Эпилог Писательское кресло

Я открыл глаза.

Комната была на месте.

Стол.

Монитор.

Чашка с остывающим чаем.

Шторы, за которыми темнел вечерний город.

И писательское кресло, державшее меня так буднично, словно я никуда из него не исчезал.

Первым делом я посмотрел на часы.

Прошло семь минут.

— Не может быть, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло.

Я потрогал лицо, руки, колени. Всё было моим. Даже боль в спине вернулась точно на прежнее место, будто всё путешествие терпеливо ожидала у двери.

На экране оставалась открытой страница Проза.ру.

Тот же рассказ.

Та же рецензия.

Тот же мигающий курсор в поле ответа.

Я перечитал последние слова, написанные перед тем, как откинуться на спинку кресла и закрыть глаза.

Они показались мне чужими.

Правильные фразы.

Грамотные.

Благожелательные.

И совершенно безопасные.

Я хвалил замысел, отмечал образность, желал автору творческих успехов. Рецензию можно было отправить почти под любой текст, изменив название и имя.

Раньше я счёл бы её удачной.

Теперь увидел: в ней не было встречи.

Я выделил весь текст и нажал клавишу удаления.

Белое поле опустело.

Рука привычно потянулась к красному карандашу.

Обычный карандаш лежал возле блокнота. Жёлтый, немного погрызенный с одного конца. Никакого волшебства.

А рядом с ним лежал другой.

Красный.

Я замер.

Карандаш был коротким, тёплым и покрытым царапинами. На боку виднелся след от ветки, на которой он висел. Возле заточенного кончика прилипло маленькое красное перо.

Я взял его.

— Значит, всё-таки прилетела.

За окном что-то мелькнуло.

Возможно, птица.

Возможно, отражение проехавшей машины.

Я подошёл к окну, но на карнизе никого не было.

Вернувшись к столу, я осмотрел карманы.

Монет не было.

Ключей тоже.

Исчезли читательский и обратный билеты, карточка Абдульмалика, значок, фонарь и пустой сосуд.

Остался только карандаш.

Не доказательство всего путешествия.

Слишком мало для суда, науки или исторического архива.

Но достаточно для писателя.

Я положил его рядом с клавиатурой и снова посмотрел на поле рецензии.

На этот раз написал автору то, что действительно почувствовал. Не пытался вынести окончательный приговор. Не объяснял текст лучше его создателя. Не притворялся, будто понял каждую мысль.

Я написал о месте, где остановился.

О вопросе, который возник.

О несогласии, которое не уничтожило интереса.

И о том, что после прочтения мне захотелось поговорить.

Перечитал.

Рецензия была короче прежней.

Возможно, не такой красивой.

Но живой.

Я нажал «Отправить».

Через несколько секунд появилось уведомление:

«Ваша рецензия опубликована».

Никакого грома.

Никакого портала.

Комната не исчезла.

Кресло не взлетело.

Просто где-то по другую сторону экрана автор однажды увидит мои слова. Возможно, ответит. Возможно, промолчит. Возможно, не согласится. Но между двумя людьми уже возникла тонкая дорога.

Я открыл новый документ.

На чистой странице мигал курсор.

Раньше эта пустота требовала вдохновения. Теперь она требовала ответственности.

Я написал заголовок:

«Путешествие по Вселенной Проза.ру».

Остановился.

Под заголовком появилась первая строка:

«Всё началось с писательского кресла».

Я усмехнулся.

— Слишком просто.

Взял красный карандаш и зачеркнул предложение в блокноте.

На экране строка осталась.

— Понятно. Здесь ты не работаешь.

Карандаш тихо треснул.

Красное перо поднялось со стола, сделало круг над клавиатурой и снова опустилось.

— Не обижайся. Обычный карандаш — тоже достойная профессия.

Я написал вторую фразу:

«До того вечера я думал, что читатель находится снаружи произведения».

Она была лучше.

За ней пришла третья.

Потом четвёртая.

Я записывал всё, что помнил: стол за окном, воробьёв на вишнях, белые и фиолетовые крылья, Болота, больничную палату, призму и радугу, школьный стадион, исторические кабинеты, литературные споры, Нюшу и восемь щенков, Нежданное озеро, обратный билет, каменного бога, сосуд памяти и вещий сон.

Сначала боялся, что перепутаю порядок.

Потом понял: порядок путешествия и порядок книги не обязаны совпадать.

Книга должна была иметь собственную дорогу.

Некоторые встречи просились в начало.

Другие следовало отложить.

Третьи — сократить, как бы ни хотелось сохранить каждую фразу.

На полях блокнота я сделал пометки:

«Убрать повтор».

«Меньше объяснять».

«Больше действия».

«Не говорить за настоящего автора».

«Отделять факт от художественного вымысла».

«Оставлять место читателю».

Красный карандаш подчёркивал последние слова.

За окном погасло несколько окон. Город засыпал.

Я продолжал писать.

Иногда мне казалось, что за спиной кто-то стоит. Я оборачивался — никого.

Один раз из коридора донёсся кошачий шаг, хотя кошки в доме не было.

Потом на подоконник сел воробей.

Ночью.

Он постучал клювом в стекло и улетел.

Я не стал выяснять, было ли это знаком.

Не каждый странный случай обязан немедленно становиться чудом.

Но записал его на полях.

На всякий случай.

Телефон лежал рядом. В журнале вызовов я увидел разговор, которого не помнил до путешествия.

Звонок матери.

Продолжительность — двенадцать минут.

Время разговора приходилось на те самые семь минут, когда меня не было в комнате.

— Невозможно, — произнёс я.

Потом вспомнил Абдульмалика.

Сходство ещё не родство.

Вспомнил Ниязова.

Нужно установить источник.

Вспомнил Сновидца.

Иногда происхождение предупреждения менее важно, чем поступок.

Я не стал строить теорию.

Просто ещё раз набрал номер.

— Ты же недавно звонил, — услышал я.

— Знаю.

— Что-то случилось?

— Нет. Хотел услышать голос.

На другом конце помолчали.

— Хорошо, что позвонил.

Мы поговорили недолго.

После разговора я вернулся к рукописи.

На странице уже было несколько абзацев. Они не сияли. Не двигались. Не открывали дверей.

И всё-таки я чувствовал за ними целую Вселенную.

К утру была закончена первая глава.

Я откинулся на спинку кресла.

Оно тихо скрипнуло.

— Даже не пытайся, — предупредил я. — Сегодня никуда не летим.

Кресло снова скрипнуло.

На экране появилось уведомление о новой рецензии.

Я навёл курсор, но не открыл.

Сначала нужно было закончить начатую мысль.

В правом нижнем углу монитора возник маленький значок двери. Раньше его там не было. Под ним мигала надпись:

«НЕПРОЧИТАННЫХ ИСТОРИЙ: 900».

Через секунду число изменилось:

«901».

Я закрыл уведомление.

Значок исчез.

— Подождут, — сказал я.

Красный карандаш перекатился по столу и остановился возле чистой страницы блокнота.

На этой странице я написал:

«Вторая книга начнётся не потому, что историй много.

Она начнётся, когда появится причина вернуться».

Поставил точку.

За окном поднималось солнце.

На вишнёвую ветку во дворе сел первый воробей.

Потом второй.

Я открыл окно и насыпал на подоконник крошки.

Это был совсем небольшой поступок.

Для него не требовались ни волшебные монеты, ни ключи истины, ни право личного голоса.

Достаточно было заметить, что кто-то прилетел.

Воробьи приблизились не сразу.

Я не торопил их.

Вернулся к столу, положил руки на клавиатуру и начал следующую главу.

На этот раз кресло оставалось всего лишь креслом.

Но теперь я знал:

любая страница становится дверью, когда с другой стороны к ней подходит читатель.