Волшебник уходит

Пляж был.
Песок тот же — тёплый, крупный, белый. Океан тот же — синий, с лёгкой рябью, накатывал и откатывал. Пальмы шелестели, птица где-то кричала, далеко-далеко шёл пароходик.
Лавка стояла на месте.
И на лавке никого не было.
Петрович подошёл медленно. Не спеша. Он и так знал, что там никого нет. Знал ещё по тому, как во сне было тихо. Обычно во сне всегда чуть-чуть шумело — то волной, то листьями. А сейчас было совсем тихо, как в комнате, из которой вышел человек.
На лавке лежало полотенце. То самое, серое, с полосой. Оно было скатано.
Под лавкой стояла кружка. Кваса в ней не было.
Петрович сел.
Он сел и долго молчал. Просто смотрел на океан. Океан ничего не говорил. Океан шумел, как шумит любой океан, который знать не знает ни про каких Петровичей и ни про каких Волшебников.
Он ждал. Он не знал, чего ждёт, но ждал.
Он думал сначала, что Волшебник сейчас выйдет из-за пальм. Скажет: «Ну что, Петрович, я тут, я ненадолго отходил». И сядет рядом, и всё будет как всегда.
Волшебник не вышел.
Потом Петрович подумал: ну хорошо. Он задержался. Он же тоже человек. У него дела. Может, у него отпуск кончился, а может, наоборот — продлился, и он где-то там, дальше по берегу, куда Петрович не дойдёт, потому что там уже не сон, а что-то совсем другое.
Он посидел ещё.
Потом взял полотенце. Развернул. Оно было обычное. Хорошее полотенце. Такое бывает в бане, за копейку. Петрович его сложил обратно так, как оно лежало, и положил на лавку.
Взял кружку. Заглянул в неё. Пустая. Он её тоже поставил на место.
Потом встал и пошёл по берегу.
Он долго шёл. Берег тянулся, ровный и пустой. Ни лодки, ни хижины, ни рыбака, ни костра. Пальмы кончились, начались дюны. За дюнами — снова песок, снова вода. И никого.
Петрович повернул обратно. Пришёл к лавке. Сел. Он хотел уже что-то подумать. Пожелать. Позвать. Он чувствовал, что может — что во сне он всё ещё волшебник, что ещё работает, ещё держится. Он мог бы сейчас пожелать, чтобы Волшебник вернулся. Он мог бы пожелать, чтобы всё было как раньше.
И не пожелал.
Он не смог. Это было бы неправильно. Это было бы как взять и позвать к себе человека, который ушёл по делу. Кому-то в отпуск. Кому-то домой. Кому-то просто дальше.
Петрович сидел. Смотрел. И — в первый раз за всю свою волшебную неделю — почувствовал, что ему по-настоящему одиноко.
Он проснулся.
Утро было серое. За окном моросил мелкий дождь. Двор стоял мокрый. Асфальт блестел. Никого.
Петрович полежал. Полежал ещё.
Потом встал, умылся, оделся. И вышел.
Двор встретил его холодом.
Всё как вчера. Лавка. Дома. Окна. Кто-то куда-то шёл с сумками. Мусор у гаражей. Кто-то курил на балконе. Обычная жизнь.
Петрович шёл и понимал, что волшебства больше нет.
Не потому, что кончилось. И не потому, что кто-то отобрал. Просто — то самое чувство, которое он всегда чувствовал под рёбрами, что-то вроде тёплого ветерка под рубахой, — сегодня молчало. И, кажется, оно ушло совсем.
Он даже не огорчился сначала. Он просто это отметил. Как отмечают, что лето кончилось и по утрам роса.
Он дошёл до первого подъезда и увидел Клавдию.
Клавдия шла с сумками. Увидела Петровича. И — не отвернулась. Это он отметил первым делом. Не отвернулась. Просто кивнула. Сухо. И прошла.
А он стоял и смотрел ей вслед.
Он вспомнил её вечер. Её слёзы. Её салфетку под телевизором. Платок, который она теперь носит в кармане.
Петрович пошёл дальше. Настроение у него было странное. Ни злое, ни доброе. Как у человека, который долго болел и в первый раз вышел на улицу.
Он дошёл до гаражей.
Возле крайнего гаража стоял Вадик. Один. Без приятелей. Увидел Петровича и замер, как будто ждал, что тот ему что-то скажет.
Петрович посмотрел на него. И сказал:
— Дай-ка мне ключ от твоего гаража.
— А?
— Ключ. От твоего гаража. Я хочу посмотреть.
Вадик замялся. Но достал ключ. Петрович взял и пошёл внутрь.
Гараж был небольшой, но крепкий. В углу стоял верстак. На верстаке лежали старые детали, инструмент, банки с гвоздями. На стене — велосипед. Рядом с велосипедом висел портрет деда, Вадика-старшего, в рамке. Дед смотрел серьёзно. Дед был похож на Вадика.
Петрович постоял. Посмотрел. Потом повернулся и сказал Вадику:
— Тут твой дед работает?
— Работал. Он умер.
— Давно?
— Пять лет.
— А гараж?
— Ну а чего. Стоит. Мы его не трогаем. Мы тут так сидим.
Петрович обвёл взглядом гараж. Инструмент был разложен аккуратно. Не как у людей, которые «так сидят». А как у людей, которым дорого.
Петрович сказал:
— Ты его не трогай. Слышишь? Ничего не трогай. Пусть так стоит. Я тебе потом объясню.
И пошёл.
Он шёл домой и по дороге увидел ещё много всего. Увидел скамейку, на которой кто-то оторвал доску. Увидел дерево у первого подъезда — то самое, которое хотят снести под «компенсацию». Увидел ворону на проводе, которая посмотрела на него так, как будто тоже всё понимает. Увидел близняшек, которые шли в школу с зонтиками.
Петрович шёл, и в голове у него что-то поворачивалось.
Медленно. Тяжело. Но поворачивалось.
Он вспомнил слова Волшебника. Все, которые тот говорил. Или, вернее, все, которые тот не говорил, — потому что Волшебник почти всегда молчал. И вот в этом молчании, оказывается, было всё.
«Действуй дальше».
Так тот кивал ему. Не «накажи». Не «спаси». Не «пожелай». Просто — действуй дальше.
Что значит «дальше»? Дальше — это не после наказания, не после бумаги, не после схода. Дальше — это вот завтра, в понедельник, в дождь, когда ничего нет, никого нет, надежды нет, а двор стоит.
Петрович остановился у своего подъезда и понял.
Он не будет собирать подписи.
Он не будет спорить с людьми с папками.
Он не будет ничего требовать.
Он будет двор.
Просто двор. Тот самый двор, о котором он весь месяц говорил, а сам не понял, что это значит. Он возьмёт метлу. Пойдёт. И будет тут. Каждый день. Как сорок лет. Как метла.
Вот в этом и дело.
Он поднялся домой. Поставил чайник. Достал из ящика кусок ватмана — тот, что оставался от внука Валентины Степановны, который к ней приезжал в прошлом году и что-то там рисовал. И карандаш. И сел.
Он начал рисовать двор.
Он не умел рисовать. Никогда не умел. Он рисовал каракулями, как школьник. Но он рисовал точно: вот первый подъезд. Вот второй. Вот лавочка бабы Нюры. Вот дерево у окна, которое снести хотят. Вот места, где падает свет. Вот где идёт ребятня. Вот гараж, где стоит портрет деда. Вот то место, где Гриша курит. Вот место, где Клавдия сидит. Вот где старухи. Вот где Оля с коляской. Вот где близняшки.
Он всё это изобразил, как дворник-картограф. И, глядя на этот ватман, он ещё раз понял:
— Это не бумага. Это двор. И тут всё живое.
Он отложил карандаш. И вот тут ему в голову пришла мысль, которая — сам он это чувствовал — всё и перевернёт.
Он подумал:
А зачем я с ними спорю?
Они мне предлагают площадку там. Хотят мне дать скамейки. Хотят мне дать деревья. Мне это не надо.
А чего мне надо-то?
Ему надо — чтобы двор был. И двор у него есть.
Значит, надо не с ними спорить. Надо — показать двор. Так, чтобы его нельзя было не увидеть. Не в бумаге.
Глазами.