Семья

Богослужение закончилось.
Люди понемногу выходили из храма на площадь, но никто особенно не торопился расходиться.
Наверное, после хорошей службы всегда немного не хочется уходить.
Монахи вышли из храма строем и с молитвой направились в сторону братского корпуса и трапезной.
Я снова увидела того мальчика.
Он шёл вместе со всеми. Рядом был папа.
Я смотрела им вслед и почему-то подумала:
семья.
Большая монастырская семья.
Очень разная, конечно. Со своими характерами, возрастом, привычками, послушаниями.
Кто-то прожил здесь почти всю жизнь, а кто-то, может быть, только начинает понимать, зачем пришёл.
А потом я посмотрела вокруг.
На площади стояли мы.
Тоже очень разные.
Мужчины и женщины. Старики и дети. Девочки в красивых платьях.
Женщины в платках. Кто-то был одет совсем по-городскому, кто-то — в традиционную одежду.
Кто-то приехал издалека, кто-то живёт совсем рядом.
Известные и неизвестные.
Богатые и небогатые.
Весёлые и задумчивые.
У каждого своя жизнь.
Своя семья.
Свои радости.
Своя боль.
Своя дорога к этому месту.
И всё-таки сейчас мы стояли вместе.
Не знаю, можно ли назвать семьёй людей, которые даже не знают имён друг друга.
Наверное, можно.
Если Отец один.
Я опять посмотрела на мальчика.
Он уже уходил вместе с монахами и папой.
Улыбки я больше не видела.
Но она почему-то осталась.
Улыбка Бога.
Может быть, каждый из нас когда-нибудь видел её.
Просто по-разному.
Одному она досталась в храме.
Другому — в ребёнке.
Кому-то — в человеке, который оказался рядом именно тогда, когда был нужен.
Кому-то — в неожиданно наступившей тишине.
А кто-то всю жизнь называл её просто счастьем и только потом понял, Кто ему улыбался.
Я стояла на монастырской площади и вдруг подумала ещё об одном.
Мы ведь никогда не приходим к Богу одни.
За каждым из нас стоят люди.
Мама.
Отец.
Бабушка.
Дед.
А за ними — другие.
И ещё другие.
Имена некоторых мы помним.
Других уже нет.
Но когда-то они тоже любили, растили детей, молились, ошибались,
мирились, начинали сначала и просили Бога сохранить тех, кто будет жить после них.
Иногда от человека остаётся фотография.
Иногда имя.
Иногда ничего.
А иногда остаётся несколько листов старой бумаги.
До меня дошло духовное завещание, написанное в Киеве в 1849 году.
Константин Акимович Кобец оставлял детям имущество, дом, деньги.
Распоряжался обстоятельно, по-хозяйски. Заботился о дочерях, о сыновьях, о жене.
Но потом среди всех этих земных распоряжений написал самое главное:
«Живите, дети, мирно, в братской дружбе, тишине и согласии!
Ведите себя честно и скромно… Почитайте мать и старших себя!»
И ещё:
«А я и в будущем веке не перестану молиться о счастии вашем».
В будущем веке...
Я перечитывала эти слова и думала о времени.
Человека, написавшего их, давно нет.
А молитва?
Где заканчивается молитва родителей за своих детей?
На детях?
На внуках?
На правнуках?
Не знаю.
Наверное, молитва вообще не очень считается со временем.
Мы привыкли делить его на прошлое, настоящее и будущее.
Раскладывать жизнь по годам. Ставить даты рождения и смерти.
А у Бога, наверное, всё иначе.
Человек однажды попросил Его сохранить своих детей — и ушёл.
Дети выросли.
У них появились свои дети.
Потом ещё дети.
Менялись дома, фамильные истории, города, страны.
А однажды старый лист оказался у меня в руках.
И я прочитала:
живите мирно.
Любите друг друга.
Почитайте мать.
И вдруг подумала: а ведь я читаю это тоже.
Значит, слова дошли.
А молитва?
Может быть, и она дошла.
Я подняла глаза.
На площади всё ещё было много людей.
Сколько же нас здесь на самом деле?
Если поставить рядом с каждым тех, кто когда-то молился за него,
наверное, мы уже не поместились бы на монастырской площади.
И где-то среди них стояли бы люди, которых я никогда не видела.
Мои.
И среди них — те, кто жил задолго до рождения Кости Кобец.
Тогда семья значила очень многое.
Особенно в селе.
Она была домом, работой, защитой, продолжением жизни.
Дети росли рядом со взрослыми и довольно рано узнавали, что у каждого в доме есть своё дело.
Старшие становились стариками не где-то отдельно — здесь же, рядом.
Младшие взрослели, женились, приводили в дом жён. Рождались новые дети.
Жизнь не начиналась с каждого человека заново.
Она продолжалась.
Наверное, поэтому мне так понятны слова старого завещания:
«А лучше всего, ежели братья будут жить вместе».
Вместе.
В этом маленьком слове почти весь тот мир.
Не потеряйтесь.
Не рассорьтесь.
Не растеряйте друг друга.
Сохраните семью.
И в такой мир пришёл Костя.
Не будущий архиепископ.
Не владыка Владимир.
Просто ребёнок.
Он рос в крестьянской семье, ходил в церковную школу.
Храм был рядом с его жизнью с детства — не отдельным красивым зданием,
куда иногда заходят, а частью самого порядка жизни.
Колокол звал не только на службу.
Он словно говорил человеку, какой сегодня день.
Праздник.
Пост.
Воскресенье.
Время работать.
Время остановиться.
Время молиться.
Костя учился.
Взрослел.
Наверное, его жизнь тоже представлялась окружающим довольно понятной.
Выучится.
Будет работать.
Когда-нибудь женится.
Появится свой дом.
Дети.
А если останется при храме — почему бы и нет?
Мне почему-то легко представить его через много лет добрым, немного располневшим певчим.
Рядом — розовощёкая матушка.
Дома шумно.
Кто-то из детей плачет, кто-то уже успел стащить со стола пирожок,
матушка делает вид, что не заметила.
А сам Костя поёт по воскресеньям в храме и после службы неспешно идёт домой.
Хорошая жизнь.
Тёплая.
Я бы за него не переживала.
Только её не случилось.
Почему-то именно здесь я особенно чувствую монашеский выбор.
Не тогда, когда человек уходит от того, что ему ненавистно.
А когда он может остаться.
Когда у него есть дом.
Могла быть семья.
Дети, которые могли бы однажды назвать его отцом.
Обыкновенное человеческое счастье.
И всё это не отвергнуто как плохое.
Просто сердце почему-то просит другого.
Костя окончил церковное училище в шестнадцать лет.
А в двадцать один пришёл послушником в Киево-Печерскую лавру.
Между этими двумя событиями прошло пять лет.
Пять лет его жизни.
Они остались там.
В его времени.
И, пожалуй, не хочется тревожить их догадками.
Мне достаточно знать, чем они закончились.
Двадцатиоднолетний Костя однажды оказался у дверей Лавры.
Наверное, за эти пять лет он успел стать взрослее.
Но всё равно — двадцать один год...
Совсем молодой.
В этом возрасте обычно кажется, что впереди бесконечно много времени и ещё много дорог впереди.
По ним можно идти и вернуться.
Наверное.
Можно было.
Жениться.
Начать всё иначе.
Бог ведь не отнял у него эту дорогу.
Костя сам выбрал другую.
Послушание его было клиросным.
Он пел.
И вот это почему-то трогает меня особенно.
Его путь к монашеству начался не с лишений.
Не с кафедры.
Не с архиерейского облачения.
С голоса.
Он стоял среди других и пел Богу.
Как гимн жизни.
Как пели до него.
Как будут петь после.
И, может быть, именно поэтому сегодня, спустя столько лет,
я увидела в Печорах улыбающегося мальчика.
Он стоял и смотрел в алтарь.
Я не знаю, что будет с ним дальше.
Да это и не моё дело.
У каждого своя дорога.
Просто иногда Бог улыбается человеку.
А человек вдруг узнаёт эту улыбку.
И отвечает.
Не обязательно сразу.
Иногда на ответ уходит несколько лет.
Иногда — вся жизнь.