Una vita reditus пример

Я умираю. Сейчас. На кухне. На полу. И я не верю.

Я знал, что умру. Все знают. Но я не верил. Я до последнего не верил. Это происходит не со мной. Это ошибка. Это сон. Сейчас я проснусь. Сейчас всё вернётся. Сейчас...

Но не возвращается. Возвращается только тяжесть. Бетонная плита на груди. Она давит. Медленно. Сантиметр за сантиметром. И я понимаю: это не сон. Это оно.

И тут — страх. Не тот страх, что был раньше. Не страх ума. Это страх тела. Животный, тёмный, безъязыкий. Он поднимается откуда-то из живота, из спинного мозга, из древней глубины. Он не думает. Он кричит. Он рвёт меня изнутри. Я хочу закричать, но не могу. Я хочу дёрнуться, но не могу. Я хочу остаться, но меня уже тянет. Тянет вниз. В темноту. В точку.

Я не хочу! Я не хочу! Ещё день! Ещё час! Ещё минуту! Ну хотя бы секунду! Я буду делать всё! Я всё исправлю! Я верну! Я скажу! Я успею! Только дайте мне ещё время! Пожалуйста! Кто-нибудь! Услышьте! Я здесь! Я ещё здесь!

Но никто не слышит. Никто не может. Никто не знает. Я один. Я всегда был один. И вот теперь — особенно.

...

И тут всё приходит. Не по порядку. Не как фильм. Как вспышки. Как будто кто-то открыл шкаф, и оттуда вывалилось все воспоминания сразу.

Детство. Двор. Качели. Мама зовёт домой. Я не хочу домой. Я хочу ещё. Ещё пять минут. Ещё одну минуту. Я качаюсь, и ветер в лицо, и я смеюсь, и я знаю, что это будет всегда. Что мама будет всегда. Что двор будет всегда. Что я буду всегда.

Первая любовь. Школа. Она сидит за партой впереди. У неё косички и смешной рюкзак. Я пишу записку. Дрожащей рукой. «Я тебя люблю». И передаю. И жду. И сердце стучит так, что, кажется, слышит весь класс. Она оборачивается. Улыбается. И я понимаю: вот оно. Вот счастье. Вот то, ради чего всё. И это тоже будет всегда.

Армия. Казарма. Сапоги. Друзья, с которыми я делил хлеб, сигареты, тишину. Мы говорили о будущем. Мы строили планы. Мы были уверены, что вернёмся. Что будем жить. Что всё впереди. Что мы всегда будем молодыми.

Институт. Лекции. Конспекты. Бессонные ночи. Экзамены. Первая стипендия. Первая работа. Первые деньги. Первая машина. Всё это было впервые. Всё это было важным. И всё это тоже пройдёт. Я не знал. Я не думал. Я жил.

Свадьба. Она в белом. Я в костюме, который мне не по размеру. Музыка. Гости. Смех. Мама плачет. Я счастлив. Я действительно счастлив. Я думаю: вот теперь начнётся. Теперь по-настоящему. Теперь навсегда.

Дети. Первый крик. Первый шаг. Первое слово. Первый класс. Первая двойка. Первая любовь. Я смотрю на них и думаю: вот моё продолжение. Вот то, что останется. Вот то, что будет после меня. И я успокаиваюсь. Я верю, что это вечно.

А потом — усталость. Не физическая. Другая. Когда дети выросли. Когда работа стала работой. Когда жена умерла. Когда друзья ушли. Кто-то уехал. Кто-то просто перестал звонить. И ты остался. Один. С воспоминаниями. И с этим.

...

И вот теперь, на этом полу, в этой агонии, я вижу всё это сразу. И понимаю: это было мгновение. Двор, качели, мама, первая любовь, армия, институт, свадьба, дети, работа, старость — всё это пронеслось. Как один вздох. Как один удар сердца. Как одна секунда.

И я хочу вернуться и остаться там навсегда. В тот двор. На те качели. К той девочке с косичками. К маме. К жене. К детям. Я хочу сказать им всё, что не сказал. Я хочу сделать всё, что не сделал. Я хочу жить. По-настоящему. Не торопясь. Не откладывая. Не думая, что впереди вечность.

Но вечности нет. Вечность — это ложь. Всё, что было, — прошло. Всё, что будет, — уже без меня. Осталось только это. Эта плита на груди. Эта точка. Это ничто.

...

Темнеет по краям. Диафрагма закручивается. Свет сужается до точки. В этой точке — потолок, лампа, лицо врача со скорой. Лицо что-то говорит, но звук идёт как через воду. Я не разбираю слов. Я вообще уже не разбираю, зачем слова.

Точка.

И — ничего.

Не темнота. Не пустота. Не тишина. Ничего. Потому что темноту надо видеть, пустоту надо ощущать, тишину надо слышать. А тут нет никого, кто мог бы видеть, ощущать и слышать.  Как будто кино плёнку оборвали  — и не осталось даже белого экрана.

...

И тут — тепло.

Не свет. Сначала — тепло. Чьи-то руки. Большие, тёплые, они держат меня под спину и под голову. Меня прижимают к чему-то мягкому, и я слышу стук. Глухой, ровный, близкий. Это сердце. Чужое сердце. Но оно такое знакомое, что я не удивляюсь. Я просто слушаю.

Потом — запах. Молоко, тёплая кожа, что-то ещё, неуловимое, домашнее. Этот запах я знаю. Я не помню, откуда, но знаю. И от этого знания внутри становится спокойно.

Потом — голос. Он идёт сверху, мягкий, с улыбкой. Я не разбираю слов. Но я разбираю интонацию. Мне что-то показывают. Меня несут. Медленно, покачивая, по кругу.

Я открываю глаза.

Комната. Незнакомая, но почему-то родная. Солнце через тюль. Жёлтое, пыльное, тёплое. В этом свете медленно кружатся пылинки. Я смотрю на них, и это первое, что я вижу осознанно. Не «я», не «здесь», не «сейчас». А пылинки. И только потом — «я».

Мама несёт меня вдоль стены. Там — кроватка. Деревянная, с высокими бортиками. Внутри — одеяло. Голубое, с вышитым зайцем.  Заяц потертый, ухо оторвано. Я знаю этого зайца. Я его люблю. Я не помню, откуда знаю, но знаю.

Мама что-то говорит. Я не понимаю слов, но понимаю смысл. Она говорит: «Вот твоя кроватка. Вот тут ты будешь спать. Вот твой зайчик. Смотри, какой зайчик. У него ушко оторвалось, но мы его пришьём. Правда, пришьём?»

Я не понимаю слов. Но я понимаю, что мне объясняют мир. Что меня вводят в него. Что кто-то большой и тёплый держит меня на руках и показывает: вот это — твоё. Вот это — дом. Вот это — ты.

Я сжимаю в кулаке край её халата. Халат мягкий, махровый, немного колючий. Я держусь за него, потому что это единственное, что я умею делать. Держаться. И это правильно. Это то, что нужно.

Она подходит к окну. Солнце падает на меня, и я жмурюсь. Она смеётся. Тихо, у самого моего уха. И от этого смеха внутри становится тепло. Не от солнца. От смеха.

Она поворачивается. Комната медленно плывёт перед глазами. Шкаф. Ковёр. Стол. Ещё одна кроватка — маленькая, деревянная, с бортиками. Нет, это та же самая. Просто я вижу её с другой стороны. Я ещё не понимаю, что предметы можно видеть с разных сторон. Для меня это пока два разных предмета.

Она подходит к кроватке. Наклоняется. Опускает меня. Я чувствую, как её руки медленно разжимаются, как я ухожу вниз, в мягкое, в одеяло. И тут — страх. Не сильный. Маленький, острый, как иголка. Я хватаюсь за её халат крепче. Не уходи. Не оставляй. Я не хочу один.

Она понимает. Она не уходит. Она стоит рядом, наклоняется над бортиком, гладит меня по голове. Говорит что-то тихое. Я не понимаю слов, но понимаю: я здесь. Я рядом. Всё хорошо.

Я отпускаю халат. Медленно. Нехотя. Но отпускаю. Потому что ей можно верить. Она — та, кто держит. Та, кто показывает. Та, кто объясняет. Она — начало.

Она выпрямляется. Смотрит на меня сверху. Улыбается. И я улыбаюсь в ответ. Впервые. Не потому, что умею. А потому, что хочется.

Она отходит. Медленно. Оглядываясь. Я слежу за ней глазами. Она доходит до двери. Оборачивается. Говорит: «Спи, маленький. Я скоро приду».

И выходит.

Я остаюсь один. В комнате. В кроватке. С зайцем. С солнцем. С пылинками.

И в этот момент — я есть. Впервые. Единственный раз. И всегда.

...

Никто не заметил перехода. Ни мир, ни время, ни я сам. Не было ни паузы, ни темноты, ни ожидания. Была агония, была смерть, был мёртвый мозг — а потом сразу, без шва, без стыка, без «между», — руки, сердце, запах молока, солнце через тюль, заяц с оторванным ухом.

Я не помню, что умер. Я не помню, что был кем-то другим. Я не помню ничего, потому что памяти нет — есть только это. Есть только тепло рук, запах халата, шаги за дверью. Есть только сейчас. И это «сейчас» — единственное, что у меня есть.

Я не могу сравнить эту жизнь с другой. Я не могу сказать: «Я жил раньше», «Я живу снова» или «Я буду жить в другой жизни». Для этого нужно было бы выйти из этой комнаты, из этого тела, из этого «сейчас». А выйти некуда. Комната без двери. Фильм без зрителя. Кино плёнка, которая не помнит, что она плёнка.

Я просто есть. От первого кадра до последнего. И это «есть» — всегда впервые. И всегда уже длится.

...

Я умру ещё раз. Снова. Бесконечно.

Но я никогда не узнаю.

Потому что узнать можно только снаружи. А я — внутри. Я — то, что не может открыть ящик. Я — то, что не может услышать тишину между сторонами. Я — то, что не может пережить своё отсутствие.

Я — единственное включение. И оно всегда сейчас.

...

Где-то за дверью — шаги. Мама возвращается.