Валентина Мамченко. Далекая радость

               
                Далёкая радость
      Самое раннее моё воспоминание о детстве, как ни странно, относится к возрасту ребёнка, уже смело делающего первые шажки.  Смежаю веки – и в памяти возникает маленькая уютная комнатка с одним двустворчатым окном. Сквозь белоснежные накрахмаленные шторочки-задергушки в помещение проникает, струится, тихо льётся неназойливый утренний свет. Впечатление такое, что и вокруг всё белым-бело. И традиционная деревянная кроватка напротив, в которой шевелится живое существо – маленький человечек, это я.  На мне молочные ползуночки и распашонка.  В левом углу нашего миниатюрного жилища на покрытой белой простынёй кровати спит моя мама под светлым же пододеяльником. Вот таким удивительно ясным и чистым явился мир ребёнку, недавно пришедшему в жизнь.
     Сколько же мне тогда было: восемь, десять месяцев, годик?.. Утверждают, что человек может осознавать себя с более позднего возраста. Но память упорно восстанавливает всегда именно эту картину очень раннего детства, и идёт от неё благостное ощущение покоя и безмятежности… Оно не покидает меня, потому что рядом родной человек – моя мама. Она всё ещё находится во власти сна, а я, новичок на этой грешной земле, тихонько топчусь в своей кроватке. Поворачиваю свою головёнку с белыми же волосиками то налево, то направо и пристально смотрю на смело пробивающийся с улицы свет. Одной ручкой держусь за бортики кроватки, а пальчик другой руки, наверное, не выпускаю изо рта, как делают все малыши, и с аппетитом, пуская пузыри, посасываю его. Ничем не нарушая естественной этой тишины, терпеливо жду, когда мама встанет, переоденет, накормит. Откуда же у младенца такая мудрость? Из предыдущих жизней?..  Скорей всего, это был урок терпения, которое в будущем помогло стойко переносить трудности, встречавшиеся на каждом шагу.
    Видение это нередко приходит ко мне, и я неизменно замираю от мысли, что открою внезапно ещё что-нибудь любопытное для себя. Но прокручиваются обычно одни и те же картинки.  Как в калейдоскопе, вереницей они плывут перед глазами, кружатся и мелькают, как кадры кинохроники, как чёрно-белые миражи, наполняя сердце той далёкой радостью моего появления на свет, познавания мира и всевозможных преодолений.
     Мама вспоминала: я была спокойным, терпеливым ребёнком.  Сытенькая, тихо лежала-полёживала в пелёночках и, удивительное дело, никогда не плакала. Может быть, уже тогда я училась думать? Несмотря на постоянную нехватку денег, моя родительница всегда фотографировала своё дитя в местной мастерской, запечатлевая   основные события нашей семейной истории. И первые мои фото появились вместе с рождением на свет Божий. Вот на атласном одеяле лежит голенький толстенький «пузырёк», как мама меня называла, – настоящий пупсик!  Большие глазки, пухленькие ручки с «вязочками» на запястьях, вкусненькие пальчики во рту. На обороте размашистая надпись: «Валечке 6 месяцев». На другом снимке – на стуле полуторагодовалая девочка в белой рубашечке и крошечном чёрном сарафанчике, в блестящих ботиночках (мама до умопомрачения любила чистоту и порядок!). Очередное приятное явление из далёкого прошлого.
       …Как же необычно всё-таки устроена память человеческая! Кажется, целыми десятилетиями она глубоко прячет все житейские явления, что и возможности нет подробно их припомнить. Ан нет, стоит хоть немного углубиться в былое, потянуть за ниточку памяти – и она стремительно раскроется, как бутон созревшего цветка, набравшего живительной силы и соков, и одарит благоухающим ароматом. И чем больше событий откроется, тем сильнее радует и умиляет всё то, что происходило в той далёкой стране по-настоящему счастливого советского детства. Приятно окунуться в ту самую атмосферу, когда всё было просто и ясно и человеческие отношения были понятными: белое – это белое, чёрное – это чёрное. Как же не вспоминать благодарно прошлое? Без него не было бы настоящего…
                Аграфена
    В крошечной квадратной комнатёнке, которую занимали мы с моей мамой, уместились только две кровати (взрослая односпальная и детская) да маленький колченогий столик.  Рядом приютилась клетушка и того меньше (кровать, стол, окно), и занимала её женщина с редким старинным именем – Феня (думаю, что это уменьшительно-ласкательное от полного имени Аграфена). Феня Хорошавина была значительно старше мамы, смуглая, с короткими пышными волосами, которые укладывала в незамысловатую причёску с помощью модной тогда гребёнки.
    Соединял наши комнатушки общий коридорчик – этакий тесный «пятачок» с маленьким столом и печкой, на которой готовили пищу. Две соседки, молодая моя мама и умудрённая жизнью, тоже одинокая Феня, жили дружно, весело. Обе работали в районном узле связи: мама – телефонисткой, Феня – техничкой. Жили в трудностях и лишениях. Последнее никоим образом не мешало радоваться жизни, потому что о печали некогда было и подумать: труд, заботы и проблемы занимали всё мыслимое и немыслимое время. С детских лет впитала и я это великое чувство неизмеримой любви. Чем дорожить, если не жизнью?!
    Иногда в убогое наше жилище приходил праздник в виде бутылочки красного винца. Мама усаживала меня к себе на колени, поправляла аккуратно платьице и гладила по головке. Женщины поздравляли друг друга. Потом одна из них отказывалась от спиртного. Тогда моя мама учила меня, ещё малышку, велеть старенькой соседке:
    – Пей давай, а то вылью за шиворот!
    Я вовсю старалась оправдать оказанное доверие, картавя слова, брала приступом. Родительница моя радостно улыбалась, когда Феня сдавалась под напором ребёнка, и, довольная, хвалила меня. Но при этом грозила мне пальцем:
    – Сиди тихо и не мешай взрослым!
    Это было редким проявлением материнского внимания. В повседневности на нежность ей попросту не хватало времени.
    Подруги чокались гранёными стаканчиками. Раскрасневшаяся Фенечка бойко запевала:
        Вот кто-то с горочки спустился.
        Наверно, милый мой идёт…
   Тотчас присоединялась и моя мама. За одной песней следовала другая. И звучали они всё громче, всё отчаяннее. И столько невысказанной тоски было в голосах одиноких женщин, счастье которых где-то заблудилось. Но слух ребёнка эти звуки услаждали: мама рядом – и для счастья больше ничего не надо! Это были мои первые уроки пения.
    Подруги пели красиво, как по нотам, и это доставляло большое удовольствие маленькой зрительнице. Впоследствии я очень любила слушать музыку, она покоряла меня, заставляя биться сердце упоённо. Как в сонете Шекспира:
          «Ты – музыка, но звукам музыкальным
          Ты внемлешь с непонятною тоской.
          Зачем же любишь то, что так печально,
          Встречаешь муку радостью такой?»
   И чувствовала я мелодии каждой своей клеточкой, они пронизывали насквозь всё моё существо, заставляя радоваться, и печалиться, и мечтать – весь спектр человеческих чувств испытывал и ребёнок!
     Повзрослев, я пыталась покорять и другие музыкальные вершины.  Чёрный динамик-тарелка, являвшийся непременным атрибутом каждой советской семьи, с утра до вечера вещал новости, транслировал концерты по заявкам, спектакли в «Театре у микрофона». В моём домашнем репертуаре были русские народные песни, арии из опер и оперетт, романсы. Особенно любила выводить рулады из «Соловья» Алябьева и напевать «Полонез» Огинского, причём следила, чтоб каждая нотка была на своём месте. Оставаясь дома одна, становилась перед зеркалом, начинался концерт для себя самой! Пела-корёкала (так, смеясь, выражалась мама) громко и радостно – стены тряслись! Но соседи никогда не возмущались, хотя слышимость сквозь тонкие перегородки была великолепная. Спасибо им, не лишали певунью радости.
      Здесь, в квартирке на первом этаже, мы прожили несколько лет. Это было довольно скромное существование. Маленькая мамина зарплата не позволяла сводить концы с концами. Половина денег уходила на оплату детского садика, остатки – на прожитьё. В дни получки мама приносила домой буханку белого хлеба и килограмм сахарного песка. Как всегда, на столе появлялась жареная картошка, квашеная капуста. Мы кипятили фруктовый чай – продавались раньше такие спрессованные душистые брикетики из сушёных фруктов. Кусочками первосортного хлеба макали в сахарный песок и наедались досыта, запивая ароматным чайком. Если я приходила за стол с немытыми руками, мама многозначительно замечала, опять по пословице:
     – Медведь по корове съедает, не умывшись.
     Я поспешно исправляла забывчивость, неслась к рукомойнику, долго плескалась, дёргая за подвижный стержень. Вода была как серебро! Маленький крашеный умывальник на общей кухне по утрам задавал радостный тон на весь день и был как камертон нашей энергичной звонкоголосой жизни.
     Праздником пахло в доме несколько дней, пока водились деньги. Готовились разные простые блюда: супы, каши. Восхитителен был вкус овощного супа. По весне собирали для него продолговатые светлые головки с молодых побегов хвоща полевого, которого было полно на ржаном поле, – так называемые пестики. И заправляли эту витаминную похлёбку картошкой, яйцом и зеленью. Готовили из пестиков и селянку (омлет), запеканку, кашу, использовали в качестве начинки для пирогов. Небогатый-от ест, как говорили вятчане. Картошка и хлеб считались в те времена основными продуктами питания. Не одно поколение советских людей выросло на них. И эти крепкие люди, закалённые трудом и лишениями, на удивление здоровые и сильные, прожили очень долгие жизни.
     По воскресеньям местные жители покупали на базаре молоко. Парное, жирное да с ароматным белым хлебушком – это очень вкусно, полезно и недорого! Ранним утречком, когда ещё пустынен посёлок и прозрачный туман с проседью навязчиво обволакивает дома и улицы, вышагивала рыжая веснушчатая девочка с трёхлитровым бидончиком в руках на рынок. Там розовощёкие колхозницы продавали молочные продукты. Прийти надо было непременно раньше всех, чтобы вернуться с покупкой. Мама спозаранку будила меня, и я, едва протерев глаза, хватала посудину, зажимала в ладошке денежки, чтобы не потерять их по дороге. Но однажды всё-таки случилась эта оказия, и мы на целую неделю остались без коровьего молока. Мама тогда не ругала меня – просто стала грустна и ходила с печальными глазами. Это были последние деньги перед получкой.
    Я только услышала от неё:
    – Рот раскрыла – ворона залетела!
    Мама любила изъясняться русскими народными пословицами и поговорками, которых было не счесть! Я даже хотела записывать их, чтобы выпустить целую книжку её метких изречений. Но не приложила к этому никаких усилий. Мечта осталась мечтой. Видимо, в моей жизни были более важные дела и события.
    Хорошо поддерживали нас бабушка Вера и мой дядя Леонид Андреевич Мамаевы, к ним я частенько наведывалась. Преодолевая трёхкилометровый путь до деревеньки Сергеевы, резво ступала по широкой накатанной дороге. Кругом колосились желтеющие поля, вдали проступали чёткие очертания сказочных лесов. Картину венчал высокий купол неба. От красоты такой, восторженного ощущения простора и единения с природой я заливалась соловьём:
        Ой ты, рожь, хорошо поёшь,
        Ты о чём поёшь, золотая рожь?..
   Пение скрашивало и сокращало дорогу. Обратно домой я несла продукты, которыми щедро снабжал нас мамин брат.
    Пишу всё, как было, чего стесняться? Всё прожито, всё пережито. Как я понимаю, судьба преподавала мне ещё один урок: человек должен преодолевать трудности – главное умение в жизни.
                Анютины глазки
 Вскоре в смежной комнатушке появилась новая жительница – Анна Ковязина, высокая стройная женщина с глазами цвета незабудок и длинной косой. Она работала на почте в отделе доставки корреспонденции. Как сейчас, вижу её серьёзное сосредоточенное лицо без тени улыбки. И первое, что она сделала на новом месте, – устроила соседской девчушке жестокое испытание. Когда я уже подросла и ходила в школу, потом с удовольствием мне же и рассказывала, как хитро она проверяла меня. И хвалила!
     Благосостояние наше оставляло желать лучшего, и маме приходилось одалживать деньги до получки, чтоб нам уж совсем не голодать. Мы экономили, понятное дело, что хотелось и сладостей – но, увы!.. Умная наша сожительница удосужилась выкладывать со счёту на видном месте разные лакомства: конфетки, кусочки сахара. Глотая слюнки, малышка Валя проходила мимо, упорно не поддаваясь соблазну что-нибудь взять с соседского столика и съесть. Наставление матери – не брать чужого! –  было уяснено с малых лет и стало правилом жизни.
    Анна Ефремовна осталась довольна: можно безбоязненно жить рядом с этими людьми. Не украдут: честные! Суровый экзамен устраивала взрослая тётенька маленькому ребёнку. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, потому что люди из прошлого века отличались принципиальностью и строгими нравами и детей своих воспитывали по своему образу и подобию. Урок честности я запомнила на всю жизнь, но сама никогда и никого не стала бы подвергать такому искушению.
    Родиной Анны Ефремовны был город ткачих Иваново. Женщина оправдывала свою принадлежность к известным всему миру мастерицам: рукодельница вышивала в разных техниках, выбивала узоры на полотне, вязала спицами и крючком, шила любую одежду, ткала радужные половички. Её жильё (позднее это была большая комната на втором этаже) превратилось в своеобразный музей прекрасных творений женских рук. Стены украшали выразительные вышитые картины; накрахмаленный вязаный абажур окаймлял  обычную электрическую лампочку под потолком; выбитые швейной машинкой замысловатые узоры наволочек, подзоров и покрывал хорошо смотрелись на пышной пуховой кровати, в которую хотелось нырнуть; глаза окон обрамляли лёгкие и нежные отбеленные занавески  с кружевами – единственные в таком ма;стерском исполнении! Круглое радио на стене и часы, комод и стол, стулья и сундук – все бытовые предметы были украшены, накрыты салфетками и накидками тонкой работы. Дополняли общую картину художеств вязаные вещи: пуховые платки, варежки, носки, кофточки.
    С опаской входили мы в эти царские хоромы – из боязни что-то нарушить или испачкать. И красоту эту создавала мастерица годами, прилежно занимаясь любимым делом, находя в рукоделии необыкновенную радость. Через много лет в посёлке была устроена выставка работ Анны Ефремовны Ковязиной. Труд умелицы был оценён высоко. Всеобщее признание принесло несомненную радость тогда уже пожилой женщине.
    И нас, соседских девчонок, учила она вышивать, но маленькие непоседы предпочитали другие занятия. Благодаря Анне Ефремовне я с грехом пополам вышила болгарским крестиком две наволочки и узор на полотенце. Мама специально купила набор для вышивки, чтобы воспитывать у меня усидчивость. Из ниток мулине я сплела разноцветную косичку, а ткань с набитым на ней красочным узором заправила в новенькие пяльцы. Мама была рада: дочка делом занимается! Послушная девочка корпела над рукоделием, пока рядом был кто-то из взрослых. Стоило им отлучиться, я вытаскивала из-под стола книгу и читала, читала, успевала только страницы переворачивать… Мама заходила в комнату и с надеждой заглядывала мне через плечо. Я уже успевала спрятать книгу и старательно работала иголкой с вдетой в неё ниткой. От усердия сопела носом, только пот со лба не вытирала, артистка. Дело продвигалось черепашьими темпами.
     – И почему ты такая медлительная? – вздыхала родительница. – Всё делаешь, лишь бы шло, брело, ехало…
    А ведь она так и не «раскусила» мою хитрость. За вышиванием я вдоволь начиталась интересных книжек. Но если что-то и не успевала дочитать, то на это была ночь, когда мама уже спала, а я с фонариком под одеялом листала любимые страницы. Конечного результата от начинающей рукодельницы пришлось дожидаться очень долго. Понадобилось великое терпение, да ещё какое!..
    Отдельная тема для рассказа, какой умелой хозяйкой была моя талантливая соседка. Постоянно что-то стряпала, варила в кастрюльке на керогазе. Угощала ребятишек. Те уписывали за обе щёки, «проглатывая» языки. Глаза-незабудки Анны-искусницы в это время светились теплели.
    Невеселую историю её жизни я узнала, будучи взрослой. Юная Анюта проводила на фронт своего жениха, они так и не успели стать мужем и женой. Он не пришёл с войны –   она сохранила ему верность. С тех пор она мало улыбалась. Жила – потому что надо. Работала – потому что надо.
    Из родных у Анны Ефремовны осталась только племянница Надя, которая часто приезжала к гостеприимной тёте со своим мужем. Хозяйка встречала их с великой радостью, помогала девушке, когда та училась в институте, нянчилась с её больным сынишкой. Ближе никого не было. Но… подошла старость, с её болезнями и недомоганиями, случилась сильная немощь. Племянница сдала ослепшую Анну Ефремовну в дом престарелых. Судьба!.. Кого винить? Войну. И человеческую жестокость.
     И опять урок: на добро надо отвечать добром.
                Юферевы
                Двухэтажный дом, в котором мама получила каморку от профсоюза работников связи, называли «почтовским». Жильё в нём получали исключительно работники Оричевского узла связи, в основном одинокие женщины с детьми. В тяжёлые послевоенные годы страна восстанавливала своё хозяйство. И женщины-труженицы безропотно несли свой тяжкий крест, работали и воспитывали детей, оставшихся без отцов. Но существовали и счастливые исключения.
    Некоторое время здесь жили супруги Таисия и Михаил Юферевы. Глава семьи – пожилой сухопарый мужчина – занимал не последнюю должность в отделении связи, а моложавая жена его Таисия Васильевна работала в сберкассе. Таисия заботилась о муже, как о маленьком муже, как о маленьком ребёнке. Разготавливала вкусные обеды. По общей кухне плыли умопомрачительные запахи.
    – У Михаила больной желудок, надо его хорошо и вкусно кормить! – как непреложную истину повторяла  его супруга, а когда он отдыхал, ревностно оберегала его покой,  чтоб никто не потревожил сон любимого.
     Коротала с ними долгий свой век мать Таисии, имени которой я уже не помню. Горбатенькая старушка, по обыкновению, сидела на общей кухне и без конца вязала круглые половички из старых вещей, что мне казалось настоящим искусством. Много времени проводила она за работой, я вертелась тут же, помогала сматывать тряпичные ленточки в клубочки. Почему-то в детстве меня всегда тянуло к пожилым людям, они были добрее, ласковее, заботливее. Бабушка передавала мне нехитрые секреты своего умения, очень гордилась своим ремеслом и радовалась нашему общению, искренне любила меня. И я привязалась к этому мудрому человеку, дня не проходило, чтобы мы не виделись.
    Прибежав из школы и наскоро пообедав, стремглав неслась на кухню, где у маленького оконца уже восседала моя старушонка в фартучке, и охотно делилась с ней школьными историями, пересказывала содержание книжек и просмотренных фильмов. Бабушка внимательно слушала и смотрела на меня влюблёнными глазами. Мы дарили друг другу ласку, которой обеим не хватало. Тепло нашей дружбы – старой и малой – скрашивало её глубокую старость. Я жалостливо гладила её по редким седым волосам и осторожно – по уродливой выпуклости на спине. Древняя старушка удивлялась моей нежности, благодарно сжимая мою руку своей трепетной  ладошкой, смотря мне в глаза, тихо шептала:
    – Какая ты хорошая, Валечка!
    При этом её махонькое усыхающее личико, испещрённое, как паутинкой, морщинками, озаряла ясная улыбка ребёнка, а глубоко посаженные крошечные глазки смотрели весело и радостно. Она и в самом деле была как ребёнок; заострившийся подбородок, маленькая согбенная фигурка её, медленная шаркающая походка – как будто настоящая волшебница сошла с киноэкрана. Опустело моё сердечко, когда не стало рядом этого важного в моей жизни человека, от которого я получала уроки доброты. Увёз её с собою в деревню племянник Таисии, демобилизовавшийся из армии и приехавший погостить.
     Иван – до сих пор помню его внешность – молодой парень с чёрными вьющимися волосами и шоколадными смеющимися глазами. Он был до того смугл, что вполне мог сойти за негра. Постоянно слышался его оживленный говорок, гость легко знакомился с соседями, без стеснения заходил к ним на чай.
     Из неугомонных репродукторов во всех комнатах звучали популярные песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова о Сибири. Живо представлялись красавица-Ангара, «девчонки из геологоразведки… в болотных сапогах не по ноге»… Юности свойственно мечтать, и объявившийся родственник Юферевых  намеревался после службы поехать на комсомольскую стройку. Не знаю, как сложилась его дальнейшая жизнь. Я тоже начинала тайно завидовать взрослым, которые вольны уехать куда угодно (в данном случае в Сибирь) и жить рядом с красавицей-рекой, танцевать на палубе парохода и ходить по нехоженой тайге.
    – И каждый шаг, как песенка неспетая про новые пути и города, – вдохновенно распевала я и истово верила в сказку-мечту.
    О том же бредили и мои ровесницы. Но ничего случайного в жизни нет. И мне спустя десятилетие предстоял путь в суровую Сибирь-матушку – на работу и жизнь.
    Мечты имеют такое приятное свойство – сбываться!
 
                Сусловы
   Семья Сусловых занимала четвертинку на первом этаже. Отец – Аркадий, молодой крепкий мужчина, работник спецсвязи; миловидная жена его – Анна, оператор узла связи; их дочка – Нина, моя закадычная подружка. Анна была аккуратной женщиной, хлопотливой хозяйкой. Я завидовала ровеснице: у неё есть и отец, и мать. В конце концов, каждый ребёнок, наверное, хочет иметь полную семью. Мама и папа – это надёжная стена и опора.
    Нина красоту взяла от своей матери. Помню её блестящие умные глазки, длинные чёрные реснички и пухлые малиновые губки. Серьёзная сдержанная девочка вместе со мной придумывала новые игры. Не обходилось без пряток, «классиков», скакалок. Во дворе дома на изумрудной травке, среди солнечных головок мать-и-мачехи, мы любили поиграть «в столовую». В кукольной посуде «варили» еду из стручков гороха, бобов, репы, морковки и огурчиков. Игрушечным ножиком резали овощи и раскладывали по тарелочкам – это был суп. Вкус детства!
    Мы чуть-чуть подросли и стали баловаться: куда ж энергию деть? В жаркий летний день по тротуарчикам степенно прогуливались, держась под ручку, две маленькие девочки в соломенных шляпках, с непомерно большими очками на носу, в маминых туфлях на высоких толстых каблуках, держа в руках блестящие ридикюли. Чтобы выглядеть взрослыми дамами, загадочные персонажи подкладывали под платья три маленьких подушки (над определёнными частями тела). Им казалось, что люди будут пугаться. Это веселило маленьких проказниц. Успеха новоявленные артистки не имели, и забавы этой больше не повторяли, но разыгрывать друг друга не переставали.
    Как-то весной пробирались девчушки вместе в детский садик, чёрными резиновыми сапожками бойко топали по протаявшей дороге. Ночью крепкий морозец снова сковал землю. От дома до сада рукой подать – только завернуть за угол соседнего дома, а там уже совсем близко. На половине дороги моя спутница остановилась  и начала фантазировать.
    – А вот я-то сейчас пойду в гости к своей бабушке! – цокнула в подтверждение язычком и направилась к большому дому.
    – Ты обманываешь, – не поверила я.
    – А вот увидишь, что она здесь живёт, – Нина опять прищёлкнула язычком и смело ступила на ледяной панцирь громадной лывины (лужицы).
    – Стой! – закричала я. – Ты же провалишься!
    – А вот и нет! – спорила со мной подружка и настойчиво продвигалась вперёд.
    И вдруг лёд треснул под её ногами! Сапожки почти полностью погрузились в грязное месиво… Я подскочила и протянула руку, вытащила её. Явились мы в садик утром, как две мокрые курицы, и поставили сушить промокшую обувь. Такие вот мелкие фантазии на глубоком месте. Отсюда вывод: не зная броду, не суйся в воду.
     Приобщала к культуре питомцев нашего детского сада статная женщина, по национальности немка, строго следившая за своей внешностью: губки всегда накрашены, бровки изогнуты, носик незаметно припудрен, высокая причёска, красивая брошь на груди. Она восхитительно играла на пианино, ухоженные её ручки с изящными пальчиками, как два белых голубка, проворно летали над чёрно-белыми клавишами. Детки заворожённо слушали волшебные звуки. О той поре напоминают несколько сохранившихся фотографий. На одной из них – мы с Ниной, с короткими чёлочками, в костюмах русских красавиц, рядом с любимой воспитательницей Зоей Фёдоровной Бетехтиной.
    Прошли годы. Когда мы уже учились в параллельных старших классах, семья ровесницы переехала в свой дом. Но крепкую детскую дружбу мы не забывали. В четырнадцать лет нас приняли в комсомол. Это было очень волнующее событие: кому тогда не хотелось состоять в передовом отряде молодёжи нашей страны?! Цели и задачи организации были просты – прилежно учиться и трудиться, приносить пользу обществу. Успешно закончив учебный год, на волне всеобщего энтузиазма вместе с Ниной   отправились в райком комсомола и попросили дать нам комсомольскую путёвку – поручить любое полезное дело. Новоиспечённых комсомолок направили в районный пионерский лагерь в маленькой зелёной деревеньке Камешнице. Он был хорошо знаком нам, так как не раз проводили там беззаботные летние каникулы.
    …Однажды, будучи ученицей начальных классов, я отдыхала в пионерском лагере уже упоминавшейся деревни. Вездесущие мальчишки и девчонки активно знакомились с её достопримечательностями. Глухой вятской деревне было чем гордиться.
    Само здание школы уже было историей. Ныне на нём установлена мемориальная доска: «В Камешницкой школе в 1873–1875 гг. работала учительницей Анна Васильевна Якунина (Диковская) (1856–1942 гг.), видная революционерка-народница, член исполкома «Народной воли». В 1875 году А. В. Якунина была арестована за антиправительственную пропаганду.
    В послевоенные годы в Камешнице была организована артель «Умелец» по производству изделий из соломки, в ней работали настоящие мастера. Не помню, знакомились ли мы во время пребывания в этих местах на отдыхе со скромными и, на удивление, изящными шкатулочками, сплетёнными из обыкновенной соломки. Через двадцать лет артель стала одним из цехов Кировской фабрики художественных изделий «Идеал». Об этом ремесле, помнится, я писала заметку в районную газету «Искра».
     Не могу без содрогания вспоминать развалины бывшей церкви в Камешнице, которые мы там видели. Что мы, пионеры, искали на её руинах?.. Дмитриевский храм в деревне, построенный в 1764 году во имя святого Дмитрия Солунского, в сороковых годах был разобран на кирпичи. Этот строительный материал был необходим при возведении в нашем районе Стрижевского силикатного завода. Но началась Великая Отечественная, и кирпич был вывезен в город Киров для строительства цехов предприятий, эвакуированных с запада страны. В Стрижи потом попала только небольшая часть кирпичей, а больше всего щебня для заливки фундаментов силикатного завода.
   В годы настоящего разгула атеизма рушились удивительно красивые храмы, возводившиеся на века, запрещалось ходить в церковь, за нарушение коммунистов исключали из партии. Коммунистам, наверное, тогда казалось: вот и всё, порушили церкви – исчезнет и вера. Да, святое молитвенное место снесли с лица земли, но веру не уничтожили – она осталась в сердцах истинно верующих. Урок истории усвоен: вера жива и помогает! Но об этом несколько позднее… 
    На первом собрании коллектива воспитателей пионерского лагеря нас познакомили с обслуживающим персоналом, растолковали обязанности посудомоек. Юные труженицы сидели, как серые мышки и согласно кивали головами: да что тут объяснять, посуду мыть легко и несложно! На деле всё оказалось далеко не так.
     Едва вставало над землёй солнышко, нужно подниматься и, преодолевая желание поспать ещё, торопиться на вожделенную работу. В столовой определено было наше рабочее место – комнатка с большой цинковой ванной на ножках, при которой не было ни водопровода, ни слива. Прежде чем помыть посуду, надо натаскать вёдрами горячую воду с кухни, которая находилась в другом здании, а после использования вынести помои на улицу. Отдыхающие дети приходили в столовую на завтрак, обед, полдник и ужин и питались в три смены. То есть после каждого приёма пищи мы три раза убирали со столов и три раза перемывали столовые приборы. Выходило, что за одни сутки посуда купалась в ванне двенадцать(!) раз. Хорошо ещё, что нам не вменили в обязанности уход за огромными кастрюлями и мисками, в которых готовилась пища. Сначала хватало энтузиазма и сил на моечный процесс с раннего утра до позднего вечера. Но потом мы заметно сдали свои позиции и оставляли часть работы до утра.
      Измученные ещё одним рабочим днём, в котором не было времени ни на то, чтобы спокойно поесть, ни на то, чтобы даже пожалеть себя, мы без сил падали в кровати, ценя каждую секундочку восстанавливающего сна. По ночам мне снились кошмары – горы немытой посуды!  Святому святое снится, как сказала бы опять моя мама. С ужасом я вскакивала и выходила на свежий воздух. Даже во сне боялась, что не успеем к сроку подготовить чистые чашки-ложки. Утро облегчения не приносило, всё повторялось сначала. И так целый месяц: отбой – подъём – и снова в бой, на борьбу с грязной посудой!
     Скучали по дому, по мамам; пытались выпросить выходной день, но заменить посудомоек было некому. И однажды вечером, справившись с поднаторевшей работой, заветные подружки пустились в далёкий путь, в родной посёлок Оричи – к мамам! От деревни до посёлка километров десять. В дороге не встретили ни одного путника. Время позднее, жаркий летний день угасает, и не только люди уже устраиваются на ночлег. Дорога с космической скоростью неслась навстречу. Только ветер свистел в ушах, как мы летели! И примчались к своим мамам, и понежились в родном доме. Немного сна – и в обратный путь! Опять в бешеном темпе крутили земной шарик своими крепкими ногами, направляясь теперь уже в сторону отдалённой деревеньки. Ответственные юные работницы успели к завтраку! Никого не подвели.
    Не всё так гладко было в рабочем процессе. Однажды утром директор лагеря сообщил об отравлении детей, многие попали в больницу. Ох, мы и перепугались! Вспомнили про замоченные с вечера ложки и вилки, потемневшие от горячей воды. И очень переживали, считая себя виновницами происшедшего. Ждали своей участи со смирением. Оказалось, что кишечные палочки были обнаружены на фартуках поваров. Вскоре всё нормализовалось, и лагерь зажил своей обычной жизнью. Радовало, что срок нашего добровольного заточения пошёл на убыль.
    За работу в пионерском лагере «главные работницы кухни» получили баснословную сумму: шестьдесят рублей на двоих! Целое состояние! Передо мной не стояло вопроса, куда их потратить. Купила подарки маме и бабушке (два красивых белых шерстяных платка с ярким узором) и с гордостью – сама заработала! –  вручила двум моим мамам (как я всегда считала). Себе хватило на кулёк конфет и пряников. Достаточно. Я всегда думала о себе в последнюю очередь. Бабушка очень обрадовалась подарку, но вернула его со словами:
    – У тебя такого нет, сама носить будешь!
    Мы долго передавали его из рук в руки. Бабушка не брала – я отказывалась. Всё же платок этот остался у меня. Бабушка оказалась настойчивее (подавила авторитетом). Но я его не носила, бережно хранила в память о родном человеке – милой моей бабушке Вере Гурьяновне.
    Вернувшись домой после геройской победы в борьбе с грязной посудой, я тихо подошла к маме и умоляюще попросила её:
    – Мама, пожалуйста, не заставляй меня мыть посуду хотя бы недельку-две-три, месяц! Я так устала…
    Она понимающе улыбнулась и кивнула.
    Первый трудовой опыт способствовал воспитанию ответственности за порученное дело. Радостно всё-таки ощущать себя человеком, который может зарабатывать деньги честным трудом. Урок не прошёл бесследно. Вывод напрашивался сам собой: не за своё дело не берись, а взялся – держись!               
                Втюрины
    С этой семьёй мы просуществовали бок о бок очень долгое время. Главой был Николай Михайлович Втюрин. Его жена – голубоглазая Надежда Николаевна, в девичестве Сергеева, была родом из деревни Сергеевы (там все однофамильцы – по названию деревни).
    Николай Михайлович прошёл военную закалку в Великой Отечественной. За два года до начала войны, в мае 1939 года, он был призван Оричевским райвоенкоматом на армейскую службу. Его часть располагалась в Ленинградской области. С началом военных действий Н. М. Втюрина направили на Прибалтийский фронт. В обороне и наступлении связисты шли всегда впереди или непосредственно наравне с линией фронта, чтобы тянуть провода для обеспечения бесперебойной телефонной связи с командованием армии.
     28 августа 1944 года связист Николай Втюрин дежурил у аппарата, был ранен осколком снаряда в голову. Но молодой солдат не оставил важный пост, дождался смены. За проявленное мужество был награждён медалью «За отвагу».
    В декабре 1944 года в Венгрии при освобождении города Будапешта боец попал под сильный артиллерийский огонь и, несмотря на это, сумел восемь раз (!) восстановить такую нужную связь! Правительство отметило Николая Втюрина второй медалью «За отвагу».
      Война для нашего защитника закончилась в мае 1945 года. За умелые боевые действия при взятии австрийского города Штоккерау приказом Верховного Главнокомандующего тов. Сталина рядовому Н. М. Втюрину была объявлена благодарность.
       Вот такой скромный герой жил рядом. Сколько же военных дорог довелось ему пройти, сколько испытать! А мы и не ведали о его боевых заслугах. Много ещё предстоит нам познать о том героическом времени.
      После войны фронтовик вернулся в родную деревню Железовы и вскоре женился. Там и родились его дочки, их помогала воспитывать бабушка Екатерина Максимовна. Позднее семья переехала к родителям жены в деревню Сергеевы, что совсем рядом с районным центром. В деревеньке насчитывалось около двадцати хозяйств, и примостилась она вблизи проезжего тракта Оричи–Коршик. Селение напоминало большую улицу, по обеим сторонам которой глядели друг на друга окна добротных домов да шагали высоченные тополя. Жители держали крепкие подсобные хозяйства и трудились на них, обеспечивая семьи продуктами.
     Тут надо сказать добрые слова об отце Надежды Николаевны – Николае Егоровиче. Участник Финской войны, он много лет служил на знаменитом крейсере «Аврора», привёз после военных событий к себе домой жену-финку, которая родила ему дочь. В то же время и появилось у бывшего матроса увлечение – собирать и ремонтировать карманные часы, потом ходики. Но жить в деревне городская женщина не смогла и вернулась в Ленинград, дочку Катю отдала отцу на воспитание. А Николай Егорович тогда женился на Анисье Денисовне. Жили ладо;м, пятерых детей растили. Катя росла наравне со сводными сёстрами и братом и, когда приезжала за ней её родная мать, не хотела покидать большую дружную деревенскую семью.
    Его внучка Лидия Николаевна вспоминает:
    – Когда мы переехали жить в Сергеевы, я была удивлена большому количеству часов на стенах. Все тикают и тикают, а одни с боем были – немалая коллекция! И дом показался теремом: три комнаты, кухня, коридор, печка русская, круглая печка-голландка. Пол покрашен жёлтойкраской. Тогда как в деревне Железовы наша мама по выходным тёрла некрашеные половицы веником-голиком, когда мыла полы. Все окна в просторном доме укашали  горшочки с цветущей геранью.
    А в Железовых мы жили в одной комнате. Бабушка спала у печки за ширмой, и я с ней. Отец с мамой и Танюшкой ютились вместе на одной кровати. Дед храпел на печке, а днём всё сидел на лавке у окна, высокий, худой, с длинной чёрной бородой, и без конца сворачивал свои самокрутки. Табак хранил в красивой коробке из-под чая. Запомнился рисунок на ней: белые цветы и красные ягоды земляники. Дед Коля всегда был чисто выбрит, эта привычка к аккуратности осталась у него ещё с тех времён, когда служил на флоте.
    – Мой дед, – продолжает рассказ Лидия Николаевна, – и его братья Костя, Сергей и Андрей (последние жили в деревне Сергеевы) были плотниками. После войны мастера   строили для своих семей дома, потом нанимались возводить жильё другим людям. И вот надумали они вместе со своими семьями (а у каждого по куче детей) переехать в Сибирь, в город Томск, чтобы заняться строительством уже там.
    Мамина сестра Нина Николаевна мне поведала, что, пока отцы работали на стройках, их домочадцы ходили в лес шишковать, то есть сбивать с кедров шишки с орехами. Собирали их в мешки и потом сдавали за деньги. Появлялась ещё хоть какая-то копеечка на пропитание! Но родная сторона позвала обратно, и они вскоре вернулись домой, в любимую свою деревеньку Сергеевы. Везде хорошо, а дома лучше!
    Фотографии деда в морской форме у нас нет. Её подарили старшей дочери Катерине Николаевне, так как он там вместе с первой женой-финкой. А моей маме Надежде Николаевне в память об отце отдали красивые карманные часы на цепочке, вот только дед так и не успел их починить. Наверное, не нашлось запасных частей для старинных часов. При переезде мамы из «почтовского» дома на новое место жительства эта реликвия странным образом куда-то исчезла.
    Вот и вся память о нашем деде Николае Егоровиче. Опять же, могилка его и та не на родине, а в Нижнем Новгороде. В восьмидесятилетнем возрасте старец поехал к сыну Борису в город Подольск погостить. Делал он это не впервые и всегда легко переносил дальний путь. Но в этот раз подвело здоровье, и его «сняли» с поезда в городе Горьком и транспортировали в больницу. Там и умер отец многочисленного семейства, в прошлом бравый моряк. Земле его тело предали дочери Надежда и Нина со своим мужем Валентином.
    – Вот видишь, всякое в этой жизни бывает, – закончила семейную историю Лидия Николаевна.
    …Вернёмся же в семью Николая Егоровича в деревне Сергеевы. Он, что и говорить, был завидным хозяином. По двору бегали куры и петушки, из живности была ещё козочка. На приусадебном участке глава семьи сохранял собственную пасеку, медком потчевал своих и чужих деток.
    Не хватало после войны мужчин. И поэтому случались тайные любовные связи, от которых у безмужних соседок рождались дети. У одной колхозницы – Матрёны – родился красивый, статный, великолепный сын с большими голубыми глазами, Виктор. Отчество его было Николаевич. И он с точностью повторил судьбу любвеобильного Николая Егоровича: привёз из армии красавицу-жену Наденьку, которая тоже не прижилась в сельской местности и вернулась назад, в цивилизацию – в родную Москву. Она увезла с собой дивный подарок судьбы – очаровательную дочку Маринку, большеглазую, с длинными ресницами, настоящее чудо! Что и говорить, подобные истории происходили не однажды. Но семьи от этого не распадались, можно сказать, что почти все в деревне (через человека) были родственниками по крови благодаря предприимчивости Николая Егоровича. История должна благодарить тех, кто возрождал жизнь на этой грешной планете людей. 
     В деревне Сергеевы проходило детство и девочек Втюриных. Природа окрест живописна: шелковые луга и густые хвойные леса, колхозные поля с рожью и пшеницей, богатые посадки овощей. Деревня Сергеевы и у меня в паспорте прописана как место рождения. Тут жила семья моей бабушки, и мы с мамой нередко гостили у своих родственников. В то время как взрослые занимались серьёзными делами, деревенские дети хороводили на природе. Схватив дома горбушку запашистого ноздреватого крестьянского хлеба, мчались к друзьям и подружкам: без них никак! Золотое это было время, беспечное, беззаботное…
     Вспоминается, как щёлкали мы босыми пятками по раскалённой от солнца дороге, когда бегали купаться в соседнюю деревню Надсадины. Прекрасное место для купания нашли в протекающей речушке Дощёре – там, где она расширялась до размеров небольшого озерца. Местные жители до сих пор называют эту реку не иначе как Дошшора, с вятским выговором. Среди круглых лоснящихся ярко-зеленых листьев, на тёмной воде колыхались нарядные кувшинки (как своеобразный символ естественной природной красоты), похожие на кастрюльки из кукольной посудки. Призывно квакали лупоглазые подружки-лягушки! Берега с сочной травкой со всех сторон нежно обнимали купальню.
    Время останавливалось. Кто-то нырял, другие ребятишки, подражая, с азартом учились тому же. Дно маленького водоёма ныряльщики доставали своими головами и появлялись на поверхности воды с густо окрашенными яркой глиной волосами. Приятно в жару представлять себя лягушкой или рыбой и наслаждаться прохладой! Только под вечер возвращались домой всей компанией; в глазах темнело и плыло от жары и неистового солнца, к горлу подступала тошнота. Но ничего страшного ни с кем потом не происходило. Напившись дома парного молочка, сваливались на сеновалах в духмяное сено, где монотонное квохтание наседок, сновавших туда-сюда, навевало крепкий здоровый сон. Через щели в тесовых досках на крыше светили далёкие звёзды, обещая новым днём новые забавы.
     Зимние морозы не служили деревенской детворе препятствием. Мои маленькие друзья – Лида, Таня, Натаха, двоюродные Славик и Люда, надев амуницию первооткрывателей севера, упрямо бороздили глубокие снежные косы, нанесенные частыми метелями. Лыжи не подходили мне по росту и потому то и дело проваливались в мягкую снежную подушку. Я упрямо вытаскивала их на поверхность и снова с надеждой ступала на лыжню. Домой мы приносили полные валенки снежных комьев. Шаровары стояли колом, коленки от мороза были розовыми, «горели».  Но как велико было удовольствие от зимней прогулки!
    А потом, отогревшись на жаркой русской печи, деревенская ребятня в каждом доме устраивала свои, только им известные игры: «в школу», «в библиотеку», «в магазин», «в больницу». Но чтение книг, стихов и сказок занимало особое место. Мы читали много замечательных советских книжек, а потому интуитивно уже владели грамотным письмом – даже без знания правил русского языка. Игра «в школу» подтягивала девчонок и мальчишек до хорошего уровня, в начальных классах потом все учились легко.
    Когда моя подружка Лида пошла во второй класс средней школы, а сестрёнка её  – голубоглазая Танюшка – ещё не училась, их семья переехала в райцентр.
   Я была старше Лиды на два года и тоже всегда мечтала иметь сестру. Плохо было раньше одной: не с кем поиграть, поделиться, некому пожаловаться. Но – мечтай не мечтай! – где уже её теперь было взять? Нет – значит, нет. А на нет и суда нет. И я сразу сердцем прикипела к соседским девчонкам.
    Работали их родители в узле связи: папа – электромонтёром, а мама – почтальоном. Николай Михайлович ездил в командировки по всему району. Семья жила так же трудно, как и остальные обитатели нашего дома: время было такое тяжёлое. И решил их отец завербоваться на Север, подкопить денег и выработать северный стаж, чтобы раньше пойти на пенсию. После войны со здоровьем у него не ладилось, надо думать, как поставить на ноги двух дочек. Уехал на Север – в рыболовецкое село Териберка на Кольском полуострове Баренцева моря. Много лет трудился там глава семьи. Его жена с дочкой приезжали к нему, но из-за слабого здоровья меньшенькой не смогли там остаться и вернулись на родную вятскую сторонку.
     Кроме денег, заботливый муж отправлял домой посылки с конфетами и сладостями для своих любимых малышек, лощёные ученические тетради (которых в то время у нас и в помине не было), отрезы дивной материи на платья, брошки и украшения для жены, даже дорожки на пол. До сих пор припоминает, как отец радовал их своими подарками, дочка Лидия:
    – Брошки, предназначенные маме, мы с сестрёнкой рассматривали под одеялом, в темноте. Их фосфорическое свечение завораживало. А потом мы нацепляли их на свои платья и носили, воображали!
    Всех денег отец семейства там не заработал, а здоровье оставил. Приехал немощным, лечился, сохраняя оставшееся здоровье. Выходит, что во время войны Николай Михайлович жертвовал своей жизнью ради Родины, а в мирное время – своим здоровьем ради благополучия семьи.
    – Вот тебе и Териберка! – укоризненно говаривала тогда тётя Надя.
    …Это слово всегда было на слуху, и я хорошо запомнила его. Географическое название села и реки в Мурманской области – Тери;берка (с ударением на втором слоге) – производило на меня совсем другое впечатление. Сдавалось мне, что «териберка» – это что-то такое хорошее, нежное, озорное. Когда я сама обзавелась своими детьми, часто, обнимая их, произносила с любовью:
     – Ах ты, моя «териберка»!
     Крохи мои смеялись, им нравилось слово, скоро они его выучили и таким же образом стали шутить со мной, как бы объясняясь в любви. А потом у дочерей появились свои детки – славные мои внуки. И теперь уже «териберка» перекочевала в их словарный запас. При этом я всегда вспоминала дядю Колю… 
    Больной седой человек, как обычно, лежал на своём маленьком диванчике, даже побриться у него не было сил. И с завистью глядел на то, как кипит рядом энергичная жизнь здоровых людей.  На своих ладных дочурок он смотрел глазами, полными слёз. Я всегда замечала это. Сейчас хворый отец мало чем мог им помочь, получал маленькую пенсию по инвалидности. А малышки щебетали, как ласточки, рядом с папкой, который одинаково любил обеих и гордился ими. Как же их не любить: девочки были красивые, послушные и трудолюбивые.
    Приходила зеленоглазая Лидонька из школы с огромным портфелем в руках – чуть ли не тяжелее её! С трудом открывала массивную дверь в квартиру, перелезала через громоздкий порог и тут же у стены, не раздевшись, прямо в пальтишке, рядом с портфелем и засыпала. Очень тяжело давались походы в школу девочке. Она всё понимала из школьной программы, успевала по всем предметам, но была маленькая ростиком и слабенькая (зато потом выросла дивчина хоть куда!).
   Этот случай она не может без улыбки вспоминать: когда её перевели во второй класс, она, вернувшись из школы, своими худенькими ручонками разорвала в клочья учебник по математике – так надоела ей эта учёба! Конечно, сделала она это в сердцах. Родители удивились: такой спокойный ребёнок – и вот на; тебе! За лето девочка окрепла и с радостью снова пошла в школу.
    Младшая, Танюшка, тем временем готовилась стать настоящей хозяйкой: помогала маме мыть посуду, постоянно что-то убирала, подметала, чистила. Была очень хозяйственной. Она чаще всех занималась приборкой, соседи нахваливали маленькую хлопотунью. А поручение мамы – нарвать травы для кроликов – она выполняла вместе с сестрой, вкруг дома весь зелёный ковёр был приглажен их ручками. Кролики тоже не дремали: жевали и жевали.
      Мама Надежда Николаевна была (какое жестокое слово – «была»!) прилежной труженицей. Всю жизнь она проработала почтальонкой (письмоноской, как называли в народе). Районная газета «Искра» опубликовала хорошую, добрую статью, в которой подчёркивалось, что Н. Н. Втюрина за годы своей работы «обогнула земной шар» – вот какой длинный путь прошли её быстрые ноги! В любую погоду, как пчёлка, буквально летала с толстой сумкой от дома к дому, несла людям газеты и письма. Её везде ждали и уважали. И уважать было за что. За аккуратность, за спокойный и добрый нрав, за порядочность. Раздав корреспонденцию, соседка летом брала корзинку и бегала (опять бегала!) в ближайший лесок одна – не боялась!
    – Грибы прямо нападали на неё! – серьёзно говорит об увлечении своей мамы Лидия.
     Улыбчивая соседка приносила полные корзинки грибов и ягод, заготавливала на зиму варенье из земляники и черники, грибы солёные, маринованные, сушёные. Вкусна и запашиста была грибовенка середь зимы!
      В соседской семье всё подчинялось строгому распорядку и всегда делалось вовремя. В будни вершились все необходимые дела, чтобы освободить выходные. Тогда была шестидневная рабочая неделя. Тётя Надя в пятницу затевала с дочками уборку в доме; в субботу они ходили в общественную баню (там с тазиками в руках подолгу ожидали своей очереди); а воскресенье сам Бог велел посвятить молитве.
    Надежда Николаевна была глубоко верующим человеком, и можно завидовать её твёрдой убежденности. Строго соблюдались ею Христовы заповеди. Миролюбивая женщина никогда не отвечала на чужую грубость – только улыбнётся слегка глазами и промолчит. Такой была наша соседка тётя Надя. И её жизненные правила заслуживали большого уважения. По воскресеньям нарядная мать семейства отправлялась на службу в Спасо-Талицкую православную церковь (ныне Храм Спаса Нерукотворного). Возвращалась оттуда просветленная, торжественная. Вера была завещана ей матерью Анисьей Денисовной, и она с достоинством несла по жизни её свет.
    Прожила Надежда Николаевна семьдесят лет, на два десятилетия дольше своего мужа. Династию Втюриных продолжили их дочери Лидия и Татьяна, четверо правнуков. Все – умные и трудолюбивые люд! Есть в кого...

                Русских               
Семьи в нашем «почтовском» доме составляли большое сообщество близких людей. Многолетнее соседство сдружило и сделало всех родными. В славной компании мы, дети, росли!
     Чисто женской была семья Русских: бабушка Лидия Николаевна, её дочь Елизавета Николаевна и внучка Таня. Мама Тани, глава этой семьи, работала оператором в узле связи. Миловидная, приятная в общении женщина, она выделялась редкой внешностью. Иссиня-чёрные волосы, круглое лицо с высокими скулами и яркими губами, узкий разрез раскосых глаз, смуглая кожа – всё наводило на мысль о другой национальности. Но в паспорте указывалось, что она русская. Действительно, её мать Лидия Николаевна была родом из Балахны Горьковской области (ныне Нижегородской). От отца Елизаветы Николаевны осталась только старая фотография: бравый смуглый башкир с роскошными чёрными волосами и шикарными усами.
    Елизавета Николаевна одна растила свою дочку и часто рассказывала Танюшке про её отца Бориса. Почему разошлись их пути, никто не знает. Соседка была любящей и заботливой матерью. Души не чаяла в своей кровиночке, расцеловывала её. Когда у малышки начались проблемы со здоровьем, показывала девочку врачам, постоянно возила в город на обследования, несмотря на скромность семейного бюджета. Всю силу своей нерастраченной любви она вложила в материнское чувство.
     Таня училась хорошо, была красивой (дитя любви!), спокойной и доброй. Елизавета Николаевна сделала всё возможное, чтобы дочка закончила ещё и фортепианное отделение в платной музыкальной школе. Когда девочка возвращалась из школы, дома её всегда встречала заботливая бабушка.
    Но как мало мы знали об этой старой женщине! Она имела ещё двоих детей, а доживала свой век у Лизы, которой и так нелегко приходилось одной тянуть тяжкий груз – маленького ребёнка и престарелую больную мать. Так уж сложилась её жизнь. Бабушка страдала от заболевания нервной системы, иногда с ней было очень сложно, но никому, кроме Лизы, старая мать была не нужна. Старушка и сама пыталась помогать своей дочери, которую тоже безумно любила и ревновала, но нередко и расстраивала её.
    Как-то в воскресенье Лиза принесла с «тихой охоты» очень много грибов и была весьма довольна: на зиму запас неплохой! Часть переработала на усушку, ещё немного оставила на обед. Бабушка взялась очистить их и приготовить. Когда дочь пришла с работы, в сковородке шкворчала картошка с грибочками, а запах на всю кухню – слюнки текут! Снимает крышку, а там… поверх пищи извиваются червячки. Лиза так и выбросила это варево. Но что предъявишь старому больному человеку с плохим зрением?!
    А старушка занервничала. Когда она чувствовала беспокойство, белое, словно тщательно ухоженное, лицо её рдело, глаза лихорадочно поблескивали, она судорожно теребила пальцы рук. Потом успокаивалась, и снова всё было хорошо. Умом своим старческим она понимала, что дочь огорчилась, но отчего – не ведала. Я не зря подчеркнула, что у неё холёное(!) лицо. И тело было как молодое – крепкое, как репа, справное, и лицо почти без морщинок – гладкое, чистое. Конечно, такая внешность у человека преклонных лет вызывала удивление.
    Из неторопливых рассказов Лидии Николаевны мы узнавали, что раньше она жила в городе Балахне в богатой семье дантиста. Ухаживала за его детьми, была прислугой. Мягкая по характеру, скромная и исполнительная, она быстро снискала у хозяев доброе к себе отношение. Гордилась единственной фотографией того периода своей жизни; там она красивая, хорошо одетая – настоящая дама! Рассказывала, что её кормили за хозяйским столом и прилично одевали, познакомили помощницу с будущим мужем –Николаем Ивановичем Русских, военнослужащим из Балахны. И хозяева же благословили пару на семейную жизнь, подарили молодым золотую монету. По приезде в деревню мужа – Голицыны – молодая жена спрятала драгоценный подарок в своём доме.
    Жили Николай и Лидия в мире и согласии. У них появились дети: две дочки и сын. В начале Второй мировой войны Николай ушёл на фронт и не вернулся. Пропал без вести. Только в 1970 году поисковый отряд нашёл останки солдата Николая Ивановича Русских и перезахоронил их в посёлке Майский Калининградской области. Родные получили извещение, что защитник Родины погиб в феврале 1945 года – в трёх шагах от Победы.
    Старшая дочь Лидии Николаевны Наташа проживала в городе Кирове, сын Сергей – в Одессе. А средняя – Лиза – вместе с мамой и дочкой переехала в посёлок Оричи. Когда они уезжали из деревни Голицыны, старушка безуспешно пыталась найти в деревенском доме спрятанную золотую монету. Не нашла. Но… не в золоте счастье. Счастье – в том, что мать была нужна своей дочери и доживала у неё последние годы, радовалась, глядя на внучку.
   …И с этой бабушкой я дружила! Мы сидели на кухне рядышком, и она тихонько вела свой рассказ, охотно вспоминая какие-то события, но в силу своего возраста, я не особо интересовалась жизнью взрослых. Меня привлекали песни, и я просила её спеть.
    Глаза старой женщины загорались молодым огнём, и она, немного смущаясь, начинала народную песню «Хасбулат удалой»:
          Под чинарой густой мы сидели вдвоём,
          Месяц плыл золотой, всё молчало кругом.
          И играла река перекатной волной,
          И скользила рука по груди молодой…
    Я живо представляла: среди роз, как два голубка, сидели влюблённые юноша и девушка. Последнюю строчку добровольная исполнительница тянула дребезжащим голоском, с озорной улыбкой (что-то вспоминала?). Закончив, музыкальная старушка  поправляла беленький платочек на седой голове и принималась за следующую любовную историю – «Албанское танго»:
          Вдали погас вечерний луч заката,
          И снова темнота на землю пала.
          Прости меня, но я не виновата,
          Что я любить и ждать тебя устала…
     И далее – всё в том же духе: любовь, страдания! Да-а, в танго, конечно, целая трагедия: девушка смотрит на розовый закат над южным морем и ждёт любимого, а юноша почему-то не приходит к ней, и, когда начинается лютая зима, они замерзают в разлуке…
     Мелодичная песня хорошо легла в русло детской памяти, с тех пор я сама частенько заводила её печальным голоском. Особенно она пригодилась мне, когда сама стала бабушкой и убаюкивала внуков. Все они обычно засыпа;ли после тихого заунывного, сознательно замедленного моего пения:
         А за окном сердито воет вьюга,
         Она в ответ смеётся и рыдает…
         Баю-бай… Баю-бай… А-а-а… 
     Желая удивить и показать все свои способности, бабуля читала короткие стишки, которые, по всему было видно, очень нравились ей. Она перебирала многострадальные узги (уголки) своего платочка и с милым лицом, как будто преподавала урок, покачивая в ритм головкой,  торжественно декламировала незатейливые строчки:
          Дарю тебе собачку,
          Прошу её любить.
          Она тебя научит,
          Как дружбу заслужить!
     Но этого ей казалось мало, и, радуясь хорошей памяти, она для пущей убедительности продолжала:
          Дарю тебе корзиночку,
          Она из тростничка.
          В ней два фунта малины
          И ножка индючка…
     Незамысловатые эти уроки литературы и музыки, подаренные в детстве старенькой бабушкой Русских, вспоминаю до сих пор…
      Занятно проводила свободное время наша компания азартных выдумщиц. Когда тётя Лиза купила дочке игрушечные весы, мы с радостью принялись играть «в магазин». Принесли из дома всякой еды на продажу, а в качестве денег использовали мамины облигации – билеты госзайма, которые были в каждой семье. Торговля шла бойко. Закончив с развлечением, мы сложили ценные бумаги в одну кучку и разделили их поровну между собой, по-сестрински. Мамы потом долго разбирались в их принадлежности. Помогли карандашные подписи на банкнотах.
    …Как-то я предложила выпустить для родителей журнал и привлекла младших подружек к этой идее. Составила план работы, записала содержание и дала поручение каждой: написать про учёбу, сочинить стихотворение, смешные истории, нарисовать карикатуру. Первой в издании должна стоять серьёзная заметка, как я полагала. Взяла на себя подготовку информации «Вести с полей». Моментально сбегала за три километра(!) в родную деревню Сергеевы, к моей тёте – Валентине Михайловне. Она работала агрономом в колхозе имени Кирова, по совместительству учётчицей в тракторной бригаде. Маленькая хрупкая женщина уже пришла с работы и ужинала.
    – Тётя Валя, как посевная идёт?
    – Дак чё, ишшо сеют. Лёнькя вон день и ночь на тракторе, – это она о своём муже, моём дяде Лёне. И правда, в весеннюю страду спать некогда.
    – И сколько уже гектаров засеяли?
    – Да, буди-ка, скоро все поля!
    – А чё, нонче все зерновые посадили?
    – Так-то да, но так-то, поди, и нет… – Она отложила в сторону ложку, встала из-за стола: – Чё-то я упеталась сёдни. Валькя, пошшитай-ка трудодни, шшёты и тетрадка тамока.
    В это время с полатей послышался ироничный голос дяди Лёни в сторону жены:
    – Болё баско опеть тарахтишь!
    – Дак про сев-от, вон Валькя знат…
    – Знашш ты капсю, да и то не всю! Не шабарчи без дела…
    Знакомый с детства вятский говорок и ласкает слух, и льётся родничковым ручейком. Слушать бы без конца музыку родной речи!..
    Радуясь полученной информации, я охотно пересчитала трудовые часы механизаторов. Кстати, это тётя научила меня самым простым операциям на счётах – сложению и вычитанию. Правда, иногда я допускала ошибки. Но главное, помогала от души.
    Та-ак, интервью с агрономом в кармане, маленькое такое, но ёмкое: «В нашем Оричевском районе колхоз имени Кирова первым завершил посевные работы. На всех площадях уложены в землю семена зерновых культур. Самые главные из них – рожь, пшеница, ячмень и овёс. День и ночь трудились колхозники, чтобы провести весенний сев в срок. Отличился тракторист Сергеевской бригады Леонид Андреевич Мамаев. Честь и слава труженикам полей!»
    Что дальше? Надо проверить, как Таня Русских справляется с рифмой, её задание – написать стихотворение. Подружка сидела за столом над чистым тетрадным листом и задумчиво смотрела в окно. А за окном – яркая весна, говорливые ручейки, нарядные потки (птички). Но ей не до того: рифму ищет!
    – Таня, ты чего рассусоливаешь? Ну это же просто! Кладёшь словарь русского языка под локоток, открываешь его, там слов много, выбираешь любое и сочиняешь! Ну вот, например, слово «апрель». И рифма:
          На дворе стоит апрель,
          По траве бежит ручей…
    – А дальше что ты будешь писать? Про меня? – удивляюсь я. – Ну давай!
          Валя трудится с утра,
          Убирает снег она…
    – Таня, дальше сама, мне надо идти, – прошу я её, но вижу, что помощь ещё требуется, и экспромтом диктую следующие строки:
          Она немного подрастёт,
          С женихом гулять пойдёт…
    В этом месте девчушка повеселела, даже чёрные кудряшки весело запрыгали на её умненькой головке. Я вышагивала перед ней со знающим видом и как будто с потолка брала:
          Кто жених её? Не знаю. Наверно,
          Парень славный, парень бравый.
          Только глазом он моргнёт –
          Хоровод за ним пойдёт…
    Точно, я вошла в роль стихотворца. А что, ведь легко писать стихи? Таня только успевала водить ручкой по бумаге, а из меня так и пёрло, меня уносило на волнах сочинительства:
          Да и Валя неплоха:
          Говорлива, весела.
          И косичка золотая
          На груди её сияет!
    Вот что значит вдохновение, думала я, сочинила в один присест. Стихотворение подписала: «Таня Русских». Она же трудилась – писала! Главное, что грамотно и рифма есть. Пойдёт! Не пойдёт, так побежит, как говаривала моя мудрая мама.
    Лида была постарше, и она уже подготовила заметку об успеваемости. Всё остальное мы быстро собрали, я каллиграфическим почерком переписала в обычную тетрадь в линеечку, там же поместили и рисунок. Так называемый журнал в рукописном виде прочитали по очереди наши родители. Они одобрительно улыбались, внимание взрослых мы заслужили…
    Возвращаясь к семье Русских, должна сказать, что Елизавета Николаевна всю жизнь проработала в Оричевском узле связи, справедливо получала поощрения, из этой организации и ушла на заслуженный отдых. Жизнь свою добродетельная мать посвятила любимой дочери. А Лидии Николаевне, как вдове участника Великой Отечественной войны, выделили хорошую квартиру.
    Таня закончила позже Кировское медучилище и стала фармацевтом, вернулась в родной посёлок. Много путешествовала, посмотрела мир. По туристическим путёвкам побывала в Болгарии, Румынии. Свила семейное гнёздышко, родила дочь Ольгу и сына Александра. По стопам матери пошла и её дочь.
    Время внесло свои печальные изменения. Ушли из жизни (но не из памяти) бабушка Лидия Николаевна (1973), за ней и её дочь Елизавета Николаевна Русских (2004) – две простые русские женщины-матери, воспитавшие ещё одного хорошего человека. Ныне по земле уже уверенно ходит праправнук Лидии Николаевны Артёмка. Над жизнью ничто не властно. Урок очевиден: самые дорогие ценности – семейные!
                Буркова
     Насколько помню, Татьяна Васильевна Буркова давным-давно жила в родном моём доме. Здесь она сменила несколько квартир, выбирала жилище по своему вкусу, впрочем, как и остальные новосёлы, которые переезжали с одного места на другое. Человек всегда ищет, где лучше. И приютила её угловая квартирка на первом этаже, с хорошим обзором улицы.
     Её жизнь складывалась так же, как у многих женщин в послевоенное время. Муж был призван на фронт, а с войны пришёл калекой с сильно подорванным здоровьем. Прожил недолго. И поднимала сына Татьяна Васильевна в одиночку. Конечно, пришлось нелегко, но спасали врожденное трудолюбие и желание вырастить Толю настоящим человеком.
      Сын – гордилась она – рос умным, пытливым мальчиком. Вдова фронтовика поставила его на ноги, выучила, дала образование. Толя окончил высшее лётное училище и стал летчиком. На побывку приезжал красивый черноволосый парень с чёткой выправкой, в аккуратной летной форме. Невестой его стала оричанка Зина. Службу проходил наш знаменитый земляк в лётном полку в Полтаве.
    Ох и рукастая же была женщина Татьяна Васильевна! Сына учила и обеспечивала, огород садила, кроликов разводила, сутками сидела за вязанием, гостей принимала – всё успевала! Её утро начиналось по обычному сценарию: взрослые из дома спешили на работу, ребятишки шествовали в школу за знаниями, а Татьяна Васильевна уже давно была на ногах и предавалась усладе – сидела у окошка и вязала нескончаемые свои шапочки, шали, платки, косынки из кроличьего пуха. Умелица была ещё та: часами могла смотреть в окно, но от этого её быстрые ловкие руки не переставали колдовать над изделием, она вязала, как вслепую, лишь изредка поглядывая на спицы.
     Вязание приносило ей не только удовольствие, но и определённый заработок. Всегда ждала куча заказов, полпосёлка-то она точно приодела в вязаные вещи. Особенным спросом пользовались пуховые шали и косынки, детские шапочки. Даже я, уехав в суровый северный край, заказывала ей тёплые шапочки из кроличьего пуха для маленьких дочек – серенькую и беленькую с нежными алыми полосками, хотя необходимость заставила и меня взяться за спицы и вязать для своих малышек. В качестве подарка добродетельная соседка вложила в посылку пушистые носочки.  Сибирский мороз моим девчушкам был не страшен!
    Есть любопытная фотография в семейном альбоме, на которой – моя махонькая дочка со своим дружком, ещё сосущим пустышку, напоминающие двух мышат. На Верочке вязаная серенькая шапочка производства тёти Тани и осенняя курточка, присланная заботливой бабушкой Тоней. Интересна история этой курточки. Когда родилась малышка, моя мама на радостях не знала, что и подарить. Приданым обеспечили заранее: уж расстарались будущие бабушки! Но однажды мама написала, чтоб я ожидала ещё одну посылочку для внучки. Ночью мне приснился сон: я получила посылку, раскрываю, а там – утеплённая зелёная курточка для дочки. На следующий день мы уже распаковывали посылку: точь-в-точь такая же одежда! Мистика. Её так много в моей жизни…
    Соседи в шутку называли окно в первой квартире пунктом наблюдения. Данное «Информбюро» обладало точными сведениями: кто, куда, зачем, почему, сколько пробыл, о чём говорил… Нет, нельзя назвать всё то, что знала мастерица, обыкновенными сплетнями. Просто она была неравнодушным человеком, да и женское любопытство, что греха таить, тоже владело ею. К обаятельной женщине, едва завидев в проёме окна склонённую над вязанием голову, спешил любой прохожий, чтобы пообщаться. И попадал под гипноз проницательных глаз. Она приветствовала искренне, от души, с широкой улыбкой, как будто только и делала, что ждала этого человека. Слушая чужую речь, неутомимая вязальщица согласно поддакивала:
    – А-а-ха;! А-а-ха;! – и кивком головы выказывала одобрение. 
    А что ещё нужно собеседнику? Именно внимание и поддержка. Видя неподдельное участие, он раскрывал перед ней все свои тайны – как карты. Кстати, о картах. Васильевна лихо оперировала и ими. Оричанки уходили с сеанса гадалки успокоенными:
    – Тётя Таня предсказала хороший исход дела!
    Соседки смеялись и разъясняли обман: популярная гадалка начинала чародейство после разведки личных обстоятельств. Но никто не воспринимал ворожбу всерьёз – а душу согревало…
    В тёплое время года никогда не пустовала любимая скамеечка возле дома. Татьяна Васильевна сидела со своим вязанием и из-под очков зорко поглядывала по сторонам. На лавочке порой не хватало места для желающих поговорить. Взрослый сын с семьёй давно жил на Украине, но одиночества его мать не испытывала, рядом всегда толклись люди. Новости сыпались градом, наша соседка была в курсе всех событий:
    – Я знала, что так и будет. Я предупреждала!
    Выглядела Буркова довольно молодо, даже не берусь судить о возрасте. Знала, что она уже достаточно долго живёт на белом свете, потому что успела заработать пенсию в Оричевском узле связи. А действительности это не соответствовало: и сохранившее свежесть лицо, и глубокие ясные глаза, и полное молодой энергии стройное тело заставляли видеть в ней цветущую женщину. На неё засматривались мужчины, не оставляли без внимания.
     Поскольку по возрасту тётя Таня всё-таки превосходила всех, с её мнением в доме считались все жильцы. Настоящий уют наводила Татьяна Васильевна в своей маленькой квартирке, главным украшением в которой служили вязаные крючком скатёрки и салфеточки, подзоры на кровати, многочисленные статуэтки на комоде, которые так нравились хозяйке. Поборницу чистоты слушались молодые девушки-практикантки с предприятия. Она стремилась во всех углах двора навести порядок, настойчиво приглашала соседушек в палисадник на посадку цветов и прополку. Сама с радостью трудилась. И на огороде у неё был полный порядок. Выращивала овощи и зелень. Много ли надо одинокому человеку?
     Разведением кроликов наша знакомая занималась несколько лет. Но кролики – ведь это не только диетическое мясо, но и ценный пух, как шутят юмористы. Своих любимых грызунов владелица откармливала на мясо, бережно чесала с них пух и сучи;ла нитки для вязания. Веретено оживало в её шустрых руках: пело и выделывало, как балерина, неожиданные фуэте. Загляденье! Опыт ухода за кроликами у тёти Тани был богатый, она получала от полезных животных большой приплод, была обеспечена и мясом, и пухом. С тех самых пор я принципиально не ем кроличьего мяса!
    …Глядя на нежные пушистые комочки, я захотела сама растить их. Мама вняла моим просьбам, и скоро у нас в углу за печкой появился серенький, смешно дёргающий носиком жилец. Зверёк пугался, когда я гладила его длинные ушки, и убегал в уголок, осторожно подглядывал оттуда. Я часто меняла подстилку, кормила и поила его так, как меня научила тётя Таня. Ласково приговаривая, бережно поглаживала крохотное подрагивающее тельце. Потом, как это часто бывает у детей, забота эта мне вскоре надоела (лучше книжку читать!), и я потеряла к любимчику интерес. Мы отдали пушистика в хорошие руки – кролиководу тёте Тане. Уж она-то лелеяла всех своих питомцев! До поры до времени.
    А у мамы опять нашлась поговорка для меня:
    – Лень села тебе на плечи и ножки свесила!
    Ответить было нечего. Мамина наука жизни складывалась всё из тех же русских пословиц и поговорок. Им нельзя было не доверять: мудрость народная! Они хорошо ложились на ум и цепко – на память. Видимо, я ещё была мала и не готова к серьёзному делу, но урок на будущее поняла: нужно становиться ответственней…
    Квартира Татьяны Васильевны находилась на первом этаже – под нашим с мамой жильём, и в условиях полной слышимости хорошо представлялось, что происходит внизу. Вот она встаёт утром с кровати, включает репродуктор, умывается под звонким рукомойником, завтракает, прибирает комнату, приносит охапку дров, строгает лучинку и растапливает печь. А когда берётся за вязание, наступает тишина, прерываемая негромким голосом диктора в радиоприёмнике. Рабочий день тети Тани начался!
    Всё-таки удивительным человеком она была: жила, как хотела, ни на кого не оглядывалась и ответ ни перед кем не держала. Когда подошёл её юбилей (шестидесяти- или семидесятилетие?), она с помпой отпраздновала его. Три дня и три ночи продолжалось пьяное веселье – как заправская свадьба! Ночью многочисленные гости ненадолго затихали, а отдохнув до утра, возобновляли веселье. Подавала свой голос звонкая гармошка – и женщины выколачивали каблучками традиционную топотуху, будоража тишину дробным стуком обуви. Частушки-говорушки сменяли одна другую, конечно, были и с «картинками». Пела и юбилярша:
          Пьяная я, я ещё напьюся,
          Никого я не боюся и не забоюся!
          На чужого мужика я не навалюся!..
    У нас наверху подпрыгивали в такт ножки стола и стульев, «плясала» посуда в шкафах. Напрасно мы укладывались спать. Пока не умолкала гармонь, покой нам только снился. А «повзрослевшая» Татьяна Васильевна членораздельно – чтоб слышали все! – объявляла:
    – Поживу ещё назло всем врагам! – и заливисто хохотала.
    Не знаю, где у неё там были враги, вроде не наблюдалось. Она оставалась в дружеских отношениях со всеми, кого знала. Её чарам невозможно было противостоять. А поскольку была ещё и великолепной актрисой, то умела искусно выходить из самых щекотливых ситуаций.
    – Повернёт и вывернет, – говорили о находчивой соседке.
    Такой непредсказуемой на проявления чувств была наша тётя Таня, настоящая Щукариха. И жить рядом с нею было нескучно – интересно! Всё благополучно складывалось и у её сына Анатолия: учёба, профессия, удачная женитьба, два наследника – предел мечтаний каждого мужчины. Но ушёл из жизни Анатолий рано. Его судьбу перечеркнула катастрофа. И произошло ли это, пока жива была его мама? Если да, то это точно убило бы и её. Следы Татьяны Васильевны теряются где-то в глубине прошлого века…
                Мамаевы
     В новую светлую квартирку мы с мамой переехали с радостью. Во-первых, она была больше предыдущей, в которой я, по рассказам мамы, появилась в трёхмесячном возрасте; ну и второй этаж – это всё-таки гарантия тепла. Квартира выходила окнами на соседский дом напротив и на улицу Свободы с оживлённым движением. Два стандартных окошка обеспечивали достаточное освещение. В жилище было как бы две комнатки: крошечная кухня-прихожая и зал-спальня. В прихожей стоял шкаф для одежды, в углу оборудован умывальник. Справа входил обеденный столик, чуть подальше от него – белоснежная печка с плитой. Во второй комнате находились две металлические кровати с панцирными сетками и стол, висели книжные полочки на стене, круглое зеркало и черная тарелка-динамик – самое необходимое. Скромные бытовые условия тех времен никого не удивляли, потому что люди жили везде одинаково – просто и бедно. Страна вставала на ноги после разрушительной войны – Второй мировой.
    Уюта придавали дешёвенькие, но со вкусом подобранные обои на стенах, ровно побеленный потолок, крашеный пол, превосходно ухоженная печь, которая была всегда как новенькая, несмотря на то, что на ней постоянно готовили пищу. Мы жили вдвоём, отца у меня не было, и все мужские и женские заботы несла мама на своих плечах, к аккуратности приучала и меня с малых лет. Уходя на работу, она оставляла дом в прибранном виде. Поэтому даже по выходным, когда проводилась уборка, оставалось только помыть полы. Порядок поддерживался во всём: на столе никогда не стояла грязная посуда, кровати аккуратно заправлены, никакой пыли, у топки чисто подметено, рядком выставлена чистая обувь. Мама учила:
    – Каждая вещь должна знать своё место!
    Бельё стирали вручную на ребристой железной доске, используя простое хозяйственное мыло. Качество стирки, конечно, было отличное. Помню, как вместе с мамой ходили полоскать бельё на Братухинский пруд в близлежащей деревне. Там было построено укрытие в виде сараюшки, в котором в большую ванну из выдолбленного дерева поступала чистейшая вода из природного водоёма. Студёная зимой, она «кусала» голые руки, но мама не боялась мороза, лихо справлялась с лопотью (бельём) – выполаскивала одежду обязательно с двух сторон. Став постарше, и я помогала ей. Чистое бельё мы развешивали в своём доме на вышке (помещении под крышей), где оно вымерзало. Когда заносили застывшую одежду домой, с наслаждением вдыхали необыкновенно свежий морозный аромат, досушивали уже в комнате. Бельё гладили чугунным утюгом. Плывёт по лопотине, как по морю кораблик, тяжёлый горячий утюг с искрящимися в утробе угольками, мгновенно разглаживает. Только и успевай направлять его да смотри, чтобы не сжёг белье.
    Пищу, как я уже отмечала, готовили или на печке, которая была в каждой из восьми квартир, или на керогазах, которые стояли на маленьких столиках на общей кухне. За керосином мы с девчонками бегали по выходным дням с бидончиком в ларёк, он находился совсем недалеко от нашего дома – возле железнодорожной линии. По весне нас всегда ждало там приключение: разливалась необъятная глубокая полынья из таявшего снега. Мальчишки натаскивали туда досок, строили плоты. И наиболее смелые, взяв в руки длинные шесты, плавали на них, воображая себя капитанами дальнего плавания. Плавать я тогда ещё не умела, но считала за радость совершить на хлипком сооружении под весенний ветерок «кругосветное путешествие по морям и окиянам». Захватывало дух от восторга! Ветер «дальних странствий» холодил лицо. К счастью, заплывы заканчивались благополучно. Но домой я шагала в сыром пальтишке, которое исчучкала (испачкала). Знала, что мама пожурит:
    – Где это ты барабалась (возилась)? Какая ты заварна;я! (От вятского слова «завариха» – грязнуля).
     Пузатая русская печь только занимала место на общей кухне, ею не пользовались: экономили дрова. Жителей посёлка обеспечивала топливом организация «Райтоп». Однажды, когда я была совсем маленькой, этот груз нам привозил мой отец Александр Иванович Помаскин (рассказывала мама). Он, наверное, впервые увидел меня, а потом пришел с подарком – новеньким трёхколёсным велосипедиком. Что произошло в дальнейшем в их отношениях, эту тайну мне уже не суждено узнать. Да и стоит ли ворошить былое? Во всяком случае, рассчитываться за легкомыслие взрослых пришлось по жизни ребёнку. А мне всегда не хватало отца – я о нём мечтала! И росла с клеймом: безотцовщина. Нелёгкая, скажу вам, доля…
    Дрова для печки сгружали на дворе, и мы с мамой, вооружившись двуручной пилой, самоотверженно двигали ею туда-сюда по бревну, лежащему на самодельных ко;злах. Я уже устала (ребёнок всё-таки!), но мама настаивала на продолжении работы. Скрипели, повизгивая, жадные зубья по древесине, свежие опилки, как искры, летели выше головы, а я всё никак не могла приноровиться, чтоб вести железное полотно в верном направлении, всё кособочила. А потому маме было нелегко тащить пилу вместе с весом моей непослушной руки. Когда я просила её об отдыхе, она неизменно отвечала опять же в духе устного народного творчества:
    – Ой, мухино сало (неженка)! Сдохнем, тогда отдохнем! – и смеялась, употребив любимую вятскую поговорку. – Не-ет, Валя, надо закончить работу. Ты думаешь, я не устаю? Устаю. Ещё как! Но – надо!
    И, поплевав на ладошки и порастирав их, словно получив от этого действа новые силы, она решительно бралась за ручку пилы; и мы продолжали ширкать (пилить) дрова –  делать эту мужскую работу,  такую нужную для нашей женской семейки: готовили тепло на зиму! После того как дрова распилены, я убегала домой отдыхать, книжки читать, дурака валять (раз я Валя!). А моя неугомонная мама бралась за топор и умело – без лишней щепочки! – колола чурки на ровные гладкие поленья. Потом мы опять вместе переносили их в сарай и складывали в аккуратные, по струнке, поленницы. Дрова заготовляли заблаговременно, чтобы они успевали высохнуть и зимой отдали больше тепла всепожирающей печке.   
     Что такое был наш дровяник – это надо описать подробно. Там царила… необычайная чистота! Не поверите. Бывают стены крупнощелевые, что не относилось к этому строению. Здесь все досочки были подогнаны одна к другой, без просветов (умели раньше строить!). Мама периодически очищала их метлой от пыли и загрязнений. У задней стенки высились до самой крыши несколько ровных рядов поленьев. Остальное пространство сарая было пустым, ничем не загромождённым. Каждое лето мама начисто вымывала там пол, застилала его домоткаными половичками. И это была наша летняя дача! Ставили там кровать для ночёвки на свежем воздухе, столик. Пока позволяла погода, мы «гостили» в сараюшке, повышали иммунитет. Во время посадочных работ там у нас была и штаб-квартира для отдыха. И это было просто здорово! Чем не курорт?
     Огороды начинались прямо за сараями, выстроившимися возле дома в ровную линию. Каждая семья возделывала свой участок, всё росло как на дрожжах: климат благоволил этому, почва чернозёмная, плодородная, сдобренная навозом, плюс хороший уход. Я не помню, чтоб у кого-то из хозяюшек был неважный урожай. По осени на своих же грядках выкапывали яму (бурт), туда ссыпали морковь и свёклу и закрывали их брезентом, поверх заваливали землёй. Овощи долгое время хорошо хранились в почве, средь зимы при необходимости корнеплоды доставали, они выглядели свежими и сочными – как только что с грядки.
     С огурцами же поступали следующим образом. Солили их в деревянных кадушках со всеми ароматными приправами. Герметично закрытые бочонки спускали в колодец, вырытый между двумя домами – нашим и соседским. Колодезную воду из него тогда уже не брали, и этот источник служил естественным холодильником. За водой ходили с вёдрами к колонке, расположенной рядом. В любое время года она была действующей, и перебоев с водой даже в те далёкие годы не наблюдалось.
    Капусту квасили тоже в кадках, с морковью. Лук и чеснок подвешивали на стены длинными связками. Когда глубокой осенью на столе появлялись ещё и крепенькие пупырчатые, звонко хрустящие огурцы из колодца, со вкусом и хрена, и укропа, и чеснока, когда мелкие льдинки насыщенного пряного рассола таяли во рту – тут уж Сам Бог велел побаловаться ещё и рассыпчатой отварной картошечкой.
    Основной овощ – картошку – мы выращивали на выделенном участке, находящемся сразу за чертой посёлка.  Вскапывали его вручную. Сначала мама одна делала это, я подросла и стала помощницей. Мама учила, чтоб я брала лопатой тонкие срезы земли, выбирала корни сорняков и разбивала все комочки. На маленькой, едва живой двухколёсной тележке мы доставляли навоз, раскладывали его по участку. Потом мама копала ямки, и я бросала туда клубни. Посадки вовремя пропалывали, окучивали, в работе я никогда не могла угнаться за мамой. Руки уставали, покрывались трудовыми мозолями. Урожай «второго хлеба» радовал. Мешки с выкопанной картошкой на той же немудрёной таратайке мы увозили домой за несколько рейсов. С непривычки я очень уставала, хотела отдохнуть, но мама строго говорила:
    – Вот сейчас всё перевезём, тогда и газетки почитаем.
    …Мама, мама, какие только работы не переделали твои руки!
    На одной из фотографий я вижу её, утомившуюся, худую, загорелую и босоногую. И говорю сквозь слёзы её фотографии:
    – Милая моя труженица, бедная моя крестьянка! Часто устававшая, недоедавшая, недосыпавшая…
    И чем старше становлюсь, тем лучше понимаю, как нелегко ей было в одиночку поднимать меня. Вырастила, выкормила, воспитала. Не бросила, не сдала в детдом, не отказалась от сложной своей участи. Как бы там ни было, всё преодолела.
   Спасибо, мама…
    Так, в делах насущных, и протекала жизнь каждой семьи: работа, учёба, рядовые хозяйственные хлопоты.
    …Придя домой после школьных занятий, я обедала и звонила маме по телефону на работу. У нас на общей кухне стоял чёрный телефонный аппарат, по которому очень удобно было держать связь с родителями. Докладывала об отметках, спрашивала, что нужно сделать дома. А потом садилась учить уроки. Работа у мамы на телефонной станции посменная, и нередко она полсуток не бывала дома, поэтому я была достаточно самостоятельна, никто надо мной никогда не стоял. Даже в первом классе, когда я ставила кляксы в тетрадях по чистописанию, плакала и училась красиво писать. И научилась. В старших классах мои тетради были показательными, их вывешивали на стенах школы: учитесь писать! Помню, как однажды много раз переписывала предложение: «Нина читала книгу». Слово «книга» писала в пяти интерпретациях: книг, кигу, кнгу, нигу и, наконец, книгу! Мама тогда познакомила меня с очередной пословицей:
    – Гляжу в книгу, а вижу фигу!
    Приготовив задания на завтрашний день, я снова брала телефонную трубку и отпрашивалась в кино. Строгая родительница справлялась у меня:
    – Чё-то ты быстро уроки сделала. Дольше сорока на коле сидит. Как ты выучила – хорошо? Написала красиво? Задачки решила верно? Сверилась с ответами?
    Я отвечала, что я всё сделала правильно, я всё верно решила, я написала красиво, я…
    – Запомни: «я» – последняя буква в алфавите! Не хвали себя сама, пока люди не похвалят! – резонно замечала мама, продолжая воспитание уже по телефону. – А если ты чё-то не повторила – я проверю. Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня!
    Конечно, я старалась! За хорошие оценки мне разрешалось сходить в кино. На дневной сеанс в Доме культуры ребятишек набивалось до отказа. В зале всё двигалось, говорило, хохотало – маленький народец, с кулёчками конфет и пряников в руках, радовался в предвкушении интересного фильма. Но только угасал свет – и воцарялась тишина, слышно было лишь героев экрана, магия кино захватывала. Окрылённая, после сеанса мчалась я домой, где ждала такая привычная родная обстановка. Дома бастёхонько (очень хорошо)!
    Если мама ещё не пришла с работы, я сначала совершала обход по соседским квартирам. Долго не видеться с подружками я не могла. Жили рядом, крепко дружили, были лучше родных – как сёстры. У нас общие интересы, все школьницы, читали одни и те же книжки, вместе играли, придумывали развлечения сами же, смотрели диафильмы и устраивали театр теней. И поговорить нам было о чём. И сейчас, уже давно став взрослыми людьми, с удовольствием вспоминаем, какие мы устраивали праздники.
     Объявляли о концерте только после долгих тайных репетиций, когда были полностью уверены, что все номера готовы. Как и положено, сначала выступал наш малочисленный хор из четырёх человек (Таня, Лида, Таня, Валя). Звучали любимые песни наших мам: «Уральская рябинушка», «На побывку едет молодой моряк», «Тонкая рябина». Я вставала перед хором как дирижёр и помогала, как мне казалось, правильному извлечению звуков. Да девчонки мои и сами молодцы: так усердно пели, выразительно читали стихи, красиво танцевали. Перед физкультурным номером переодевались в широкие спортивные шаровары и под счёт показывали разные пирамиды, уж насколько хватало умения.
    На общей кухне, где проводился концерт, было тесно. Разрумянившиеся родительницы наши сидели на табуреточках и смотрели с любовью на своих дочек. Концерт им нравился, они улыбались. А юные артистки довольны были ещё одним добрым делом. Порадоваться за детей, побыть вместе – ещё одна отдушина для мам, отдых после дневных забот. Мамы в трудах растили нас – а мы старались радовать их.
    И всё-таки самым любимым занятием было чтение книг. Детская библиотека располагалась в нескольких минутах ходьбы. Туда вела излюбленная дорожка по тротуару. Книг с подругами мы перечитали массу, подсказывали друг дружке, что взять в следующий раз. Мама даже пыталась ограничить меня в чтении, чтобы сохранить моё зрение. Но бесполезно: я уже не мыслила жизни без книги. Мама покупала красивые, хорошо оформленные книжки про животных, а в библиотеку, бывало, я бегала не по одному разу в день.
    Став постарше, я увлеклась спортом, записалась в детско-юношескую спортивную школу (ДЮСШ). По два с половиной часа, три раза в неделю занимались мы с одноклассницами спортивной гимнастикой. Сколько же износили тогда трико и чешек! Некоторые девочки были по-настоящему спортивными, быстрыми, ловкими, хорошо справлялись с заданиями тренера на бревне, брусьях, коне, с гимнастическими упражнениями. Второй юношеский разряд по спортивной гимнастике мы все получили. И меня не надо убеждать в положительном воздействии спорта – сама уверилась в том, что он помогает, воспитывает твёрдый характер, дисциплинирует, развивает чувство ответственности, укрепляет дух и тело. Делает человека красивым!
    Возле родного дома проходило самое весёлое время! Соседские ребятишки были гостями нашего двора, устраивали разные игры. Зимой это были прогулки на лыжах, поход на каток, а летом развлечений ещё больше. Накупавшись в Братухинском пруду, возвращались домой и загорали на крыше двухэтажного дома. Высоченная лестница вела под самое небо, по ней взбирались на головокружительную высоту, там и загорали. Однажды я листала учебники – готовилась к экзаменам под жарким солнцем, полагая, что поближе к светилу цвет загара будет необыкновенным. Пылающую спину освежал лёгкий ветерок, загара я не наблюдала, но почему-то захотела с небес спуститься на землю. И правильно сделала: перегрелась на солнце. Потом вместо книги держала в руках чашку с простоквашей и смазывала вздувшуюся кожу. Больше о высоте я не мечтала. Одного раза хватило. Мама тогда расстроилась из-за моего здоровья:
    – Ну чё, радёхочка? Не веньгай. Дотункалась (додумалась) на крышу лезть. А если бы скатилась?  Голова не варит, ли чё ли?   
     Но самым главным праздником являлись так называемые профсоюзные ёлки. К Новому году мамы шили своим чадам нарядные костюмы и приводили их в контору районного узла связи. Там посреди самого просторного помещения – операционного отдела – стояла колючая лесная красавица и искрилась огоньками. После поздравлений, праздничного хоровода и чтения стихов Дед Мороз и Снегурочка раздавали богатые по тем временам подарки. Большой пакет лакомств получал каждый ребёнок, после чего детвора дружно и радостно разбегалась по уголкам и закуткам, даже под конторскими столами сидели сластёны, чтобы им никто не мешал.
   Наступало время для родителей. Звенела русская гармошка, звучали песни, частушки, начинался неистовый пляс! Нарядные ребятишки, шурша обёртками от конфет, спокойно поедали сладкие подарки. Праздник продолжался, пока взрослые лихо отплясывали.
   …Вот так и жили, не тужили дружные семьи из «почтовского» дома на улице Свободы, 37, на железнодорожной станции Оричи Кировской области. И на работу, и на учёбу, и на праздник – всегда вместе! Разные судьбы, объединённые в одну крепкую семью общностью интересов. Но настало время, когда родной дом посмотрел на мир пустыми глазницами окон. Его старожилы ушли в иное измерение, а их потомки разлетелись по просторам нашей страны, завели свои семьи и обжились на новом месте. Дом обветшал, осиротел. Последними из него выезжали Надежда Николаевна Втюрина и Анна Ефремовна Ковязина. Жилище определили под снос, и скоро на его месте выросло новое современное здание.
     Это было наше место под солнцем. Изумрудная трава у родного дома ещё долго будет сниться. И придут к нам – только в снах! – его жильцы: наши старые добрые родители, для которых мы навсегда остались детьми…
   Промелькнёт в окне сухощавое лицо Надежды Николаевны Втюриной с таинственной улыбкой, провожающей своих дочурок в школу благословляющим взглядом.
    Покажется рядом её муж-фронтовик Николай Михайлович, осунувшийся от хвори («Что за погода сегодня?»), ждущий, как облегчения, весны, тепла и солнышка на небосводе.
    В соседней квартире за стеклом почудится растерянный лик пышнотелой бабушки Русских, которая не знает, чем занять себя, и потому мается от безделья.
    И привидится тут же дочь её – Елизавета Николаевна, с нежным выражением лица, с радостным восприятием такой простой и сложной человеческой жизни.
     Выглянет на улицу чудесница Анна Ефремовна Ковязина, заветная мечта которой – быть женой и матерью – не сбылась. Может, в другой жизни она счастлива?
     А ясноокая Татьяна Васильевна Буркова, звеня спицами, кивнёт головой, сидя у окна, приглашая в гости: побахорить (поговорить), обсудить новости, на картишках погадать.
     Обязательно предстанет взору стройная фигурка – молодая моя мама Антонина Андреевна Мамаева, с пышной шапкой чудесных волнистых волос, золотящихся на солнце. Моя мама, учившая меня уму-разуму, оставшаяся равнодушной к своей собственной судьбе.
     На прощание помашу мудрой бабушке Юферевой.
     …Дом-фантом очень стар. Он устал вершить людские судьбы…