Любимый человек замерзает во льдах

Лыжи скользили по чёрному, отполированному ветром льду. Река стояла, будто скованная морозом до самого дна, и только где-то глубоко, под толщей, угадывалось глухое, медленное движение — как будто сама земля дышала во сне. По берегам стеной стояла тайга: ели, кедры, лиственницы, облепленные снегом так плотно, что казались белыми призраками. Тишина была такая, что звенело в ушах.

Артём шёл уже второй час. Он любил это — в воскресенье уйти одному, без телефона, без людей, в эту белую пустоту, где нет ни начальства, ни отчётов, ни дурацких разговоров о «миссии» и «ценностях». Только скрип, только собственное дыхание, превращающееся в облачко пара.

В голове, впрочем, было не тихо. Там крутился вчерашний спор с Валентином Петровичем.

Петрович. Пятьдесят пять лет, полная фигура, седые виски, спокойный голос. Они вместе тянут лямку в благотворительной организации — «Тёплый берег», смешное название, если честно. Помогают старикам, собирают вещи для детдомов, развозят продукты по деревням. Работа не основная, у обоих есть свои дела: Петрович — крупный начальник в какой-то строительной конторе, Артём — инженер, молодой специалист, двадцать два года, вся жизнь впереди.

И всё бы ничего, если бы Петрович не был таким... правильным. До тошноты.

— Ты знаешь, Артём, — сказал он вчера, отхлёбывая чай из термоса после разгрузки коробок, — ты мне себя в молодости напоминаешь. Я тоже был горячий. Всё хотел правды добиться, всех на чистую воду вывести. А потом поумнел.

Артём тогда промолчал. Сжал зубы и промолчал. А сейчас, на льду, слова всплыли снова, и злость поднялась изнутри, горячая, как чай из термоса.

Поумнел. Это он называет «поумнел»? Петрович прекрасно знает, кто стоит во главе их «Тёплого берега». Знает, что председатель — этот лоснящийся, улыбчивый тип в дорогом пальто — ворует. Часть денег, что собирают на лечение детей, уходит в никуда. Часть гуманитарки оседает на складах, которые потом «случайно» сгорают. Часть грантов идёт на банкеты, на которых Петрович, между прочим, бывает! Пьёт шампанское с этим самым председателем, жмёт ему руку, улыбается.

Артём писал об этом. В местной газетёнке, под псевдонимом, конечно. Зубоскалил, как мог. Называл председателя «благотворительным олигархом», писал про «праздник непослушания на костях добрых дел». Редактор его любил, печатал. А Петрович читал и качал головой:

— Зря ты так. Он много хорошего делает. Без него организации бы не было.

Ну конечно. Без вора не было бы организации. А с вором — есть, и вроде даже кому-то помогают. Только кому? Артём вчера весь вечер перебирал в голове имена тех, кому они реально помогли за последнее время. Баба Зина, которой привезли дрова. Детдом в райцентре, куда отвезли игрушки. Мужик без ноги, которому собрали на протез... Собрали? Или сделали вид, что собрали? Он не знал. Он вообще перестал понимать, что реально, а что — декорация.

«Виновата система, — подумал он, отталкиваясь палками. — Точечно проблемы не решить. Это всё капля в море. Нужно менять всё. А мы... мы просто играем в добрых людей. И Петрович играет. И я играю. Только он — с удовольствием, а я — с отвращением, потому что устал».

Лыжня вывела на поворот. Река здесь расширялась, лёд был неровный, торосы, как белые зубы, торчали из-под снега. Артём остановился, перевёл дыхание. Красиво. Если бы можно было остаться здесь навсегда, в этой белой тишине, где нет ни лжи, ни подлости, ни этого вечного компромисса...

Он думал о Петровиче и чувствовал что-то похожее на презрение. Подхалим. Да, именно так. Человек, который продал свою молодую горячность за тёплое место. Который ходит на банкеты к вору и называет это «мудростью». Который говорит «поумнел», а на самом деле — «сдался». Несчастный моралист. Старая пуританская закваска: не пей, не кури, не воруй, слушайся начальства. Он и в Бога-то, наверное, верит, но живёт по этим своим заповедям, как по рельсам. Идёт и не сворачивает. Даже когда рельсы ведут в тупик.

А ведь Петрович — крупный начальник. У него подчинённые. Он видит, как воруют вокруг, как договариваются, как делят. Он что, слепой? Нет. Он просто закрывает глаза. Лицемер. Или хуже — он давно всё понял и принял. Решил, что так и надо. Что иначе нельзя. Что мир — грязь, и надо просто не запачкаться самому, а остальное — не твоё дело.

Артём снова пошёл вперёд. Лыжи заскрипели по снегу. Лед местами покрывал снег, а местами, на открытых участках, его сдуло.

В голове, как назло, всплыло другое. То, о чём он старался не думать. То, что грызло его изнутри, как мороз грызёт дерево.

Девушки.

У него не было девушки. Двадцать два года, молодой, симпатичный — он знал, что симпатичный, видел в зеркале, ловил взгляды. Работает, занимается общественной деятельностью, не пьёт, не курит, в общем-то, неплохой человек. Так почему?

Он перебирал в памяти: Лена из университета — уехала в Москву. Катя с работы — вышла замуж за программиста с квартирой. Настя с волонтёрской смены — встречается с каким-то бородатым умельцем, который делает мебель из паллет. А он — один. И это несправедливо. Кто-то имеет всё, а он — ничего. Нет ни девушки, ни денег, ни признания. Только лыжи, лёд и тайга.

«Как несправедливо устроено общество», — подумал он с горечью, и эта мысль была такой знакомой, такой тёплой, почти уютной, что он даже улыбнулся. Улыбнулся сам себе, один, посреди замёрзшей реки.

***
Уговорили его всё-таки. Три человека, два звонка и одно сообщение в мессенджере от Веры из отдела координации: «Артём, ну приходи. Начальство хочет видеть всех, кто на передовой. Это важно».

Он пришёл. В костюме, который висел в шкафу ещё с выпускного. Ощущал себя чужим среди этих людей, нарядных, улыбающихся, обменивающихся рукопожатиями, как будто каждый из них знал какую-то формулу, которую ему, Артёму, не сообщили.

Банкет проходил в ресторане «Гранд-Отель» — приземистое здание с колоннами, лепниной и официантами, которые двигались бесшумно, как тени. Председатель произнёс речь. Долгую, гладкую, как отполированный стол. Про миссию, про ценности, про то, что «Тёплый берег» — это не просто организация, это семья. Все аплодировали.

Петрович пришёл с женой. Он появился в зале минут через десять, когда все уже сидели за столами, и Артём, увидев их, поперхнулся вином.

Он слышал о ней — ее звали Анна. Ей было сорок, но, как оказалось, выглядела она на тридцать. Может, чуть меньше. Она выглядела так, что все мужчины за столом на секунду перестали жевать. Платье — тёмно-красное, облегающее, с глубоким вырезом. И ни у кого не было сомнений, что она красива. Она шла, чуть покачивая бёдрами, и улыбалась — не всем, а как будто одному ему, Артёму, хотя смотрела поверх.

Петрович рядом с ней казался старше своих пятидесяти пяти. Седой, сутуловатый, полный, в сером пиджаке, он выглядел как человек, который давно перестал думать о том, как выглядит.

Их посадили напротив Артёма. Так вышло. Случайно.

— Артём, — сказала Анна, садясь. Голос низкий, бархатный. — Наслышана о вас. Волонтёр-идеалист. Пишете в газету. Смелый мальчик.

— Не такой уж мальчик, — сказал он и сам почувствовал, как глупо это прозвучало.

Она улыбнулась. Одними губами.

Петрович представил её, как будто это что-то значило. «Моя жена, Анна».

Разговор начался ни о чём. Про ресторан, про погоду, про председателя. Анна держала бокал с белым вином и пила маленькими глотками, но не отрывая глаз от Артёма. Это было почти неприлично. Он чувствовал себя под этим взглядом голым и одновременно — живым, как никогда за последний год.

— Вы пьёте? — спросила она. — Или вы из этих, правильных?

Она налила ему сама. Щедро. Он выпил. Потом ещё. Вино было дорогое, не то, что он покупал в магазине у дома, и оно сразу ударило в голову, лёгкое, обманчивое, как первое чувство.

Она расспрашивала. Где учился. Почему пошёл в волонтёры. Есть ли девушка. Есть ли друзья. Есть ли что-то, что он любит больше всего на свете.

Петровичу, очевидно, надоело слушать жену и он отошёл к председателю, который что-то активно обсуждал со своей свитой.

Артём отвечал ей. Про волонтёрство — сбивчиво, про девушек — коротко, про друзей — почти ничего. А потом сказал про лыжи. Сам не заметил, как начал говорить.

— Я хожу по замёрзшей реке, — сказал он, и голос его стал ровнее, глубже. — В тайге. Один. Зимой. Лёд чёрный, иногда белый, под ним течение, но ты идёшь по верху, и только скрип. Никого. Вообще никого. Тишина такая, что слышишь, как сердце бьётся. Это... не знаю, как объяснить. Как будто ты один на всей земле. И это правильно.

Она смотрела на него, не отрываясь. Бокал был у её губ, она его не опускала.

— Это от одиночества, — сказала она тихо. — Вы ходите туда, потому что одиноки. Как я.

Он замолчал.

— Я сама одинока и несчастна, — сказала она. Просто, без надрыва, как будто сообщала, сколько времени. И отпила вина.

Он не знал, что ответить. Смотрел на её руки, на кольцо, на тонкие пальцы, обхватившие ножку бокала...

Дальше банкет покатился своим чередом. Речи, тосты, смех. Анна пила. Много. Бокал, ещё бокал, ещё. Она становилась громче, развязнее, её взгляд делался всё более откровенным. Она наклонялась через стол к Артёму, касалась его руки, говорила что-то на ухо, так что он чувствовал её запах — духи, вино, что-то ещё, тёплое и женское.

Петрович вернулся, сидел рядом и смотрел прямо перед собой. Как будто ничего не происходило. Как будто это была не его жена.

К десерту она уже едва держалась на стуле. Смеялась слишком громко, махала рукой, кому-то что-то кричала.

Женщины за соседним столом перешли на шёпот. Мужчины отводили глаза.

— Анна, — сказал Петрович тихо. — Пойдём.

— Куда? — Она вскинула голову. — Куда ты меня тащишь? Тебе всегда стыдно. Ты живёшь, чтобы не было стыдно. А я не хочу так жить!

Петрович обернулся, нашёл Артёма взглядом и сказал — негромко, почти извиняясь, как будто они были одни в этом зале:

— Нет ничего хуже пьяной бабы.

Он взял её за локоть. Она вырвалась. Встала. Покачнулась.

— Пойдём, — сказал он ещё тише. И в его голосе было столько усталости, столько привычки, что Артём вдруг почувствовал — это не в первый раз. И не в последний.

Петрович потащил её. Она пошла. Потом обернулась. Нашла глазами Артёма. И крикнула через весь зал, так что все обернулись:

— Ты ничего не понимаешь! Может быть, у меня в этот момент любимый человек замерзает во льдах!

Тишина. Она сказала это ему, Петровичу, но смотрела на Артёма.

Они вышли.

Артём вернулся домой пешком. Не помнил, как дошёл. Было холодно. Он шёл и повторял про себя её слова. «Может быть, у меня в этот момент любимый человек замерзает во льдах». Это она ему? Или вообще? Или про кого-то другого, третьего, которого он не знает?

Дома он лёг. Не раздеваясь. Смотрел в потолок. В мыслях была она. Её руки. Её голос. Её запах. И то, как она сказала: «Я сама одинока и несчастна».

Он думал о Петровиче. О том, как этот человек, носитель старой пуританской морали, спокойно увёл её, как уводят ребёнка. И о том, как он сказал про неё — «пьяная баба». Про свою жену. Ту, которую, наверное, когда-то любил.

Что у них общего? Что связывает эту женщину — красивую, образованную, живую — с этим седым, уставшим, правильным человеком? Разница в пятнадцать лет. Как они живут вместе? Как он её терпит? Как она его терпит?

Артём не знал. Он знал только одно: он влюблён. И заснул только под утро, когда за окном уже синело.

***
Артём и Анна встретились на улице — случайно, как это бывает в маленьких городах. Она шла из галереи, где работала, в пальто нараспашку, с сигаретой. Увидела его — и улыбнулась так, будто они сговорились.

— Артём, — сказала она. — Проводите меня.

Он пошёл. По дороге она говорила ни о чём: про выставку, про какого-то художника, про снег, который в этом году выпал поздно. Он слушал и смотрел на её профиль. Она была безумно красива. Не «милая», не «симпатичная» — красива той опасной красотой, от которой хочется отвести взгляд и невозможно.

Подъезд был старый, с облупленными стенами и запахом сырости. Она открыла дверь, вошла первой, обернулась.

И поцеловала его.

Он не помнил, как это случилось. Просто в какой-то момент её губы были на его губах, и её пальцы — в его волосах, и её пальто распахнулось, и под ним было тонкое платье, и она пахла духами и вином и чем-то ещё, тёплым и женским. Он прижал её к стене. Она засмеялась.

Потом они поднялись. Петрович был на работе. Потом — постель. Потом — ещё раз. Потом она курила в окно, и он смотрел на её спину, на позвонки, на родинку под лопаткой, и думал, что это, наверное, счастье.

Встречи были странные. Она назначала их сама, всегда неожиданно. То среди дня, то поздно вечером, то в воскресенье, когда Петрович уезжал по делам. Артём бросал всё и шёл. Он не мог иначе.

Они говорили обо всём. Она читала ему вслух стихи, которые он не знал. Рассказывала про Париж. Про то, как пила, как бросила, как снова начала. Про Петровича — как они познакомились. Артём слушал и не верил, что это происходит с ним.

В постели она была другой. Не той, что на банкете, и не той, что в галерее, и не той, что говорила о художнике. Она знала такое, чего Артём не знал. Показывала такое, о чём он не догадывался. Он позволял ей вести. Он учился. Он делал то, чего раньше не делал.

Она говорила: «Ты хороший мальчик. Ты такой невинный». И от этих слов ему становилось не по себе.

И вот однажды вечером — она заснула, уставшая, пьяная, счастливая, — он лежал рядом и смотрел в потолок. И вдруг понял, что не хочет её.

Не то чтобы не хочет физически. Тело реагировало. Но внутри — ничего. Как будто он в благотворительной организации, только теперь эта организация называется «Анна», и он снова волонтёр.

Он попытался понять. Вот он, молодой, красивый, а рядом — женщина, о которой мечтают все мужчины в городе. Она голая, она спит, она только что была его. Почему он не счастлив? Почему не хочет закричать от радости? Она старше, да. Но ведь и сейчас она даст фору многим.

Раньше, когда он только увидел её, он думал, что влюблён. Но это была какая-то другая сила.

Он повернул голову. Посмотрел на неё. На её лицо, расслабленное во сне. На руку, свесившуюся с кровати. На кольцо.

И вдруг — как будто щёлкнуло.

Она похожа на Петровича.

Он сел. Сердце забилось чаще.

Не внешне. Внутри. Она — его обратная сторона. То же самое, но вывернутое наизнанку. Он — мораль, она — грех. Он — запрет, она — разрешение. Он — «нельзя», она — «можно». Но оба — одно и то же. Оба живут в одной системе. Оба не могут без неё. Он не может без греха, который надо прощать. Она не может без святости, которая её прощает. Они держат друг друга, как две половины одной сломанной вещи.

Петрович — это Анна, у которой всё чувственное вытеснено. Анна — это Петрович, у которого всё вырвалось наружу, вышло из-под контроля. Один носит намордник, другая — без кожи. Но внутри — один и тот же типаж.

Теперь понятно и то, почему Петрович так лоялен к председателю.

Артём смотрел на неё и чувствовал, как что-то в нём холодеет.

Он трахает не Анну. Он трахает лицемерие. Он трахает морализаторство.

Вот почему нет яркого чувства. Любовь — это когда ты хочешь человека. А он хочет не её. Его заводит порок, аморальность. Но если обоим приятно, почему бы не продолжать?

***
Они лежали в темноте. За окном шёл снег — медленный, густой, как будто город накрывали ватой. Анна курила, стряхивая пепел в блюдце на полу. Артём смотрел в потолок и говорил.

Он вдруг вздумал говорить о Петровиче. Не просто так, а посмотреть — что же будет? Он говорил о том, что тот — подхалим. Что ходит на банкеты к вору. Что закрывает глаза. Что называет это мудростью, а на самом деле — сдался. Что он лицемер.

Артём ждал, что она согласится. Скажет что-то вроде: «Да, ты прав, я всю жизнь с ним мучаюсь».

Но она не сказала ничего. Она слушала. Докурила. Потушила сигарету.

А потом села на кровати. Резко. И посмотрела на него так, что он замолчал.

— Да ты и мизинца его не стоишь!

Голос был тихий, но такой, что стены, казалось, вздрогнули.

— Ты что, думаешь, я его не люблю?

Она смотрела на него в упор. В темноте были видны только её глаза — и в них не было ни вина, ни пьяного тумана. Только ярость.

— Ты и не представляешь, какой это человек!

Она встала. Зажгла свет. Накинула халат.

Он поднялся, оделся. Настроение стало мерзким. Он вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка.
Это был конец не только их отношений — больше его никогда не видели среди волонтёров, он покинул организацию.

***
Воскресенье. Март. Он взял лыжи. Вышел из дома. Дошёл до реки.

Тайга стояла стеной. Ели и кедры, облепленные снегом, как белые призраки. Тишина была такая, что шумело в ушах. Только скрип лыж. Только дыхание. Только облачко пара.

Он шёл час. Два. Не думал ни о чём. Просто шёл.

А потом вспомнил.

Её голос. На банкете. Пьяный, отчаянный, на весь зал: «Может быть, у меня в этот момент любимый человек замерзает во льдах!»

Он остановился. Посреди реки. Один. Вокруг — белая пустота. Под ногами — лёд. Где-то подо льдом — течение. Он стоял и смотрел на лёд, и ему казалось, что он видит сквозь него. Что там, внизу, кто-то есть. Кто-то, кто замерзает.

Он постоял ещё. Потом повернулся. И пошёл обратно. Лыжи скрипели. Снег падал. Тайга стояла. И где-то в глубине, под ногами, течение несло воду — куда-то далеко, где не было льда.