С видом из окна...

                "ирония"

— Милая, я купил тебе апартаменты в Лаврушинском. Теперь ты будешь намного ближе к искусству. Мы наконец-то переедем с этого шумного проспекта, где гул машин не даёт наслаждаться любовью с тобой. Не понимаю, как мы вообще помещались в этой ненавистной «трёшке».

Он произнёс это буднично, словно речь шла о паре новых туфель. Но в голосе всё равно проскользнула та самая мальчишеская гордость, которую она так любила. Он стоял посреди комнаты в расстёгнутой рубашке. Глаза светились радостью и неподдельным желанием сделать жене что-нибудь приятное. Складывалось ощущение, что он только что ворвался с улицы. В руках он крутил брелок от машины, не зная, куда девать эту внезапную неловкость от своего щедрого жеста.

— Спасибо, дорогой! Наконец я дождалась!

Она бросилась к нему. Обвила руками шею. Крепко прижалась, опасаясь, что это окажется сном. И он сейчас же пройдёт, как только она отпустит своего благодетеля...

— Но каким образом это будет происходить? Ну, в смысле… как мы будем там жить? Это же центр, там всё по-другому…

Он рассмеялся. Обнял её в ответ. На секунду приподнял над полом, а потом поставил обратно, будто проверяя, реальна ли она...

— Да всё очень просто! Окна спальни выходят прямёхонько на Третьяковку. А нашу кровать поставим у окна, и, когда мы с тобой будем придаваться любовным утехам… ну, как тебе это особенно нравится… из окна откроется прекрасная панорама на Третьяковскую галерею. Ты сможешь постоянно её рассматривать! Вот и получается — два в одном: будешь совмещать приятное с культурным. И мне уже никто не скажет, что моя жена необразованная: Саврасова от Левитана отличить не может.

Она на секунду замерла, а потом расхохоталась — громко, искренне, до слёз.

— Вау!.. Полный ауф!.. Погнали! Я вся дрожу от нетерпения приобщиться к высокому искусству!..

Но за этим смехом, за этой нарочитой легкомысленностью, пряталось что-то ещё. Она ведь знала, что Третьяковка для него — не просто фон. Отец когда-то водил его туда, приобщая отрока к искусству. Эти походы были не столь частыми, но самыми дорогими воспоминаниями детства. Запах старого дерева в залах, приглушённые голоса экскурсоводов, картины, которые жили своей собственной, молчаливой жизнью. Он никогда не говорил об этом прямо, но она замечала, как он замирает перед пейзажами. В его глазах появлялось что-то такое, чего не увидишь в будничных разговорах.

И теперь он хотел поделиться этим с ней — пусть даже в такой нелепой, нарочито шутливой форме.

— Ты серьёзно?   

Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза. Посмотрела без смеха, но с той самой теплотой, от которой у него становилось легче на душе.

— Ты правда хочешь, чтобы я смотрела на Третьяковку?

— Правда, — кивнул он, вдруг став серьёзным. — Хочу, чтобы ты чувствовала, что это не просто здание. Что там внутри — целый мир. И пусть ты не будешь знать всех дат и фамилий, не сможешь отличить одного мастера от другого… Но главное — ты будешь знать, что это важно. Для меня важно...

Она снова прижалась к нему, уткнулась носом в плечо.

— Тогда я буду смотреть. Каждый раз, когда мы будем любить друг друга... И даже если я всё перепутаю. И скажу, что Шишкин — это Айвазовский, ты всё равно будешь меня любить?

— Буду, — тихо ответил он, целуя её в макушку. — Потому что ты уже знаешь самое главное: ты умеешь любить и видеть красоту. А остальное приложится.

Они ещё долго стояли так, обнявшись, пока город за окном медленно погружался в сумерки. Огни зажигались один за другим, обещая, что впереди их ждёт что-то по-настоящему особенное. И где-то там, за этими огнями, ждала их новая жизнь. Жизнь — с видом на Третьяковку, с любовью и шутками про искусство. С тихим, но таким важным желанием делиться друг с другом всем, что дорого сердцу...

— Наконец-то она приобщится к прекрасному, — наивно мечтал он.

Сейчас молодых супругов тоже ждала спальня. Тем более с большой круглой кроватью. Но вот незадача: их окно смотрело не на «храм искусства», а в окна соседнего дома. А там шторы были всегда занавешены...

                сентябрь 26г)"