Инок

В гостинице я встретила старую знакомую.
Когда-то мы довольно часто пересекались в монастыре, потом жизнь развела нас в разные стороны,
и вот теперь она снова стояла передо мной — всё такая же лёгкая, быстрая, разговорчивая.
Щебетуха.
Она всегда умела за несколько минут рассказать столько, сколько другому человеку не рассказать и за вечер.
— Я на постриг приехала! — сообщила она почти сразу.
Постриг принимал её знакомый семинарист.
Она рассказывала о нём увлечённо, тепло, немного сбивчиво.
О том, как он учился, как пришёл к этому решению, как долго ждал.
— Сегодня он станет иноком.
Она произнесла это с такой радостью, будто речь шла о ком-то очень близком.
— А имя?
— Имя?.. — она на мгновение задумалась. — Имя знает только Бог. Ну и тот, кто будет постригать.
Я улыбнулась.
Только Бог.
Мне всегда казалось, что слово «инок» мы произносим слишком легко.
Инок.
Иной.
Не лучше.
Не выше.
Просто иной.
Я с благоговением отношусь к монашескому пути.
Наверное, потому, что никогда не считала его красивой формой ухода от мира.
На этот путь ещё нужно встать.
Не просто захотеть.
Пройти послушание.
Дождаться.
Доказать прежде всего самому себе, что желание не исчезнет завтра утром.
Некоторые люди всю жизнь остаются послушниками.
И в этом тоже есть свой путь.
А кто-то однажды становится иноком.
Да, именно становится.
Мне даже хочется сказать — получает это звание.
Заслуженное годами послушания, терпения и внутреннего выбора.
— Вы были в пещерках? — вдруг спросила Щебетуха, оборвав мои мысли.
— Конечно.
— Поздоровались?
— Поздоровалась.
Мы обе поняли, о чём речь.
Уточнять, с кем и когда, не стали.
Лишнее.
Договорились встретиться вечером и вместе пойти на службу и постриг.
Потом разошлись по своим комнатам.
Мне нужна была тишина.
Только я.
Молитва.
И кровь, почему-то стучавшая в висках от странного волнения перед чужим постригом.
Чужим ли?
Я легла, закрыла глаза.
Кровь всё ещё стучала в висках, в такт четкам.
1920.
Я остановила молитву.
1920 год.
После пяти лет войны Костя вернулся в Киево-Печерскую лавру.
Вернулся к монастырской жизни.
К послушанию.
Наверное, слово «вернулся» иногда говорит больше, чем длинный рассказ.
Он вернулся.
Прошёл год.
1921-й.
Костя принимает монашеский постриг.
И получает имя.
 Инок Владимир.
Вот так просто на бумаге.
Константин Кобец.
Монах Владимир.
Между этими двумя именами — жизнь  человека.
Костя остался там.
В детстве.
В церковном училище.
В молодости.
В послушании.
Войне.
Среди раненых, которых нужно было поднять, перевязать, вынести.
Он дошёл до этой двери со своим именем.
А переступил её  иноком Владимиром.
Мне не хотелось думать дальше.
До вечерней службы оставалось время.
Я молилась.
Потом просто сидела у окна.
В монастырской гостинице особая атмосфера.
Вечером мы встретились со Щебетухой.
Она волновалась .
Мы пошли на службу.
Потом начался постриг.
Я смотрела и почему-то почти не замечала людей вокруг.
Человек стоял перед Богом.
Совсем рядом.
Ещё со своим именем.
Последние минуты.
Мне опять вспомнился Костя.
1921 год.
Киево-Печерская лавра.
Иногда сто лет — совсем небольшое расстояние.
Прозвучали молитвы.
Совершилось то, ради чего моя знакомая приехала в Печоры.
У её знакомого теперь было другое имя.
Она посмотрела на меня.
Я — на неё.
Инок Владимир.
На несколько мгновений всё вокруг словно остановилось.
Я ничего не сказала.
Да и что здесь скажешь?
 Инок Владимир.
Я повторила имя про себя.
И вдруг подумала:
Смерть, где твоё жало?