Кровь

В монастырской столовой было многолюдно.
После службы все проголодались, и вечность на какое-то время совершенно естественно уступила место обеду.
Так здесь бывает.
Ты только что думал о Боге, о времени, о жизни, а через несколько минут уже сидишь над тарелкой супа и думаешь,
куда положили хлеб.
Наверное, так и должно быть.
Я обедала, когда в трапезную вошли несколько молодых ребят в военной форме.
Один был на костылях.
Я невольно посмотрела на него и тут же отвела глаза.
Не люблю рассматривать чужую боль.
Они взяли еду.
Сели за стол.
О чём-то заговорили.
Обыкновенные молодые ребята.
Живые.
И почему-то именно это слово осталось во мне.
Живые.
Совсем недавно я смотрела на мальчика, который улыбался в храме.
Потом — на монахов, идущих вместе к трапезной.
Думала о семье.
О времени.
О Косте.
А теперь передо мной сидели молодые мужчины в военной форме.
Один — на костылях.
И время опять сделало что-то своё.
Есть время сеять.
Есть время собирать.
Есть время петь.
И бывает время, когда земля напитывается человеческой кровью.
В 1914 году такое время пришло и к Косте.
Началась война.
Первая мировая — назовём её потом мы.
Для людей, которые проснулись в то утро, она ещё не была ни Первой, ни мировой.
Она просто началась.
И очень скоро стала частью жизни миллионов людей.
Киево-Печерская лавра тоже не осталась за её пределами.
Война вообще плохо понимает границы.
Ей всё равно, где заканчивается город и начинаются монастырские стены.
Она приходит письмами.
Именами погибших.
Ранеными.
Пустыми местами за столом.
Лазаретами.
Костя ушёл санитаром.
Я опять вспомнила эту короткую строчку в его биографии и теперь уже не смогла пройти мимо.
Санитар.
До войны он стоял на клиросе.
Пел.
А теперь перед ним был человек, из которого уходила жизнь.
Наверное, здесь лучше остановиться.
Достаточно представить работу санитаров той войны.
Раненого нужно было найти.
Добраться до него.
Поднять.
Перевязать.
Вынести.
Дотащить туда, где ему смогут помочь.
Иногда успеешь.
Иногда — нет.
У войны вообще очень короткое расстояние между этими двумя словами.
Жив.
Умер.
У солдата было оружие.
Он мог защищаться.
У санитара были руки.
Руки, которыми нужно было остановить кровь.
Молитва, которой можно удержать жизнь.
Сила духа, чтобы поднять чужое тело.
Нести.
Помогать.
И снова возвращаться туда, откуда остальные старались выбраться.
Мне почему-то вспомнился преподобный Сергий Радонежский.
Когда-то он благословил двух иноков своей обители идти вместе с войском князя Дмитрия.
Прошли века.
Менялось оружие.
Менялись армии.
Менялись названия войн.
Но монастырские стены так и не научились делать человека невидимым для человеческой беды.
Когда началась Первая мировая, Киево-Печерская лавра отдала помещения для раненых.
Послушники уходили на войну. Некоторые — санитарами.
Не воевать.
Помогать тем, кто уже оказался внутри войны.
Среди них был Костя.
Это не красивую историю.
В крови вообще мало красивого.
Она одинаковая у верующего и неверующего.
У доброго и злого.
У русского и немца.
У того, кто утром молился, и у того, кто давно перестал это делать.
Когда человек истекает кровью, многие наши различия вдруг становятся удивительно маленькими.
Остаётся человек.
И другой человек рядом.
Косте было около тридцати.
Совсем недавно его жизнь измерялась богослужениями.
Теперь она могла измеряться расстоянием до раненого.
Успеть.
Донести.
Передать врачам.
Вернуться.
И снова.
Что происходило в его душе среди всего этого?
Не знаю.
Санитар.
Он прошёл через это время.
Я посмотрела на молодого человека с костылями.
Он ел вместе со всеми.
Рядом что-то рассказывал его товарищ.
Кажется, они даже засмеялись.
И мне вдруг стало очень легко от их смеха.
Значит, сейчас — время обедать.
Время разговаривать.
Время смеяться.
Время жить.
А кровь...
Кровь не сольешь.
Наверное, земля помнит  её.
В наших жилах она продолжает течь вопреки всему.
Всё не напрасно.
Кровь всё помнит.
Как монастырские камни помнят шаги.
Мы просто не слышим.
И хорошо.
Не всё, что помнит время, человеку нужно слышать.
Кровные узы сами знают.