Подписи

У Клавдии в квартире было тесно, но как-то по-хорошему тесно.
Собрались в понедельник, в семь. Пришло человек тридцать — больше, чем поместится. Стояли в коридоре, на кухне, в комнате, сидели на табуретках, на диване, у кого-то на коленях оказался кот Клавдии, и кот был не против.
Клавдия поставила на стол самый настоящий самовар — тот, что остался от бабушки. Марина принесла чай и печенье. Валентина Степановна — сушки. Баба Нюра — варенье. Гриша — не принёс ничего, но пришёл первым, и Клавдия за это поставила его чашку ближе всех к самовару.
Петрович сидел у окна.
Он не говорил первым. Он вообще не собирался говорить первым. Он пришёл просто посидеть, потому что двор собрался, и его двор. Ему и так было хорошо.
Первым заговорил Вадик.
— Ну, — сказал он. — Значит, чего. Мужики у гаражей говорят: если дело пойдёт, у нас кооператив снесут. Там у меня дед машину ставит. Там у многих. Мы, в общем, в стороне не будем.
— А если деньги предложат? — спросила женщина из третьего подъезда. — Мне вот за гараж деньги — это хорошо. Мне ремонт нужен.
— А потом что? — спросила Валентина Степановна. — Потом у тебя ремонта нет. И гаражей нет. И площадки нет.
— А нам говорят — новую площадку сделают. Вон, Наталья эта показывала…
— Наталья эта нарисованная, — сказала баба Нюра. — Она ко мне подходила, всё про «комфортную среду». А я ей: «Сынок, а сколько тебе лет?» — «Сорок пять». — «А я тут шестьдесят лет сижу. Вот ты и есть моя среда. А ты мне чужую предлагаешь».
Двор засмеялся. Потом затих.
— Товарищи, — сказала Клавдия. — Мы не будем ссориться. Мы тут все вместе. Давайте подумаем: как нам не проиграть? У них бумага. У нас что?
Она обвела глазами комнату.
— У нас двор, — тихо сказал Петрович из-за своего окна.
Клавдия посмотрела на него.
— Это как?
— А вот так. — Петрович чуть подался вперёд. — У них бумага. У нас двор. В бумаге можно написать что угодно. А в двору — нельзя. Значит, надо двор им написать на бумагу.
— Подписями, — тихо сказала Марина.
— Подписями, — согласился Петрович.
И пошло.
Идею подхватили быстро. Кто-то сказал: «Надо написать письмо». Кто-то — «Надо собрать подписи». Кто-то — «А куда письмо-то?» Кто-то — «А к кому?» Тут начался самый настоящий дворницкий хаос: все говорили, никто никого не слушал, и каждый знал лучше.
Разобрались следующим образом. Написали — о-о-о, как писали. Долго. Роман с портфелем оказался в этом деле очень полезен: он умел формулировать. Он сел за стол и минут двадцать составлял текст, а потом весь двор его обсуждал. Слова были такие:
«Мы, жильцы дома № 7 по улице Полевой, обращаемся к вам с просьбой учесть нашу позицию по вопросу планового развития территории. Мы просим сохранить двор в его текущем виде…»
Дальше шли все спорные слова: «текущий вид», «оптимизация», «благоустройство». Их заменили. Написали «мы просим не менять наш двор». Дворница с первого этажа подала идею убрать слова «просим» и написать «требуем». Двор разделился. Кто-то был за «просим», кто-то — за «требуем». Спорили минут пятнадцать. В итоге оставили «просим» — но с восклицательным знаком. Клавдия настояла. Клавдия в вопросах пунктуации была специалист.
— Требовать всегда успеется, — сказала она. — Сначала — пусть услышат.
Дальше пошли подписи.
Кто-то вспомнил, что у бабы Нюры есть старая амбарная книга — от покойного мужа, в которой он записывал расходы на дачу. Книга была красивая, с кожаным корешком. Баба Нюра её принесла и сказала:
— Раз уж под пишемся, так по-настоящему.
Кто-то из близняшек сбегал к своей маме, работавшей в школе, и принёс три ручки с зелёной пастой: «чтоб наверняка». Кто-то — Марина — раздобыла где-то большой лист с карандашом, чтобы рисовать план двора и отмечать, кто уже подписал.
Подписи собирали два дня. Ходили парами — так надёжнее. Петрович тоже ходил. Он не собирался колдовать. Даже и не думал об этом.
Он просто ходил.
Как выяснилось, обходы квартир — это самое интересное, что случилось с ним за неделю.
Начал он с первого подъезда. Первая квартира — Валентина Степановна. Она открыла, улыбнулась, подписала сразу и без разговоров. Потом сказала:
— Сын мой в субботу приедет. Он юрист. Я с ним договорюсь.
— Договорись, — кивнул Петрович.
Вторая квартира — баба Нюра. Та подписалась размашисто, с нажимом, и сказала:
— Вот. Это тебе не в телевизоре смотреть!
Третья квартира — молодая пара с младенцем. Не открыли. Из-за двери голос: «Мы ничего не подписываем».
— Ладно, — сказал Петрович. — Мы зайдём позже.
— Не надо позже.
— Зайдём.
Зашли вечером. Дверь открыла молодая женщина с ребёнком на руках. Увидела Петровича. Узнала.
— Ой, — сказала. — Это вы. Простите. Я думала — опять эти, с бумагами.
Она подписала.
Дальше была квартира с мужиком, который сказал Петровичу так:
— Слушай, ты. Мы живём тут три года. Мы тут никто. Нам эти ваши дела — вот тут не упали. Скажут сверху — снесём и переедем. Всё. До свидания.
Петрович не стал спорить. Он сказал ему простое:
— Ну. До свидания.
И пошёл.
К вечеру второго дня подписей было семьдесят четыре.
А двор был большой. Тут жило человек четыреста.
Петрович сидел вечером на лавке. Рядом с ним лежала та самая амбарная книга, кожаная, с кляксами и с семьюдесятью четырьмя строками. Он смотрел на эти строки. И подумал, что там — имена. Просто имена. Потому что в каждой из этих строк — человек. С лицом, с походкой, с привычкой.
Он вспомнил строку где-то в середине: «Смирнова Екатерина Ивановна». Это тётка из второго подъезда, которая ему на Новый год пироги носила. Ходит с трудом, а пироги несёт. И она подписалась.
Строка «Гордеев Игорь Петрович». Это тот мужик, который ему грубил. Он тоже подписался.
Строка «Крылов Андрей и Крылова Мария». Это близняшкины родители.
Он и не думал, что так будет. Он и не думал, что подписи — это так тяжело. Не в смысле ходить — а в смысле чувствовать. Он ходил по своему двору, стучал в двери. Заходил в квартиры, где не был ни разу, хотя сорок лет тут работает. Он и не знал, что там так живут.
Он и не знал, что у того мужика с авоськой, которого он наказал за окурки, — дочка учится на врача и живёт с ним, и он её один тянет. Он это узнал, когда подписывал ему. И ему стало неловко. И очень стыдно.
Петрович сидел на лавке, смотрел на книгу и понимал, что не всё так просто.
Было три вещи, которые его беспокоили.
Первая — люди, которые не открывают. Их много. Через них не пройти.
Вторая — люди, которые открывают, но не подписывают. Говорят: «А нам всё равно». Или: «А мы не верим». Или просто морщатся.
Третья — а это самое главное — то, что они в письме-то просят. Просят! В бумаге-то и главное — слово. Если они просят, значит, чего-то ждут от того, кто наверху. А Петрович знал: оттуда ничего не ждут. Оттуда либо приходят, либо нет.
Значит, надо было ещё что-то. Не письмо. Что-то другое.
Он не знал, что именно. Он просто чувствовал, что подписи — это начало, а не конец.
И тут к лавке подошёл Миша.
Участковый шёл, как будто случайно. Встал рядом. Помолчал. Потом сказал:
— Петрович.
— Ну.
— Ты вот эти подписи. Ты их куда понесёшь?
— В управу.
— В управу — можно. В управу — тебя выслушают.
Он помолчал ещё.
— А можно — не в управу. Можно сразу в прокуратуру. По факту незаконного перевода земли и попытки изъятия.
Петрович смотрел на него долго.
— Миш.
— А?
— А ты почём это знаешь?
Миша помолчал.
— А я у мамы сегодня книжку видел. «Справочник участкового». У неё в шкафу лежит. Раритет.
— А ты при чём?
Миша посмотрел на двор. На лавочку. На окна. На бабу Нюру, которая сидела в свете у окна, пила чай и о чём-то с кем-то говорила.
— А я, Петрович, тут живу, — сказал он тихо.
Петрович молчал.
— Пойдём, — сказал он наконец. — Ко мне. Я тебе чаю налью. Поговорим.
Миша пошёл за ним.