами, - как бы ты ни злился. Без рукоприкладства, - и тоже в моём доме. - Он снова посмотрел на Мария: — Надеюсь, вы видели у нашей веранды статую Сизифа? Её создал этот «негодный раб», как вы говорите. Так что попрошу попридержать язык в отношении моих домочадцев.

— О, Марк! — воскликнула Лукреция, видя, как солдаты открывают клетку. Она рванулась к Марку, пытаясь обнять его, но Гефест мягко остановил её.

— Дочь!!! — резко одёрнул её Гай. — Соображай!

- Папа, да ты погляди, какой вздор они про него здесь написали: «Раб римского народа»! Это какого ещё народа? Да он наш! Мой! – Но она тут же осеклась, поднеся руки к щекам, и посмотрела растерянно Марку прямо в глаза... - Да и не раб вовсе. Просто мой Марк, - продолжила она уже тише.

- Лукреция, отойди, умоляю, ради богов! Только тебя здесь не хватало, - процедил Гай Флавий, отстраняя ее руками за плечи. - Клавдий Марий меж тем масляно замялся:

— А вот на этот счёт я попросил бы вас отойти со мной, господин сенатор. Просто поговорить. С глазу на глаз.

Они отошли в тень веранды. Марий распахнул кольчугу. На цепочке у него покачивался тёмный камень с изображением волка — символ Марса.

— И что? — холодно спросил Гай. — Что вы хотите этим сказать? Я уважаю Марса. Мой подопечный тоже давал ему присягу в храме.

— Да то-то и оно, что давал. Только не соблюдает. Боги видят странные отношения этого раба с вашей дочерью. На горе Монс-Гавр. А она в итоге от него даже побежала. Чего это он посмел с ней сделать? - Гай медленно повернулся к нему.

— Осторожнее, центурион. Вы ступаете на очень скользкую почву. - Он выпрямился. — Это досадное недоразумение. Я склонен считать их обоих своими детьми. И Марку намерен в будущем дать свободу — когда тому поспособствуют боги. Они совершили восхождение на Монс-Гавр, чтобы принести жертву. Была и игра. В какой-то момент дочь заигралась, стала слишком жёстко командовать. Мужская душа Марка воспротивилась. Лукреция изобразила обиду и решила наказать его, оставив там. За это я сделал ей серьёзное внушение. Потом она приносила извинения и мне, и Марку.

— Рабу?

— И что? — сурово взглянул Гай. — Для меня рабы — люди. Когда Лукреция оступилась и сорвалась, Марк помог ей подняться, прикладывал травы. А она помогла ему докатить камень до вершины. Они играли в Сизифа. Воспитываются в римском духе. Какие у вас претензии? - Марий ехидно усмехнулся:

— Лечил ушибы… катила камень, ага… Но у богов есть глаза и уши. Даже на этой горе. Эхо разносило их крики: «Останешься моим… Я всегда твой…»

— О Юпитер! — почти зарычал сенатор. — Да вразумите вы этого сплетника в кольчуге! Юноша клялся, что будет верен нашему дому и ей лично — рабом или свободным. И это «беглый раб»? С каких это пор слуги Марса превратились в псов, шпионящих по горам? Марс — благородный бог, а не ищейка! - Он сделал шаг вперёд. — Вы достаточно изложили мне суть событий, центурион Марий. Благодарю, что доставили моего подопечного в целости. Если император или закон не имеют ко мне и моим людям претензий — я не смею вас больше задерживать. - Клавдий Марий слегка побледнел, но напоследок бросил:

— Да вразумят вас боги, господин Флавий. Они всё видят. И многое ещё увидят. Не будьте слишком самонадеянны.

— Принимаю, - ответил Гай Флавий. - Он повернулся к слуге: — Рамсес, закрой ворота за доблестными легионерами.
Ворота тяжело захлопнулись.

Гефест молча привёл Марка в свой домик рядом с кузницей.
— Ты болван! — сразу сказал он, но без настоящей злости. Схватил с наковальни тяжёлый ухват и замахнулся. — Сейчас огрею тебя, слышишь? Искали тебя всю ночь, дьявол знает где! - Марк молчал. — Садись давай, — буркнул Гефест и кивнул на свою кровать. — Вот тебе фасолевая каша, что бабушка Лутация принесла. Я с тобой, дураком, делюсь — жри. - Он поставил миску на стол и устало опустился напротив. — Господин за тебя извелся. - Он помолчал и уже тише добавил: — А вот госпожа чуть чувств не лишилась! Рыдала всю ночь. И всё про какие-то свои зеркала бессвязно бормотала… мол, непонятно ей, кто там со скалы сорвался — ты или вон тот тип. Говорят, он раньше поваром был. Но повар, видать, дерьмовый. - Гефест снова схватил длинные кусачки и грозно потряс ими: — Мститель ты мамкин! Ух как сейчас дам больно!

— Не надо про маму, — тихо, но очень твёрдо сказал Марк и поднял на него пронзительный взгляд. — Не надо… Я говорил с этим мерзавцем. Он даже прощения просил. Пытался подкупить. Но такое не прощается. А про маму и сестру… сказал, что их, скорее всего, уже нет. Как именно — не сказал. И со скалы сиганул он. Не я. - Гефест замер, потом тяжело вздохнул и положил кусачки обратно.

— Ещё бы не хватало, чтоб ты. Ну и Эреб с ним. - Он сел рядом и уже спокойнее продолжил: — Сиди пока здесь. Ты больше не в цепях. Но господин велел тебя не выпускать. Пока сам не придёт и не поговорит.

— А госпожа? — тревожно спросил Марк. — Она придёт? Отец ей не запретил? - Гефест хмыкнул:

— Уж ей запретишь… Всемогущей римской девочке этой. Да хоть через железную стену пробьётся. - Он вдруг указал на ошейник Марка: — А чего эта железная штука всё ещё на тебе? Дома она вроде всегда с тебя снимает.

— Она мне даже ключик дала, когда я к рыбакам шёл, — ответил Марк. — Чтобы сам мог снимать. Но я его потерял… когда за этим Тифоном по скалам гнался. - Гефест протянул руку к большим кусачкам, потом остановился. Посмотрел на ошейник, потом на Марка и тихо усмехнулся:

— Нет. Не буду. Пусть лучше она сама снимет. У неё ключ есть. И это… правильнее будет. - Он отложил инструмент в сторону. — Дома ты без этой штуки должен быть. Это у нас закон. Негласный. От господина, которому ты всё-таки дорог. И особенно — от domina minor. - Гефест тяжело похлопал Марка по плечу. — Жри кашу. И сиди смирно. Скоро за тобой придёт кто-нибудь.

Через некоторое время пришел Рамсес, который появился в дверях кузницы недовольный и усталый.
— Гефест, господин велел привести Марка. Сейчас. - Кузнец нахмурился, но только кивнул.

— Иди, — коротко сказал он Марку.
Они вышли во двор. Рамсес шёл рядом тяжёлым шагом и почти сразу не выдержал:

— Какого Сета ради тебя вчера носило по ночам и по этим мрачным скалам? Каких приключений ты искал себе на голову… и на то, чем сидишь? Выпороть бы тебя и вправду, как легионеры советовали! Но господин наш всё же добрый человек. Слишком добрый иногда. - Марк молчал. Потом тихо, но твёрдо ответил:

— Прости меня, Рамсес. И простите вы все. Но дело было слишком личное. Дело моей давней боли… и моей чести. - Рамсес только тяжело фыркнул и больше ничего не сказал. Молча довёл его до таблинума и откинул занавес.
— Господин, я привёл.

Гай Флавий сидел за широким столом и кивнул Марку на кресло напротив.
— Садись. - Когда юноша сел, сенатор подвинул ему хлебную лепёшку и небольшой кубок с разбавленным вином. — Выглядишь ты измотанным. Поешь немного. Оклемайся. - Марк кивнул. Руки у него слегка дрожали. Гай какое-то время молча смотрел на него, потом сказал спокойно, но строго: — Теперь расскажи мне всё. Как было.

Марк рассказал. О таверне, о Гавии Нерее, о словах про Коринф, о погоне, о разговоре на скале, о прыжке. Говорил сбивчиво, но ничего не утаил. Не рассказал лишь о насмешках Стервятника над Лукрецией и о том, что Рим запретит им любить друг друга: это было уж слишком личное и слишком больное. Гай слушал внимательно, не перебивая. Когда Марк замолчал, сенатор тяжело вздохнул и отпил вина.

— А ты уверен, сын мой… — он чуть подчеркнул эти слова, — причинивший столько беспокойства и мне, и Лукреции, что этот Гавий Нерей действительно и есть грозный Ксеркс-Стервятник? - Марк поднял глаза. Гай продолжил: — Я припоминаю старое дело. Отравление хозяина таверны рутой, кража агата. Там мелькало имя Гавия Нерея. Мошенник, проходимец, убийца — да. Но чтобы киликийский пиратский вождь вдруг оказался уроженцем нашей Кампании? Странно.

- А что до Антония Мурения… - он человек надёжный и желал тебе добра. Но он уже немолод. Видел Стервятника мельком, в пылу боя. Легко было ошибиться. Возможно, этот Гавий просто набивал себе цену. Знал, что ему всё равно не уйти, и решил хотя бы умереть под громким именем. Храбрый морской волк вряд ли стал бы так глупо подставляться прямо под носом у Рима и потом так бесславно прыгать со скалы. - Гай сделал ещё глоток. — Но, впрочем, всю правду знают только боги. Я не думаю, Марк, что ты лгал. Это не в твоём характере. Я знаю тебя… возможно, даже лучше, чем ты сам себя знаешь. Но посмотри, в какую опасную ситуацию ты себя поставил. Рим не прощает слабости. Рим не прощает безрассудства. И особенно — поведения, не соответствующего статусу. - Он наклонился вперёд. — Как ни прискорбно это слышать, вокруг тебя слишком многие видят в тебе лишь странного, дерзкого раба и чужака. Но не я. Как раз не я. Для меня ты скорее… сын. Но даже мне приходится считаться с окружением и с тем давлением, которое всё сильнее смыкается вокруг нашего дома. У тебя очень мало настоящих друзей за этими стенами. А если я буду неосторожен, удар может прийтись не только по мне. Но и по ней. По той, которую ты так… горячо обожаешь! - Марк вздрогнул.

— Не вздрагивай, - продолжил Флавий. - Дело молодое и понятное. Но очень деликатное. Я многое замечаю и не всегда говорю. Потому что давно научился быть осторожным. - Гай вдруг спросил резко: — А ты вообще откуда узнал, что Ксеркс-Стервятник объявился в наших краях?

— Я пошёл за человеком, который околачивался возле рыбацкой артели, - ответил Марк. - Мне показалось, что я узнал его спину. Ту самую, которую видел в Коринфе. А потом в «Баййской форели» услышал его голос. И то, что он говорил о резне. Я не мог ошибиться! А ещё… у меня была подвеска в виде рыбы. Которую он тогда снял с убитого отца. - Гай откинулся на спинку кресла.

— Следование за человеком по одной лишь спине? Смело. И крайне неосторожно. Да и неспроста ты так торопился к рыбакам! После Монс-Гавра ты был сам не свой. Что-то она тебе рассказала? Чем-то встревожила? - Марк чуть побледнел.

— Госпожа ничего конкретного о Стервятнике не говорила. Просто после горы я много думал. О прошлом. О Коринфе. О том, что этот человек всё ещё где-то жив. А рыбаки много чего слышат. Вот и пошёл.

— Просто думал, - с сарказмом ответил Гай. - и вдруг решил в одиночку искать самого опасного пирата этих морей? — Он покачал головой. — Иногда ты проявляешь храбрость, достойную легионера. А иногда — безрассудство, которое может погубить не только тебя.

— Да, личное у меня к нему, господин. Он сломал мне жизнь. Ну и ещё тот гад Помпоний на Сицилии. Но его уже давно прибрал Эреб. - Гай кивнул и посмотрел на него уже иначе — строго и прямо.

— Здесь твоя семья, Марк. Здесь те, кто тебя любят. Здесь те, кто врачуют твою душу. Правда, кое-кто иногда делает это весьма своеобразно. И всё-таки… почему она от тебя тогда побежала на Монс-Гавре? Что ты ей сказал? Или сделал? Не бойся. Я ни тебя не накажу, ни её. Просто хочу понять.

— Да так… ничего особенного. Не поняла она меня, а я — её. Но мы уже помирились.

— То есть ты тащил камень один, как Сизиф, а она бросила тебя посреди горы… и спящего? Значит, ты точно её не оскорбил, по крайней мере, в этот момент. И лишнего себе не позволял. Верно?

— Да что вы, господин! Как я могу? Она для меня госпожа. И даже… почти богиня.

— Верю. Но слишком уж она над тобой возвышается. Как Альпы над этим Монс-Гавром. Непорядок это. — Гай чуть смягчился. — Тем более она сама рассказала, что ты помог ей подняться, когда сорвалась. Лечил ушибы. За это ты большой молодец. - Он коротко, по-отечески обнял Марка. — Но почему она сорвалась? Дорогу знает с младенчества. В зеркала, что ли, всю дорогу гляделась? - Марк замешкался.

— Ну… не хотел бы я…

— Говори правду. Я ценю тех, кто говорит правду.

— Да, господин. Смотрела. Хотела про богов узнать… а ещё про меня. Про мою судьбу. - Гай всплеснул руками:

— Ох, олимпийские боги! Судьбы она хочет узнавать! Чтобы всё было у неё в тоненьких шаловливых ручках! Римская девочка, которой кажется, что она может всё!

— Не браните её, господин. Прошу вас. Когда она уж слишком засмотрелась, я… отобрал у неё зеркальце. Чтобы не отвлекалась.

— Ты?! Отобрал зеркальце у Лукреции Флавии? И осмелился?!

— Да. Так было надо. - Гай несколько мгновений смотрел на него, потом коротко рассмеялся и снова обнял:

— Ну ты… настоящий герой! Геркулес, да и только! - Он отстранился и прищурился: — А она что? Смирилась? Не попыталась сбросить тебя со скалы? Не заморозила взглядом?

— Почти. Но сначала успокоилась. Даже песню запела по дороге — «Ой, море широкое», — чтобы мне легче было.

— Хорошая песня, — кивнул Гай. — Вдохновляющая, душевная.

— А она… греческая или всё-таки самнитская? — осторожно спросил Марк.

— Греческая. Я сам слышал её в Коринфе. Говорил же тебе — служил там, когда ты ещё, наверное, и не родился. - Гай снова посмотрел пристально: — Ну а как же ты всё-таки докатил камень? У Сизифа ведь он всегда срывался. И здесь, я уверен, боги просто так не допустили бы. - Марк чуть помедлил.

— Она помогла… госпожа Лукреция. У самой вершины подтолкнула. Но мне велела смотреть в другую сторону. А потом ещё и меня со спины подтолкнула.

— И ты всё равно считал, что это ты сам?! – в голосе Гая появился металл. - Ну это ж неблагодарность!

— Нет… Она потом потребовала, чтобы я забыл о её помощи. Богами заклинала. Я испугался. Да и смертельно устал. А потом она как будто сама же обиделась, что я «забыл», и убежала. - Гай резко подался вперёд.

— Вот видишь! Она сама не знает, чего хочет в каждый момент. Приказывает тебе одно — ты стараешься угодить. Потом требует совсем другого — и ты снова стараешься. И каждый раз мимо. Так не пойдёт, Марк. Это слабость. А слабость в таких вещах опасна. - Марк скривился, словно от боли.

— Давайте забудем об этом, господин. Мы уже давно помирились…

— Забудем?! — Гай ударил кулаком по столу. — Какого Орка — забудем?! И ты ещё клялся ей всеми клятвами? Кричал, что останешься навеки? Не слишком ли много ты берёшь на себя? - Марк закрыл лицо руками.

— Я ничего не беру, господин. Я просто хочу, чтобы ей всегда было приятно… и чтобы она была всегда счастлива. В каждое мгновение, и навсегда! - Внутри у него всё сжалось. «Неужто она всё разболтала? Или он сам выведал?» - Гай тяжело опустился в кресло.

— И я ещё хотел дать тебе свободу! Так вот выходит, ты как хочешь? Оставаться рабом? Её рабом?

— Да нет… не рабом. Просто… её. Как она меня называет — «мой». А дальше — как захочет. – Марк снова закрыл лицо руками. Гай положил ему руку на плечо.

— Так нельзя, Марк. Не «как захочет».

— Я по всем правилам хочу… по статусу. Но мне всё равно…

— Послушай меня. Дело даже не в рабстве. Ты на Стервятника ходил и не боялся. Против субурской шпаны не боялся. В Остии не боялся. Даже против фламена не боялся. А её… её ты испугался совсем? Или околдован? - Марк молчал. — И ты так хочешь с ней? Она прикажет тебе — даже на свободе — что угодно?

— Не совсем, - устало ответил Марк. - с зеркалами вот… Иногда могу сказать «нет». Но это трудно. - Гай склонился ближе. На скулах ходили желваки.

— А если Черту пожелает перейти?

— О нет!!! - в панике крикнул Марк. - Да она и не пожелает так просто…

— Я понимаю, мой мальчик. Но они все, - он подошел к окну и как бы обвел рукой пространство, - поймут это именно так. И объявят везде, что это именно так. И возьмут меня за горло. Её — изведут. А с тобой сделают то, о чём страшно и думать. Только чтобы ударить по нашему дому. Ты понял? - У Марка закружилась голова.

— Мы же ничего такого не сделали… Я люб…

— Не говори! Я знаю. И не осуждаю. Ни её, ни тебя. Ты достойный человек. Сын героев. Но судьба сейчас такая. Дочь тебя размягчила, как глину. А это Рим! Рим не терпит отклонений. Это надо обойти. Или переждать. Или одуматься. Нам всем. Слишком опасно.

— Что же мне делать? А ей?

— Ей — осенью в Школу матрон. Пусть берётся за ум. С детством пора кончать. А потом… может, будет и тебя учить. — Гай вдруг тепло добавил: — Кстати, я слышал, за что тебя выгнали из школы. За то, что за честь родного города попытался постоять. За это хвалю. - Он обнял Марка в третий раз. У юноши в глазах мелькнула надежда.

— Значит… всё-таки с ней?

— Но позже. Не сейчас. Сейчас не время. - Гай отстранился. — ты на Сицилии до Помпония ведь успел немного поработать на виноградниках?

— Да, господин.

— Вот и хорошо. Завтра отправишься на мои. Не как раб. Мои люди там не в цепях и не в колодках. Даже получают немного. Но так надо, Марк. Тебе нельзя сейчас оставаться здесь. Слишком много глаз. Слишком много врагов. - Гай чуть смягчился: — Не навсегда. У меня есть несколько дел… важных для Рима. И даже для него. — Он поднял палец кверху. — Там, наверху, серьёзные люди. Это не всякие мелкие ищейки, которые изображают, что они святее любого бога, и только и делают, что следят, кто у кого в доме с кем дружит и кого любит. Для серьёзных же людей важно, чтобы дело для страны было сделано. Над этим я и стараюсь. В том числе над нашей Litora Italiae, которую вы с Лукрецией так самозабвенно рисовали. Когда корабль будет готов, тебе, думаю, найдётся на нём достойное место. Но осторожность и следование разуму нужны всегда. Ну а сейчас – виноградники, и только виноградники!

— Господин Гай, — тихо, но твёрдо сказал Марк. — Я принимаю вашу волю. Но… скоро ли будет готов корабль? И когда я смогу занять на нём то место, о котором вы говорите? - Гай медленно поднял на него глаза. Взгляд стал заметно холоднее.

— Может статься, и нескоро. Это зависит от многих вещей. – он резко посуровел: - А ты, значит, торопишь меня?! - Марк чуть побледнел, но держался.

— Никак нет, господин. Я не смею торопить ни вас, ни тех, я догадываюсь, что очень многих людей, которые трудятся над этим делом. Просто то, что вы предлагаете сейчас… больше похоже на ссылку. Пусть и не тяжёлую. - У Гая на скулах слегка напряглись мышцы.

— Да. Если угодно — ссылка! И для тебя пока что весьма мягкая и даже почетная. Хотя… - он процедил: - я всё ещё вправе поступить куда жёстче. Ты стал слишком смел в последнее время, Марк! Близко к той черте, которую я терплю не из слабости, а потому что желаю тебе добра. - Он помолчал и добавил уже чуть тише, но всё так же жёстко: — Я хочу понять, на что ты способен на самом деле. И достоин ли тех …устремлений, - он сделал упор на этом слове, - о которых вы с моей дочерью, видимо, так мечтаете. Пока я знаю тебя… и слишком хорошо, и всё ещё слишком мало, Марк из Коринфа. - Гай откинулся в кресле. — Ступай к Гефесту. - Марк поднял глаза. В голосе прорвалась настоящая тревога:

— А госпожа?.. Я боюсь потерять её. Надолго. Она для меня… как свет. Я смогу с ней увидеться? - Гай смотрел на него несколько мгновений молча. Потом устало, но уже без прежней мягкости ответил:

— Увидишь. Если она сама найдёт тебя. А она, скорее всего, найдёт. - Он кивнул на дверь. — Иди, Марк. Завтра утром Астерикс тебя отвезёт. Это совсем рядом. - Марк встал, низко поклонился и тихо, но твёрдо сказал:

— Как вам будет угодно, господин. И… как будет угодно госпоже Лукреции. И во имя её счастья. Пока бьётся моё сердце… - Он приложил руку к груди. Но на лице его в этот момент как будто не было лица…

Гай взглянул на него пристально, и чуть смягчился:
- Оно, да помогут этому боги, будет биться еще очень долго, Марк. И я верю, ты справишься со всем. И в том числе, со своими страстями и горячностью.  Ну а пока… - он улыбнулся, - когда перед ней будут лежать на большом подносе новые гроздья винограда, пусть помнит, чьими руками они собраны.

Марк добрался до домика при кузнице, почти не помня дороги. Гефест молча кивнул на узкую лежанку у стены и буркнул:
— Ну что, парень? Строг с тобой был господин? - Марк сел, уставившись в пол. Голос у него сорвался:

— О боги… почему меня никто не признаёт?! Почему и боги, и люди играют мной, как мячиком? Я жил себе в Коринфе, рыбачил, учился даже, имел много друзей и никого не трогал! Меня лишили дома и родины, бросили в ад! Потом вроде вывели к свету — и снова… Я неугоден почти всем! Мне отказывают в праве на всё. И на любовь, и на ненависть! Либо… - он на секунду задумался, стоит ли так продолжать, но все же выпалил: - кормят одними обещаниями! Неужели я здесь никто? И во всём мире — никто! – Из глаз его брызнули слёзы. - Гефест тяжело положил ему руку на плечо.

— Ты не никто, Марк. Вон твоя скульптура Сизифа стоит. И путь у тебя, как у него, трудный. Бывает так…

В этот момент в дверях показалась Ливия. В руках она держала скромный узелок — вещи Марка из покоев Лукреции. Она надула губы и бросила холодно:

— Госпожа скоро зайдёт к тебе. Хотя я бы на её месте и не заходила. Охотник за чайками, - с долей холодного сарказма бросила она. - Госпожа из-за тебя ночь не спала! Чуть чувств не лишилась. И мы с ней мотались за тобой чёрт знает куда. И вообще… - Ливия пронзительно посмотрела на него: - на меня вообще смотрел всё время, как на мебель.

- Неправда! – бросил он. – Ракушки, подарки… перед госпожой за тебя слово замолвил, и не раз. - Гефест резко обернулся, ударил молотком по наковальне, стоящей рядом, и крикнул, едва ли, не перекричав этот удар:
— Уймись, девчонка!

Ливия вздрогнула и поспешила покинуть домик, поспешно закрыв за собой тяжелую кованую дверь. Марк поднял голову:

— Ей тоже было страшно за меня. И нет, она не мебель. - Он быстро вышел вслед за ней. — Ливия, прости… — тихо сказал он, доставая несколько оставшихся сестерциев. — На, возьми. Просто так. Мне уже почти ничего не нужно. И… передай госпоже, пусть всё-таки зайдёт. - Ливия посмотрела на монеты, потом на него — и впервые за весь вечер слабо улыбнулась.

Затем Марк вернулся, плюхнулся на узкую лежанку Гефеста и уткнулся лицом в сгиб локтя. Слёзы душили его, но он уже не мог плакать в голос. Так, в одежде, он и уснул — тяжёлым, рваным сном.

Лукрецию он уже почти не ждал. Хоть Ливия и сказала, что госпожа зайдёт, но Марк уже не особенно верил. Сенатор, скорее всего, отговорит дочь, «ради безопасности». Да и сам он сейчас испытывал к ней смешанные, горькие чувства. С одной стороны — она единственная, кто по-настоящему поверила, что он имел право и мог преследовать Стервятника. С другой — именно она, как казалось Марку, наговорила отцу лишнего. Слишком многого. Самого сокровенного. «Неужели и про обещание жениться разболтала?» — думал он сквозь дремоту. …«Кормит обещаниями» - произнёс Марк еще раз, шепотом под нос. И даже впервые – про этого человека, который был ему и господином, и спасителем, и даже почти отцом. И сам удивился собственной смелости. И тут же вспомнил свою ту попытку бегства, еще перед римским домом на Целии.

- Да… золотая клетка! - вспомнил Марк те свои тогдашние мысли. – Видит Марс! Да, Марс. – И перстень на его пальце вдруг стал необычайно тёплым. Но от этого тепла у него на душе стало как-то холодно и совсем не по себе.

А в это время в таблинуме Лукреция горячо, почти отчаянно спорила с отцом. Разговор был долгим и горьким. Решение Гая осталось непреклонным. Под конец она вдруг тихо, но твёрдо сказала:

— Я хочу только одного. Чтобы он перед отъездом… покачал меня на качелях. При свете луны и звёзд. - Гай удивлённо поднял брови. — Я хочу, чтобы он покачал меня на качелях! – повторила Лу. - и даже если он сейчас спит. Ты ведь для этого когда-то привёз его мне, отец…

В кузнице в окне сияла луна. Бледный луч падал прямо на осунувшееся лицо спящего Марка. И вдруг раздался лёгкий, осторожный стук в ставень.
Марк открыл глаза. На мгновение ему вспомнилось что-то очень далёкое, почти забытое. Ему почудилось как будто какое-то незримое прикосновение.

— Лу… тросис, — едва слышно шепнул он сам себе. Он тихо поднялся, стараясь не разбудить Гефеста, и на цыпочках вышел за дверь.

Лукреция встретила его у дверей кузницы. Приложила палец к губам и тихо сказала:
— Не говори ничего. Первым делом она воткнула маленький ключик в его ошейник и разомкнула его: - я знаю, ты потерял, но я сделала новый, - вон у него. – и она показала на спящего Гефеста. – Завтра возьмешь с собой, вместе с ключом. Видишь, он вставлен в него? Но смотри не теряй больше. И изящно бросила ошейник через дверь ему на кровать.

Лукреция взяла его за руку и провела через пустынный, залитый лунным светом двор — к старым качелям. Марк хотел что-то сказать, но она остановила его взглядом.

— Я верю тебе. И верю в тебя. В каждое твоё слово и в каждый поступок. Ты отомстил тому, кого искал. Вернее, он сам себе отомстил. И пусть горит в аду!

— Как же ты веришь? — горько спросил Марк. — Ведь это ты рассказала отцу про Монс-Гавр.

— Не всё. Только то, что он и так уже знал. От болтушек, от шпионов и от собственной проницательности. Он велел мне поменьше брать с тебя клятв. Сказал, что ты пока не в том положении. Слова «женитьба» он не произнёс, - если ты об этом так беспокоишься. Хотя… рано или поздно примет и это. А насчёт той ночи в скалах — ты был прав. Это ещё станет ясно. И тогда многие повернутся к тебе другим лицом. А я — всегда на твоей стороне. - Она чуть улыбнулась и добавила тихо: — Я настояла, чтобы увидеть тебя здесь и сейчас. Хочу, чтобы ты покачал меня… как раньше. Но сначала — я тебя. Хочу, чтобы ты полетал над этим садом. Над этим миром, который пока не готов принять тебя таким, какой ты есть. Кроме меня. Садись, Марк.

Он сел на сиденье. Лукреция оттянула качели и изо всех сил толкнула его вперёд. Он взмыл вверх — над цветниками, над тёмными кронами, навстречу звёздам. Внизу в белой тунике, с распущенными чёрными волосами, стояла она — хрупкая и единственная. Когда он снова промчался мимо, она подтолкнула ещё раз.
— Спасибо, Лу, — выдохнул Марк. — Давно я так не летал! Хочу лететь ввысь! А не падать в бездну, как он.

— Ты всегда достоин звёзд, мой Марк, — ответила Лу. — Никакие виноградники нас не разлучат. - Он спрыгнул на мягкую траву и подошёл к ней.

— Знаешь… — тихо сказал он, — мне кажется, не весь мир против меня. Есть Антоний Мурений. Он обещал продолжить моё дело. А когда меня везли, нам встретилась карета. Какой-то важный молодой человек потребовал, чтобы со мной обращались бережно. Голос мне показался знакомым. - Лукреция быстро шепнула:

— Это был Квинт. Он тебе не враг, поверь. Просто иногда слишком любит расставлять всех по местам. Но не по тем, которые выбираю я. - Она взяла его за руку и теперь села на качели сама. — Теперь качай ты. Молча. Выше. До звёзд. Как в самый первый раз! Как будто не было ничего после! Только ты, я и небо. И забудь обо всём остальном. Просто насладись моментом… Всегда умей наслаждаться моментом! – добавила она.

Марк качал её — всё выше и выше. По щекам текли слёзы, но сквозь них светилась улыбка. Потом она знаком попросила сбавить ход, спрыгнула прямо к нему, обхватила шею — и они упали в траву, в долгий, тихий поцелуй. В ночной тиши стрекотали цикады, а вдали раздавался шум набегающих морских волн. И – ни души!

Через некоторое время она чуть отстранилась, а потом спросила твёрдо:
- Марк, а ты помнишь пляж? - он кивнул. - А помнишь, я тебе сказала там так, что тебе… не понравилось? Я промолчу, но сделай теперь всё сам. - Марк поспешно встал:

- Да, да, я встаю, встаю, Лу. - Она поднялась следом.

- Так надо, - сказала тепло она. - Чтобы ты у меня не превращался в глину! И чтобы мы... с размаху не влетели в Черту! Потому что тогда море, Марк... - она сделала паузу...

- Принесло мне свободу! - вспомнил он.

- Совершенно верно! Принесло свободу. И мне тоже. И в этом в том числе...

— Лу… — тихо спросил он, и голос его прервался. — А что ты будешь делать… если нам всё же запретят быть вместе? И я сейчас не про Фуска, Мария или жрецов. - Лукреция замерла и прищурилась:

— А про кого же?

— Увы, ...в том числе и про твоего отца, — выдохнул Марк, опуская взгляд. — Господин Гай… он ведь встретил меня довольно холодно, при всех добрых и отеческих словах. И ссылает меня на виноградники! Как будто я снова обычный раб, приносящий больше неприятностей, чем пользы. Что бы он ни говорил мне при этом.

— Кто шепнул тебе этот яд, Марк? — прошептала Лукреция. — Стервятник на скале?

— Стервятник… да гори он в Эребе! Но его слова упали на готовую почву. Твой отец строг, Лу. Он постоянно напоминает нам про невидимую Черту… - Лукреция шагнула к нему вплотную и крепко прижала ладонь к его груди — прямо над Камнем с Ковшом:

— Отец любит тебя, Марк! И отправляет на виноградники не из гнева, а из страха за нас обоих. Вокруг виллы шныряют ищейки, а ты ринулся в лапы к пирату! Отец надевает маску сурового сенатора, чтобы спрятать тебя от их глаз. Он осторожен, потому что отвечает за всю нашу семью перед богами и императором. - Она приподнялась на носочки, заглядывая ему прямо в душу: — да, папа думает о правилах и законах Рима. Но дай мне слово: никогда больше не слушать мертвецов! А Стервятник ведь всегда был мертвец. Даже при своей страшной жизни! Кстати, и про твоих родных тоже, - не верь этому мертвецу до конца! Боги помогут тебе. Ну а отец может хмуриться и ставить Черты, но пока бьётся моё сердце, никто в этом мире — ни Сенат, ни Император, ни сам мой отец — не запретят мне быть с тобой. Запомни это, дорогой Марк!

- Да, постараюсь понять всё это, - всё же ещё неуверенно ответил он. – и внезапно поцеловал её вновь! – Она не отстранилась. Только тихо, почти шёпотом спросила:

— Тебе было обидно, когда я напомнила про пляж? Тогда я сказала «встать»… а сейчас не сказала, и ты встал сам.

— Нет, - он подумал и продолжил, - …госпожа. — Совсем нет. Просто понял, что так надо. И стало легко. - Она чуть улыбнулась.

— Вот. Ты правильно сказал «госпожа». Только сейчас это совсем не в рабском смысле. - Она взяла его руку и приложила к его шее. — Потрогай. - Вместо ошейника на шее Марка был мягкий шёлковый платок. Он удивлённо провёл по нему пальцами.

— Когда это ты успела?

— Секрет, — тихо ответила она. — Он заговорённый. Сними. - Марк снял платок. Лукреция достала из-под туники такой же, показала ему. На нем было звездное небо. Она быстро завязала его у себя на шее. —  А теперь завяжи свой себе обратно. - Марк послушался. - Потом она твёрдо, но спокойно сказала:

— А теперь обними меня за талию. Не бойся… никого вокруг нет. Мы потанцуем под музыку волн.

Марк обнял её. Они смотрели друг другу в глаза и тихо улыбались. Вдалеке послышался глухой шум морской волны. Марк почувствовал, как внутри него поднимается такой же сильный, тёплый прилив. Волна с шумом и брызгами ударилась о берег — и он инстинктивно сильнее сжал её талию. Потом волна стала откатываться. И та, что была внутри него, тоже медленно отступила. Марк сам, без единого слова, ослабил руки и отпустил её. Платок на его шее вдруг будто пахнул свежей морской водой, хотя был совершенно сухим. Лукреция тихо произнесла:

— Ну вот. Ты понял, как это действует. Я же тебе ничего не сказала, а ты и сжал, и убрал сам. Как волна… которая приносит свободу. Как тогда на пляже. - Марк молчал несколько мгновений. Потом тихо, но твёрдо сказал:

— Лутросис… Просто Лу. Навсегда. И везде.

- А теперь иди, спи. – сказала Лу. - Завтра поедешь. Но не навсегда. Видит Минерва. Камень под туникой согрел ему сердце мягким теплом.

С этим теплом он вернулся в домик кузнеца, лёг на узкую лежанку и крепко заснул до самого утра — пока Астерикс не разбудил его, чтобы отвезти в виноградную рощу на прибрежном склоне.

(Продолжение следует)