Новелла первая. Беглец

Я не помню, когда в последний раз просто молчал рядом с ней и не думал ни о чём. В то утро получилось — минут пять, может, семь. Мы сидели на подоконнике, она грела руки о чашку, а я смотрел, как пар поднимается и растворяется, и думал: вот бы так и осталось. Без движения. Без завтра.
Странная мысль для обычного дня. Но я уже тогда чувствовал что-то — не тревогу, нет, скорее пустоту перед звуком, который ещё не прозвучал. Я не сказал ей. Не потому что скрывал. Просто не было слов для того, чего сам не понимал.
— Ты опять молчишь по-своему, — сказала она, не глядя на меня. — Как будто слушаешь что-то, чего я не слышу.
— Показалось, — ответил я.
Это была ложь. Первая за то утро, но не последняя. Я давно перестал говорить ей всё, что чувствую, не из недоверия, а из странной уверенности, что часть меня принадлежит только мне, и делиться ею означает потерять. Смешно теперь об этом думать. Тогда я ещё не знал, сколько на самом деле можно потерять за один день.
Земля вздрогнула около полудня. Не так, как при землетрясении — толчком снизу, а иначе, будто кто-то снаружи, извне самого мира, надавил на него пальцем. Посуда на столе звякнула и замерла. Свет за окном на секунду стал неправильным — слишком плоским, без теней.
— Что это было? — спросила она, и в голосе впервые не было привычной иронии.
Я не ответил. Я уже смотрел в окно, на дорогу, где булыжники — обычные, серые, вросшие в землю ещё до нашего рождения — начали шевелиться.
Это звучит нелепо, если произнести вслух. Камни не должны двигаться. Но они двигались — медленно, как просыпающиеся звери, отряхивая с себя пыль и траву, и в этом движении не было ничего механического. Было что-то узнаваемое, почти живое, будто кто-то долго спал в неудобной позе и теперь распрямлялся.
— Отойди от окна подальше, — не своим голосом произнес я.
— А ты?
Хороший вопрос. У меня не было на него ответа, только тело уже приняло решение за меня — я шагнул навстречу, а не назад. Не геройство, я потом много раз это себе повторял. Геройство подразумевает выбор между вариантами, которые ты успел взвесить. У меня не было времени взвешивать. Было только одно ясное чувство: если они пойдут дальше, они пойдут к ней. И этого нельзя было допустить, даже если бы я умел объяснить почему.
Камни — их теперь было около десятка, грубые, угловатые фигуры, похожие на людей ровно настолько, чтобы вызывать первобытный страх, двинулся ко мне первым. Не быстро. Скорее с тем безразличным упорством, с каким вода находит путь под уклон.
— Эй! — крикнул я, сам не зная зачем.
Они не реагировали на звук. Реагировали на что-то другое — может, на движение, может, на само моё присутствие, будто я был не человеком, а сигналом, целью, к которой их вело нечто более древнее, чем зрение.
Я побежал. Не от них — вдоль, уводя их за собой от дома, от неё, от того подоконника, где пять минут назад я хотел, чтобы время остановилось. Теперь я молился о противоположном: пусть оно бежит как можно быстрее, пусть эти секунды пролетят, пусть я успею.
Асфальт кончился, начался пустырь, за пустырём — старый карьер, заброшенный ещё при наших дедах. Я не выбирал направление сознательно, ноги сами понесли туда, где меньше свидетелей, где, если что-то случится, не пострадает никто другой.
Каменные фигуры не отставали и не догоняли — держали расстояние, будто вели меня, а не преследовали. Эта мысль пришла мне в голову уже потом, много позже, а тогда я просто бежал, задыхаясь, чувствуя, как в груди горит не от бега, а от страха другого рода — страха, что я убегаю не в ту сторону, что где-то там, позади, она стоит у окна и смотрит мне вслед, и я не знаю, увижу ли её снова.
Карьер открылся передо мной внезапно, как разинутый рот земли. Я остановился на самом краю, тяжело дыша, и обернулся.
Они стояли полукругом. Ждали.
— Чего вы хотите? — спросил я, и голос сорвался на середине слова.
Ответа не было. Только в самом центре полукруга воздух вдруг пошёл рябью, как вода, в которую бросили камень, только рябь эта расходилась не по горизонтали, а куда-то вглубь, туда, где, казалось, вообще не может быть глубины.
Я понял — не умом, а каким-то более старым чутьём, что это дверь. И что она открылась не случайно, а потому что я до неё добежал. Потому что выбрал именно это место, этот момент, этот край карьера.
Стоило мне об этом подумать, как ближайший ко мне камень качнулся вперёд — не угрожающе, а будто подталкивая, направляя. И земля под моими ногами осыпалась.
Падение было недолгим и совершенно бесшумным. Не было ни ветра, ни того рёва, каким сопровождается настоящее падение с высоты. Была только смена — резкая, как переключение кадра, — и вот я уже не падаю, а стою.
Стою на камне.
Кругом — камень. Небо тоже было каменным, если это можно назвать небом: серая, чуть светящаяся поверхность без солнца, без облаков, без движения. Ни ветра. Ни звука. Только моё собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине, будто я один нарушал какой-то закон, который здесь действовал испокон веков.
Первая мысль была до отвращения простой: домой. Я развернулся, ища глазами хоть что-то похожее на ту рябь, через которую провалился, — и не нашёл ничего. Ни трещины, ни двери, ни намёка.
— Эй! — крикнул я снова, как будто крик мог что-то изменить в мире, где, судя по всему, никто не был обучен реагировать на звук.
Ответом была тишина такая плотная, что в ней можно было утонуть.
Они появились не сразу — гуманоиды, похожие на тех, что гнали меня по пустырю, только здесь их было не десять, как наверху, а, кажется, без счёта: они выходили из складок каменного ландшафта, как будто сама поверхность прорастала фигурами. Двигались медленно, безразлично, ни один не посмотрел на меня так, как смотрит живое существо на другое живое существо. Скорее — как смотрят на предмет, оказавшийся не на своём месте.
Я ждал нападения. Ничего не происходило. Они просто стояли, огромный молчаливый круг, а я стоял в его центре, чувствуя себя не пленником и не гостем, а какой-то ошибкой в чужих расчётах.
Сколько прошло времени — час, сутки, я не знаю. В этом мире не было ничего, что помогало бы его измерить. Я садился на камень, вставал, снова садился, разговаривал вслух сам с собой просто ради звука, просто чтобы не сойти с ума от этой абсолютной, ничем не разбавленной неподвижности.
А потом — не помню, на каком часу этого безвременья, я заметил то, чего не было раньше.
Трещину.
Тонкую, едва заметную линию света на теле одной из фигур — там, где раньше не было ничего, кроме глухого, ровного камня. Свет был слабый, почти незаметный, но живой — впервые за всё время, что я здесь провёл, я увидел что-то, что двигалось не по моей воле и не по чужому безразличному распорядку, а само по себе.
Я подошёл ближе. Существо не отстранилось, не пошевелилось — просто стояло, и в трещине на его теле пульсировал слабый, неровный свет, будто что-то внутри пыталось проснуться и не находило сил.
— Ты меня видишь? — спросил я тихо, сам не веря, что жду ответа.
Ответа не было. Но свет чуть усилился. Может, показалось. Может, нет.
Именно тогда я впервые подумал не о том, как вернуться, а о том, что само моё присутствие здесь что-то меняет. Мысль была настолько чужой, настолько не вписывающейся в мою панику, что я едва не отбросил её сразу. Но она вернулась, окрепла, и с ней пришло другое, куда более тяжёлое понимание: если моё появление здесь было причиной, то и моё исчезновение отсюда — то есть возвращение — тоже станет причиной чего-то. Я больше не был случайным пленником декораций. Я был частью механизма, который начал двигаться в тот миг, когда я упал сквозь рябь у карьера.
Следующие дни — если это были дни — я провёл, обходя каменный круг в поиске ещё хотя бы одной подобной трещины. Находил. Не у всех, не сразу, но находил — и с каждой находкой во мне крепло чувство, которого я стыдился и не мог заглушить: гордость. Нелепая, неуместная, но настоящая гордость человека, который, оказывается, был кому-то нужен, хотя бы для того, чтобы просто быть рядом с чужим, немым пробуждением.
А потом появился второй портал.
Он открылся сам, без моего участия, — рябь в воздухе, точь-в-точь как та, через которую я упал, только меньше, тише, будто мир пробовал голос перед тем, как заговорить в полную силу. Я стоял перед ним долго. Достаточно долго, чтобы понять: не факт, что он ведёт домой. Не факт, что вообще куда-то ведёт, а не закроется сам собой через миг.
Я не бросился в него сразу. Стоял и думал — впервые за всё это время не о панике, не о побеге, а о простом, тяжёлом вопросе: что я скажу ей, если вернусь? Что я вообще смогу ей сказать такого, что не прозвучит как безумие или как оправдание? А если не вернусь — что останется от меня там, в моём прежнем мире, кроме пустого места у подоконника, где мы когда-то молчали вместе?
Я шагнул к порталу. Не потому что решил. Потому что тело — то же самое тело, которое понесло меня прочь от дома в день нападения, снова приняло решение за меня, только на этот раз в другую сторону.
Рябь встретила меня не сопротивлением, а чем-то похожим на вопрос. Я не могу описать это иначе. Будто сам портал спрашивал: ты уверен? И я — впервые за всё это время — ответил вслух, зная, что меня, возможно, никто не услышит:
— Нет. Но я всё равно иду.
Свет сомкнулся вокруг меня, и я перестал понимать, где верх, где низ, где я сам заканчиваюсь, а где начинается пространство между мирами. Последнее, что я успел заметить перед тем, как исчезнуть окончательно — это трещина света на теле того первого пробудившегося существа, ставшая чуть ярче, чем была вначале.
Не знаю, было ли это прощанием. Не знаю даже, была ли эта мысль моей собственной или уже чужой, занесённой в меня этим местом, как заноза, о которой узнаёшь только тогда, когда она начинает мешать.
Я знаю только одно: тот, кто вышел с другой стороны портала, уже не был полностью тем, кто в него вошёл. И вопрос, который я задавал себе весь тот бесконечный, безвременный день среди камня, что я такое теперь, так и остался без ответа.
Может быть, ответ на него должен был дать не я.