Поющие моторы

Тихо, наверное, в начале двадцатого века было в деревне моего детства Базарихе. В старинной этой притрактовой деревушке. Потому что техника до нашей глубинки в те времена ещё не дошла. Бегали тогда мои прапрадеды ребятишками: полуголодными, в прохудившихся лаптишках, по её тропинкам и полянкам: Герасим, Андрей, Кирилл… А со всех сторон раздавалось только: «цок-цок» - мерное цоканье лошадиных копыт да скрипучие звуки тележных колёс.
   В середину советской эпохи, на которую пришёлся расцвет Базарихинского колхоза, рассеялась вековая тишина. Зашумели-загудели колхозные трактора. Перестал человек делать всю работу вручную. На подмогу ему пришли спецмашины, в поля вместо жниц отправились трудиться комбайны. Не нужно было больше колоски руками собирать и сорняки этими же руками выкорчёвывать. Облегчился труд русского крестьянина в десятки раз. И немножко разболтало это население. Выросли новые поколения на смену тем крепким, хозяйственным мужичкам, что не давали себе расслабляться: знали, не заготовишь дров – замёрзнешь в зиму, не накосишь корове сена – без молока останешься. А теперь всё и всегда в магазине есть. Оттого и мы, потомки традиционных сибирских землепашцев, не такие работящие и беспокойные.
    В мою бытность в деревне трактора поумолкли. Вот и кончилось «лето» колхозное, настала его «осень» - время упадка и запустения. С развалом животноводческого комплекса в девяностых годах, после моего рождения, разобрали предприимчивые земляки мощную технику и другие агрегаты по своим дворам, разделили некогда общее имущество. И всё. Остались от фермы только стены да потолки. Отгудели сеялки-веялки, «Кировцы» с огромными колесищами, которыми управляли сельские работяги. Стала техника помогать в хозяйствах тем, кто её присвоил.
   Дед и бабушка мои всю молодость трудились на этой ферме. А в зрелые годы - на птицефабрике села Осокино Омской области. Но под старость лет, в начале восьмидесятых вернулись на свою малую родину – Тюменский край, и дед вновь устроился на Базарихинскую ферму. Только это уже был не колхоз «Путь Ленина», а отделение совхоза «Коточиговский». Работал он там до выхода на пенсию.
   Когда прошёл развал Советского Союза, разразилась нехилая делёжка колхозного добра между односельчанами. Но мои честные до мозга костей старики не взяли себе оттуда ни единого гвоздя. А уж о чём-то посерьёзнее и говорить нечего. Хотя у каждой семьи, что позажиточнее жила и образ жизни вела потрезвее, после того дележа оказалась в хозяйстве кое-какая техника: кому «Белорус» достался, кому пресс, кому грабли или гусеничный трактор. А кто-то работал и сам всё нажил – и такие тоже люди не перевелись.
   У бабушкиных соседей - старушки Альбины Агрономши - было десять детей: пять парней и пять девок. И многие, став взрослыми, по примеру матери трудились в сфере сельского хозяйства, превратив спустя десятилетия территорию родительского дома в своего рода станцию технического обслуживания. Так было удобно: часть засеваемых полей находилась именно вблизи Базарихи. Техники этой у них не счесть было, «всех мастей из разных волостей». Около дома толпились машины, мотоциклы, тракторы и комбайны. Даже часть прилегающего к их дому леса была этой техникой заставлена. В лесу промеж кудрявых берёз стояли снятые огромные жёлтые и синие тракторные кабины, а сквозь них за давностью лет выглядывала сочная лесная трава да по июню белел борщевик.
   Вот и у деда моего Анатолия тоже имелся на ту пору трактор. Отдал красный «Владимирец» свёкру своему старший зять Александр, а себе оставил синенький «Белорус». Но эта техника досталась им не от колхоза, а была куплена на собственные деньги. Трактора в хозяйстве после перестройки были незаменимыми помощниками. На них заготавливали сено, пахали картофельные огороды, возили дрова из деляны.
   Дед ездил на своей «Пуколке» часто. Он любил рыбачить на Барсуке. Вставал рано, заводил железного друга и выдвигался к берегам с удочкой и бидончиком за чебаками. А иногда рыбачил на сети и ловил покрупнее рыбу. Часто бывало так: придёшь к бабуле, а у них на столе тарелка с жареной рыбкой стоит, и полотенчиком кухонным прикрыта. Приоткрою я по-тихой полотенчико, отщипну кусок шкурки рыбной и вновь прикрою – чтобы никто не видел. А то бы заставили всю ущипнутую рыбу есть. Долго я не умела с речной рыбой управляться, костями давилась, потому и ела её редко. В основном хлебом сметану замакивала, когда карасей запекали в большом противне в духовке.
   Однажды в мае, когда я ещё в начальной школе училась, пришла вот также к бабушке, а у них чебаки жареные на столе. Бабушка меня к столу пригласила. «Люблю чебаков глодать», - приговаривала она, умеючи вынимая из рыбы все мелкие косточки. С голоду «напала» я на чебаков. Они вкусно пахли, а шкурка у них была румяная, зажаристая. Но недолго я наслаждалась речным угощением. Застряла мелкая кость в горле. Испугалась, заревела. Пришла тётя Маша, заставила меня открыть рот:
   - Дай-ка я посмотрю, что там у тебя.
   Я долго не хотела показывать, но кость мешала и глотать было больно. Пришлось послушаться.
   - Ууу, - толково протянула тётя Маша. – Вот у Людки также застревала, когда она маленькой была. Она спокойная была. Так ей отец ножницами вытаскивал. Ты сиди тихонечко. Щас я ножницы принесу…
   Услышав, что мне полезут в рот острыми ножницами, я ещё сильнее заревела и наотрез отказалась от такой процедуры. Уж лучше с костью ходить, чем с проткнутым по неосторожности горлом. Тогда тётя сказала, что попробует вытащить руками. Приноровившись, с горем пополам вытащила-таки у меня из горла постылую эту кость. Долго с тех пор не манило меня есть костлявую чебаковую братию.
   А дед по лету рыбачил день да через день, если не каждое утро. Услышу среди бела-дня знакомое, нарастающее звонкое «Тр-тр-тр-тр» где-то из полей: значит, дед мой с рыбалки возвращается на своём тракторе. Выбегу в из дома в ограду его смотреть. Привалюсь на дощатый заборчик, согретый солнышком, и гляжу, как он, насупившийся и серьёзный, в сшитой вручную фуражке, деловито выруливает с бугорка, как аккуратно «паркуется» возле своего дома, как бодро спрыгивает со ступеньки трактора, держась за поручни, как выгружает свой улов: когда богатый, а когда малюсенький - кошкам на обед. Коты у деда всегда были упитанные, выращенные на чебаках и карасях. Иногда и моим котам он выделял рыбицы – дозированно, или перепадали им выпотрошенные рыбьи кишочки. Съедали эти лакомства наши гладкошёрстные с великим удовольствием.
   И вот, звук того дедушкиного красного трактора до сих пор у меня где-то в сердце живёт, хотя не слышу я его уже много-много лет. Когда-то я могла отличить его от любой другой тракторной мелодии. Поспорить могла, что узнаю именно его в многоголосье остальных, и уж точно бы не проиграла. Только спорить было не с кем. Каждый деревенский ребёнок считал своим долгом знать рёв мотора трактора своего какого-нибудь родича. Этим «искусствам» никто не удивлялся.
   Иногда теперь, окидывая взглядом полупустую деревеньку, задаюсь вопросом: «Где же сейчас все те деревенские трактора, голоса которых некогда звучали на всю округу?». Но ответа нет. Поумирали их владельцы, и технику, на которой они разъезжали, что называется, теперь «ищи-свищи». Распродали, разделили её как наследство или же на запчасти разобрали – у кого как. Трактор дедушки Анатолия тоже уже не на ходу. Конечно, если заменить кое-какие запчасти, он заведётся. Советская техника была на совесть сделана, и потому «Пуколка» при грамотном ремонте прослужит ещё не одному хозяину. Но это ведь дедов агрегат, и зятя его. А они уже оба старенькие. Не ездят на своей технике, но дорога она им. Вот и не продают. И не верится, что когда-то эти трактора снова загудят и оживят протяжными своими звуками окрестности.
   Но хоть и молчит дедушкин трактор, а в памяти моей души нежной трелью рассыпается его однообразный гул. Звучит, как позывной: «Тр-тр-тр-тр» - также, как тогда, по нарастающей. Как вспомню его, сразу память рисует родную картинку: зелёные-зелёные берёзовые лесочки, крутые просёлочные дорожки теряются за сетью жердей и где-то там, вдали, красной точкой маячит дедушкин «Владимирец». Этакий огромный аленький цветочек мерцает среди разнотравья, и всё растёт, растёт по мере приближения. Наш красный мак. Только маки  в бабушкином палисаднике отцветали быстро и радовали всего лишь пару-тройку дней. А этот красный мак цвёл на лесных лужайках с весны до поздней осени, ещё и мелодии издавал.
   Был когда-то мой дедушка простой бравый деревенский рубаха-парень, выросший на воле, без отцовского контроля. Отец его Константин Герасимович был фронтовиком. Вернувшись с Великой Отечественной, ушёл от семьи к другой женщине, уехал жить в другую деревню. Старший сын Толя во всех делах был главным материным помощником. Никакой крестьянской работы не боялся: и свиней нанимался колоть, и берёзы сначала топором, затем бензопилой «Дружбой» пилил на дрова, и в лодке по водным артериям плавал, умело рассекая гладь вёслами, добывая для матери и сестры щук. Не родил себе сыновей, только пять дочек, и оттого никому свои умения не передал, такие важные для деревенской жизни. Разве что дочерей, оставшихся на житьё в деревне, кое-чему обучил, например, мою маму погреб протапливать в августе перед засыпкой в него картошки на хранение. Зятьёв свои отцы уже всему научили, они в нашу семью «выученными» попали.
   Но я-то помню дедушку не молодым, а уже в годах, при этом энергичного и бодрого. Вспоминаю его такого вот крепкого, пожилого мужчину, всегда с угрюмым выражением лица и густыми седыми бровями. И в основном эти образы вяжутся именно с трактором. Помню даже аромат его топлива, который разносился по округе по мере глушения мотора. Каждый день красный помощник был на ходу и дед «раздавал» ему разные поручения. Вот ведь, не смотря на цифры в паспорте, как же молод был тогда ещё дедушка!
   Другие же деревенские трактора и «разговаривали» по-другому. Сейчас я уже не помню их тональность и передать не смогу. Но тогда по характерным звукам, даже не выглядывая из-за ворот, я знала, кто из местных старичков или мужичков по улочке моей проезжает.
   Похож по звучанию на дедушкин был трактор пожилого дядьки Володи. Его дом был самым первым на нашей улице Советской со стороны большака. А железный «конь» - тоже алого цвета, но не такого насыщенного, как дедушкин, а будто вышарканный, выцветший на солнце. И звуки издавал более приглушённые.
   На особый манер пыхтел синий трактор Царя. Вы только не подумайте, что жил в нашей затерянной деревушке какой-то правитель или его потомки. Просто такое прозвище «выписали» другому старичку - Петру, жившему тоже на Советской, около Володи. Он жил с женой в голубом пятистеннике с зелёными ставенками. Зимой они имели моду при включенном свете подолгу не задёргивать занавески, и я с любопытством, проходя мимо, заглядывала к этим старикам в окна. В кухне у окна стоял стол с самоваром, а у двери – старые сундуки с вещами, над ними висели засаленные фуфайки, в которых они ходили в сарай управляться по хозяйству. Прямо перед их домом за забором росло раскидистое дерево – яблонька сорта «Ранетка». Её плоды были в разы крупнее обычных ранеток. Маняще поглядывало дерево по сентябрю на прохожих и сияло красными яблочными боками. Иногда, проходя по осени мимо этого дерева в школу, мне так хотелось попробовать маленькие яблочки, но из соображений «Это ведь не моё, а что не моё, то брать нельзя», я не смела рвать. А Царь как будто догадывался об этом и как-то раз, пресекая дурные намерения других деревенских забияк, в том месте, где росла яблонька, прибил поверх забора ещё несколько досок ввысь – чтобы не смогли дотянуться, если захочется отведать ранеток. Так они и висели на дереве до поздней осени.
   На закате преклонных лет нашёл себе Царь оригинальное для начала нулевых занятие. Привезли ему дети из города металлоискатель, и пошёл он железо копать. Как истинный житель этой деревни, знал, где его залежи, обшарил с аппаратом все места былых кузниц, а потом хвастался местным алкашам, что сдал железа перекупщикам на столько-то рублей. Они только рты разевали и диву давались, что за чудо-прибор появился, а дедушка Пётр хитро щурился и довольно ухмылялся. Мама моя тогда в магазине работала и рассказывала, как приходил Пётр за покупками с вырученными от сдачи металла денежками. Кто-то говорил ей, что однажды Пётр накопал на семнадцать тысяч рублй. Это были большие деньги. Для сравнения, она получала в месяц от силы тысяч четыре-пять.
   За двенадцать лет проживания в деревне выучила я наизусть и все остальные рычания тракторных моторов. Тем более, техника эта не менялась – слишком дорогое удовольствие. У каждого из тракторов, коих в деревне немало, был свой, непохожий на остальные, тембр. «Пр-пр-тр» слышалось неподалёку - и вот уже ясно, кого забросило в мой околоток. «Это трактор Царя», - думала я про себя, или же: «Это Сюнчик из леса возвращается» на синем «Белорусе» с мигалками. Сюнчик - это тоже прозвище. В роду этого тракториста была бабушка Васюня (Васса). Вот её потомков Сюнчиками и прозвали. Любой трактор я могла по звуку отгадать.
   А сейчас что? Машин на улице Свободы в райцентре не меряно. Живу я на самой длинной и шумной улице в селе. Снуют автомобили по просторному асфальтовому полотну и ночь, и день. Как тут поймёшь, где чья проехала? Их сотни. И все однотипно шумят. В городской среде, и в «типа городской среде», как у нас в Викулово, всё какое-то бездушное, обезличенное. Толи дело в деревне. Техники было мало, и каждая по-своему «говорила». Как и животные, и птицы. Из всех углов, помню, доносились петушиные крики. Но уж точно никогда не спутаешь чужого хрипушку со своим горлопаном. Там каждый на своём месте. Там даже у тракторов свои голоса!