Аптекарь

(Сцена. Полумрак. В центре аптечный прилавок из толстого стекла. На нём кассовый аппарат, сканер штрихкодов, пачки таблеток и несколько пластиковых оборотных ящиков. Выходит женщина в безупречно чистом, накрахмаленном белом халате. На груди бейдж: «Анастасия. Провизор». Она тяжело опирается на прилавок, снимает медицинскую маску, делает глубокий вдох). Знаете, когда я только училась на фармфаке медицинского, мне казалось, что аптека это храм. Чистота, запах ментола и трав, тишина, весы с гирьками. Белый халат казался мне хирургическим символом стерильной, абсолютной помощи людям.
Сейчас я стою «на кассе» уже двенадцатый год. Мы называем себя первостольниками теми, кто принимает на себя первый удар. И за эти годы я поняла: наш белый халат, это не медицинская броня. Это громоотвод. Люди думают, что аптекарь это просто продавец в чистом помещении. Который берёт коробку с полки, «пикает» штрих-код, забирает ваши деньги и сдаёт сдачу. Если бы они знали, какая жесткая, порой абсурдная и страшная система скрывается за этим прилавком. (Подходит к ящикам, начинает резко, механически перебирать упаковки). Мой день начинается в восемь утра со звука разрываемого пластика. Приезжает товаропроводящая цепь сборка от дистрибьюторов. Огромные ящики, запаянные пломбами. Внутри каша из сотен ампул, флаконов и коробок. У тебя есть жесткий тайминг. Первым делом ты выдергиваешь «холодовую цепь» интерфероны, инсулины, живые бактерии. Если они простоят при комнатной температуре дольше двадцати минут это брак. Ты бежишь к медицинскому холодильнику, замеряешь показания термометра. Не дай бог там будет девять градусов вместо восьми штраф от Росздравнадзора. Затем сканирование «Честного Знака». Каждую пачку нужно пикнуть кодом DataMatrix. Система часто виснет. База данных «подвисла» ты не можешь оприходовать товар, а значит, не имеешь права его продать, даже если человек перед тобой умоляет о помощи. К девяти часам, когда открываются двери, у тебя уже гудят ноги. Но ты обязана встать у окна, расправить плечи, натянуть дежурную улыбку. И заходит он. Первый покупатель. Знаете, в медицинских сериалах врачи долго собирают консилиумы, делают МРТ, берут анализы. У первостольника на всё это есть ровно тридцать секунд. Человек подходит и говорит: «Дайте что-нибудь от кашля». И в моей голове за секунду запускается алгоритм фармацевтического консультирования. Я не имею права ставить диагноз, но я обязана провести дифференциальный анализ симптомов. Кашель какой? Сухой или влажный? Если сухой нужны противокашлевые, блокирующие кашлевой центр в мозге. Если дать их при влажном кашле, мокрота затопит легкие, и человек уедет в реанимацию с пневмонией. Кому? Возраст? Как давно? Пока я задаю эти вопросы, я сканирую человека взглядом. Одышка? Синюшность носогубного треугольника, признак сердечной недостаточности? Тремор рук? Люди разучились ходить к врачам. Они идут к нам. Аптека стала бесплатной консультацией, исповедальней, а иногда театром абсурда. (Горько усмехается, качает головой). О, этот поток человеческой комедии! Иногда приходится сдерживать смех до боли в скулах. Приходит мужчина, серьезный такой, в пиджаке: «Девушка, мне лекарство от давления. Название забыл. Но коробочка была такая... розовенькая. И таблетки круглые!». И ты стоишь, перебираешь в уме примерно триста «розовеньких коробочек». Или классика: прибегает парень, глаза по полтиннику: «Срочно! Тест на беременность и шоколадку!». Через десять минут возвращается, лицо бледное: «И... две бутылки воды. И пачку валидола». Понимаешь без слов тест показал две полоски. А как они коверкают названия? «Свечи с папаверином» превращаются в «свечи с папой римским». «Ацетилсалициловая кислота» в «антисемитскую кислоту». Просят «таблетки от головы, чтоб не думала», «капли в нос, чтоб не капало», или «мазь от спины, которую рекламирует мужик с грустными глазами». С годами ты становишься профессиональным переводчиком с человеческого на медицинский. Но, боже мой, как быстро комедия ломается и превращается в драму. В аптеке ты видишь человеческую жизнь без кожи. Мы знаем, у кого в районе рак. Мы знаем, кто тайно покупает препараты от депрессии, а кто пытается вылечить алкоголизм мужа, втихаря подсыпая капли в суп. Мы храним сотни чужих, поломанных тайн. Год назад, обычный вторник. Подходит мужчина, бледный, над губой капли пота, левая рука чуть прижата к груди. Девушка, у меня сердце давит, дайте валидол. Смотрю на него: дыхание поверхностное, взгляд стекленеет. Какой валидол?! Там классический инфаркт в ходу. Присядьте, говорю. Сама незаметно жму тревожную кнопку скорой, сую ему под язык нитроглицерин, заставляю разжевать аспирин. Он ругается, хрипит, кричит, что я навязываю дорогое, что ему просто в автобусе душно стало. А через десять минут врачи скорой увозят его на каталке и на ходу бросают мне: «Молодец, первостольник. Успела. Ещё минут пять и не довезли бы». И ты стоишь, у тебя руки трясутся, в горле пересохло. А в спину уже дышит следующая очередь: «Ну чё вы там застряли? Мне пластырь без очереди, я спешу! (На сцене меняется освещение. Верхний свет гаснет. Загорается холодный, синеватый свет. Слышен глухой гул улицы и капли дождя по металлическому отливу. Настя подходит к маленькому ночному окошку с толстым бронированным стеклом и тяжелой задвижкой. Внутреннее напряжение возрастает). Но всё, что происходит днём, меркнет, когда наступает ночь. Ночная смена это совершенно другой мир. Это чистая, концентрированная драматургия. Вся аптека закрывается, ты остаешься одна в пустом, гулком зале. Отрезанная от мира этим маленьким бронированным окошком. За ним темнота. И ты никогда не знаешь, кто из неё выйдет. Ночь обнажает всё худшее и всё самое отчаянное в людях. Час ночи. Стук. Даже не стук резкий удар в стекло. Стоит парень, капюшон надвинут, глаза стеклянные, бегают. Называет кодовое сочетание: глазные капли и противокашлевый сироп, содержащий кодеин. «Аптечные наркоманы». Они варят из этого свою дрянь. Рецепт, пожалуйста, — говорю ровно, хотя сердце начинает разгоняться. Слышь, овца, какой рецепт, мне хреново, вынеси быстро! Ты отказываешь. По закону нельзя. И тут человека перекрывает. Он начинает со всей силы лупить кулаком, а потом и тяжелой бутылкой в стекло. Оно бронированное, но этот глухой, страшный грохот бьёт прямо по твоим барабанным перепонкам. Он матерится, брызжет слюной, кричит: «Я подожду, пока ты утром выйдешь, сука, я тебе горло вскрою!». Ты сползаешь по стене на пол под окошком, сжимаешься в комок, судорожно давишь на кнопку ГБР и молишься, чтобы охрана успела до того, как он разнесет раму. Группа приезжает через семь минут, скручивает его. А ты сидишь на полу, в белом халате, и у тебя зуб на зуб не попадает от страха. За тридцать тысяч рублей в месяц.(Встаёт, подходит к окошку, смотрит «сквозь» него).Два часа ночи. Стук. Тихий, неуверенный. Мужчина. На лице маска абсолютного, чёрного горя. Мужчины редко плачут вслух, они плачут глазами. Девушка... У меня жена... Умерла час назад дома. Скорая констатировала, уехала. Сказали, ждите перевозку. А я... я не могу с ней в комнате находиться, мне дышать нечем. Дайте самое сильное успокоительное, умоляю. Без рецепта. Пожалуйста..И ты смотришь на него и понимаешь, что рецептурный статус препарата сейчас ничто по сравнению с тем, что этот человек может сделать с собой от этой боли в следующие два часа. Ты нарушаешь закон. На свой страх и риск. Даешь ему таблетки, наливаешь стакан воды прямо через окошко, стоишь и ждёшь, пока он выпьет. Он берёт твои пальцы через лоток, сжимает их и просто молчит. И это молчание страшнее любых криков. Четыре часа утра. Самое глухое время, когда организм выключается, а на улице самый пронзительный холод. Стук. Бешеный, частый. Смотрю девчонка молодая, совсем раздетая, в домашнем халате на босу ногу. На руках свёрток. Плачет, заикается, слова вымолвить не может: «Помогите... у сына сорок температура. Сироп выпивает его тут же рвёт. Он обмяк, он синеет, он не дышит почти!». Скорая, говорит, занята, на подстанции перегруз, сказали ждите, едем. У меня внутри всё обрывается. Времени нет. Я забываю про все инструкции безопасности, срываюсь с места, открываю тяжелую входную дверь, втягиваю её с ребенком в тамбур. Достаю свечи с парацетамолом, открываю ампулу анальгина с но-шпой, рассчитываю дозировку по весу на ходу. У самой руки трясутся так, что ампульное стекло режет палец, кровь капает на халат плевать! Набираю раствор, колю этого крошечного мальчишку в кушетке для посетителей. Потом мы с ней вместе сидим на полу, обтираем его тельце водой комнатной температуры. Я буквально силой заставляю эту мать дышать в такт со мной, чтобы она не грохнулась в обморок от паники. Минут через двадцать ребёнок порозовел, сделал глубокий вдох и заплакал. Живой. Задышал ровно, уснул. Эта девочка сидит на полу аптеки, целует мои руки в тальке от медицинских перчаток, а я смотрю на рассвет за окном и понимаю, что этой ночью мы вместе стояли у края. (Пауза. Включается обычный, резкий дневной свет. Настя отходит от ночного окошка обратно к кассе). А в пять утра приходит рассвет, и с ним возвращается суровая реальность аптечного ритейла. Ночная смена заканчивается, но ты не можешь просто уйти. Приезжает заведующая и начинает проверять... планы продаж и СТМ (собственную торговую марка). Современный аптечный бизнес циничен. Мы заложники цифр. Приходит человек за копеечным цитрамоном, а программа блокирует кассу. Компьютер орёт: «Предложите Цитрамон-СТМ!». Он стоит в пять раз дороже, потому что это бренд нашей сети. Не предложила тайный покупатель поставит минус. Три минуса ты лишаешься премии и получаешь голый оклад, на который не прокормить детей. Каждый день это внутренний ад. С одной стороны региональный менеджер, который требует показатели, комплексные чеки и допродажи пробиотиков к антибиотикам. С другой бабушка. В стареньком пальто, пальцы скрючены артритом. Высыпает на стеклянный прилавок мелочь. Ей не хватает семи рублей на лекарство от давления. Какое тут «предложите ей витамины по акции»?! Какое «дорогое импортное»?! Ты молча достаешь свои семь рублей, докладываешь в кассу и отдаёшь ей блистер. Потому что ты давала клятву. Потому что ты, черт возьми, человек, а не робот со сканером! К концу такой смены первостольник это выпотрошенная оболочка. У нас у всех варикоз второй степени, потому что сидеть за кассой запрещено регламентом. У нас синдром «сухого глаза» и хронический фарингит. Люди часто кричат нам в лицо: «Вы наживаетесь на чужом горе! Спекулянты!». В такие моменты хочется снять этот халат, швырнуть его в лицо руководству и уйти навсегда. Туда, где нет этой вечной человеческой боли, ночного страха, агрессии, нищеты и планов продаж. Но наступает следующее утро. Приходит та самая бабушка, которой ты на прошлой неделе доплатила свои деньги. Приносит три кривых, червивых яблока из своего сада, бережно завернутых в чистый носовой платок. И тихо, со слезами на глазах говорит: «Спасибо тебе, деточка. Твои таблеточки помогли, спина сегодня не болит. Покушай вот яблочек...». Ты берёшь эти яблоки. Прячешь их под прилавок. У тебя ком в горле. Ты вытираешь слезу, поправляешь халат, включаешь кассу. Поворачиваешься к новому покупателю, улыбаешься и говоришь: Здравствуйте. Что вас беспокоит? И понимаешь, что завтра ты снова придёшь сюда. Потому что кто-то должен стоять на этом первом, самом тяжелом, круглосуточном рубеже. (Гаснет свет. В полной темноте звучит резкий, пронзительный, как кардиограмма, писк сканера штрихкодов).