Сберкасса

Жила в Базарихе наша глубоко пожилая родственница - Евгения Герасимовна, родная тётка моего дедушки Анатолия. Мы называли её по-простому – баба Женя. Это была удивительная старушка, внучка сибирского кулака, сосланного при новой власти на север Тюменской области. И я рада, что мне довелось пообщаться с представительницей поколения, родившегося в революцию. Она помнила Великую Отечественную войну не ребёнком, а взрослой трудящейся женщиной.
   Но одновременно сожалею о том, что это общение пришлось не на мой сознательный возраст, а на детский, когда я ещё не осознавала его ценности и уникальности. Тогда я ещё не понимала, что самое значимое – это не старинные вещи, хранящиеся в нетронутом, «доисторическом» мирке этой старушки: не железный паровой утюг, работающий от раскалённых углей, брошенный за ненадобностью на завалинке у входа в дом, не прялка деревянная с острой пикой и колесом, не чудно;й сундук, кованый при царе Горохе, а она сама. Вот он где был, самый дорогой «экспонат» - живая эпоха, легенда!
   Можно ведь было почаще к бабушке этой прибегать, расспрашивать про дореволюционную жизнь в деревне, свидетелями которой были её родители, послереволюционную, в которой она росла, военную и послевоенную, на которые пришёлся расцвет её молодости… И она бы рассказала! Но мы не спрашивали. Оттого и она не говорила. Хотя, наверное, ждала – ей было одиноко…
   Тема одиночества прошлась сквозь жизнь этой женщины красной строкой. А в итоге и вовсе стала неотъемлемой его частью. В деревне не все понимали и принимали образ жизни долгожительницы, почему-то он не давал никому покоя. «Вот, мол, говорят, человеку для счастья ещё нужен человек. А она сидит одна. Уж под сотню лет ей. Для чего живёт?», - рассуждали её односельчане. А мне всегда было жалко бабу Женю. И потому история её трудной, но скромной жизни то и дело вспоминается, когда бываю в той деревне. Старушка эта была как тайный клад. Стоило только открыть его, и можно было черпать доселе нам неведомые сокровища: местные «мифы», факты из родословной, диалекты и устаревшие слова с разъяснением их значений, песни и частушки, бытовавшие в царской России… Но никто из нас, родственников, не подобрал к этому кладу ключик. А оттого сокровища его никому не достались, и сгинули.

   …Январь – месяц в Сибири особенно холодный. Это время, когда здесь стоят самые сильные и трескучие зимние морозы, вечера долгие-долгие, а ночи синие и звёздные. 6 января 1917 года, перед Рождеством Христовым, родилась в деревне Базарихе, в большой семье моего прапрадеда Герасима Ивановича и его жены Натальи дочка. Нарекли девочку Евгенией согласно церковному календарю. На дату её рождения приходится праздник святой провидицы Евгении Римской.
   В 1917-ом уже действовал на Базарихинской земле храм Святого Феодосия Черниговского. Многие дети, рождённые зимой, не выживали в те времена. Только появившегося на свет ребёнка, будь хоть стужа, хоть пурга, везли на лошадях крестить в церковь. И не построили б в 1912 году в деревне своего храма, маленькую Женю повезли бы в Никольский храм села Озерного. Но ей повезло! Как и все выжившие крестьянские дети, Евгения росла крепкой, здоровой и сильной духом. Пережила эта женщина, поцелованная январём, и революцию, и Гражданскую, и Великую Отечественную войны, и спокойные нулевые застала при нынешнем президенте. Всегда она была с невозмутимым выражением лица, с ноткой некоей отрешённости. Казалось, уже ничего не могло её ни удивить по-настоящему, ни порадовать.
   Странная путаница получилась в документах Евгении Герасимовны. В советские годы по неизвестной причине, выдавая рождённым в тот переломный год гражданам новые документы, местные «грамотеи» записали Евгению неверно 1918-ым годом рождения. Разбираться с ошибкой в документах женщина не стала, равнодушно рукой махала: «Пущай так будет», - говорила.
   Её отец - Герасим Иванович – был родом из семьи зажиточной, держал большое единоличное хозяйство. Известно, что у его отца Ивана Афанасьевича скота ещё больше было, за что и прослыл он у большевиков кулаком. За трудолюбие своё и желание жить хорошо в советское время он поплатился всем, что у него было, и умер в ссылке.
   В семье его сына Евгения не была первенцем. Детей у Герасима рождалось много. Согласно метрическим книгам Озёринской волости, 6 марта (19 марта по новому стилю) 1914 года появился у главы семейства сын Константин – в будущем отец моего дедушки. В этот день в церковном календаре поминается новомученик Константин. Женой на момент его рождения у Герасима была Параскева Васильевна, она и записана в графе родительства как мать ребёнка Кости. При этом, Евгения Герасимовна всегда утверждала, что её мать звали Натальей. Это потому, что с братом Константином у них матери были разные, а отец один. Видимо, Параскева умерла незадолго после родов, и Герасим вновь женился – на девушке Наталье. Прадед мой Константин родной матери не помнил, только мачеху. После Евгении в 1923-ом Наталья родила от Герасима ещё мальчика – Степана.
   Бытовала в нашей семье такая байка, что заболела сильно Наталья. Все понимали, что долго и вторая жена не проживёт. А у неё родная сестра была. Вот Герасим стал в этой же избе с сестрой её жить как с женой, хотя жена ещё была жива и в своём уме. Тяжело ей было всё это видеть. Наталья умерла, а тётка перешла жить в дом племянников и стала воспитывать их как родных детей. Через некоторое время родила она от Герасима дочку Клаву. Позже Клавдия вышла замуж в село Каргалы за мужичка по имени Василий и там прожила всю жизнь, родив порядка семи детей.
   Были и другие ребятишки у Герасима Ивановича, имена которых в столетиях потерялись. Детская смертность в те времена была высокой. Про одного малыша мне в память врезалось: был у Евгении братик маленький – Ваня Гладенька Головушка. Получил он такое прозвище за то, что волосы у него на голове не росли. Дети были предоставлены по большей части сами себе, родители трудились на полях и в своих единоличных хозяйствах. Вот и ребятишки Герасима играли гурьбой на воле, да вздумалось им перейти по самодельным переходам речку Хруль, что между Базарихой и несуществующей ныне деревней Волгиной протекает. Увязался со старшими Ваня Гладенька Головушка. Когда переходили все речку, мальчик не удержался на бревне и в воду упал – утонул.
   Когда прошла коллективизация, в Базарихе организовали сельхозартель, затем полноценный колхоз. Как подросла Евгения, пошла в этот колхоз работать. Во время Великой Отечественной войны украла она для своей скотины два мешка зерна, и за это посадили её в тюрьму на целый год. Сидела за решёткой в Тюмени, затем её амнистировали. Об этой страничке своей биографии тётка моего деда рассказывала неохотно. Вздумалось мне в десятом классе взять у старушки этой интервью. Не думала я тогда, что в будущем стану журналистом и интервьюированием людей буду зарабатывать себе на жизнь. Так вот, упомянув про тюрьму, попросила Евгения Герасимовна это не указывать в рукописи, засмущалась. Пусть простит она меня за то, что я сейчас здесь об этом написала. Считаю, что это часть истории нашей семьи, время было такое, оно никого не щадило, и потому потомки должны знать о том, как нелегко в войну было выживать их предкам. А вообще старушка бодро рассказывала про доколхозные времена, я успевала только записывать.
   После отбывания наказания Евгения вернулась в колхоз «Путь Ленина», вновь приступила к прежней работе за трудодни. Жить ей было негде. Брат её Константин женился на односельчанке Елене Андреевне – моей прабабушке, родилось у них двое детей, да взяли к себе жить ещё Евгению Герасимовну. Не по любви женились – родители так решили. Потому что тридцатые годы шли, смутное время, и чтобы не раскулачили ни родителей Елены, ни Константина, нужно было семьям породниться, детей женить, дать им в приданое имеющиеся вещи, за которые их богачами считали. Так и сделали крестьяне-старожилы Андрей и Герасим: поженили детей, вещи пристроили, но любовь меж их детьми так и не зародилась. Прадед после войны развёлся с Еленой Андреевной и другую семью завёл, а сестра его так и осталась с его бывшей женой жить и племянниками в одной избёнке. Дед мой свою тётку любил и уважал, и когда отсутствовал в деревне, писал ей письма. А она их хранила и перечитывала.
   Но пришла пора и засидевшейся в девках Евгении выпорхнуть из гнезда старшего брата. Поздно, но вышла всё-таки она «замуж» за местного мужичка Александра. Он был рослый, симпатичный, но законно женат, имел семью и кучу ребятишек: мал мала меньше. Тем не менее, молоденькую Евгению давно приметил. Однажды во время сезонных полевых работ трудилась их колхозная бригада где-то вдали от деревни. Евгению там назначили поваром: кашеварила для работяг. И вот прямо в вагончике, который стоял в поле, этот Александр её изнасиловал. Было Евгении тогда восемнадцать лет. Забеременела она от него, но сделала аборт. Да неудачно – детей после этого больше иметь не могла. А мужик от неё не отставал – говорил, влюбился. Много лет прошло, но он всё-таки ушёл к молоденькой одинокой девушке - от жены с пятью детьми.
   Стал с новой женой жить, пятистенок из какой-то деревни перевёз, украшенный деревянной резьбой, и поставил на большаке. В этом пятистенке напротив деревенского магазина баба Женя и прожила долгую, почти вековую жизнь. А первая семья в обиде на Александра осталась – тяжело в деревне без мужика в хозяйстве. Ушла Евгения от золовки Елены Андреевны в собственный дом и гусей своих забрала. Стала наконец-то вести самостоятельную жизнь.
   В зрелые годы была Евгения Герасимовна работящей: пряла шерсть на старинной деревянной прялке, вязала носки. Держала большое хозяйство: корову, поросёнка, кур, гусей, овечек. С мужем разводили песцов на продажу. Александр сам их колол и выделывал шкурки. Песцы сидели в клетке, и от них за версту неприятно пахло, так как кормили их преимущественно падалью. Когда мой папа в начале девяностых гостил в Базарихе у тёщи и тестя, он диву давался, какая баба Женя для своего возраста шустрая и прыткая. А потом, вернувшись обратно домой на Камчатку, рассказывал друзьям:
   - Представляете, у моей жены в Сибири живёт отец, а у того отца есть тётка - ей уж за семьдесят годов, а она сама дрова колет – топором машет с такой силой, какой и у иного мужика нет. – Друзья его от удивления рты раскрывали и не верили, что такое бывает.
   Муж Евгении рано умер – в 1974 году от язвы желудка. Говорят, ел жирную пищу и пил много спиртного. Без сала солёного за стол не садился. А сама она, наоборот, ела по-маленьку: как синичка пшеничку. После смерти Александра вдова ещё около сорока лет одна прожила. Долго горевала по своему единственному, каждый день бегала к нему на могилку. Постепенно отлегло, стала меньше ходить. Даже её отец зятя пережил. Умер прапрадед мой в Омске в промежутке примерно с 1977 года по 1980-ый. На тот момент он жил уже со своей четвёртой женой – бабушкой Федорой. Вот не везло ему – трёх жён похоронил, а четвёртая схоронила его.
   После смерти мужа Евгения замуж больше не выходила. Жила наподобие отшельницы, за что часто становилась предметом насмешек. Ни детей, ни внуков не имела. Одни племянники были. Дети Александра старушку недолюбливали за то, что их отца увела из семьи, и не помогали ей. Только дед мой во всех сельских работах ей в помощь был, по первому её зову бежал то погреб делать, то картошку копать. Но, оставшись одна, бабушка хозяйства не убавила. Засаживала огородище свой в тридцать соток картофелем, и картошкой этой потом скот кормила. Хозяйство не тяготило её, а наоборот, было в радость. Поработает, заготовит сено летом, зато зимой ест свои творог, сметану и сливки. Перед выходом на пенсию Евгения также работала в колхозе. Бригадир давал «наряд», а она ходила по дворам и оповещала людей, кому какая дана на день разнарядка.
   Каждые выходные ходила она в гости к племяннику. В детстве гляну я в окно из своего дома – дедов Тузик лает. А это бабушка Женя идёт к нашим старичкам с палочкой в руках, в каком-нибудь ярком цветном платочке да фуфаечке чёрной. Палку в руках только для виду держит, сама на неё даже не упирается. Кажется, даже не касается палка земли – зависает в воздухе. К нам баба Женя практически не ходила, разве что по лету сами позовём – пол котят у кошки определить. Это она умела лучше других.
   Иногда приходила она к деду на какие-нибудь праздники, но без гостинцев. Была она не из числа тех щедрых и сердобольных старух, что и своим, и чужим готовы отдать последнее. Помню, в 2005 году ходили внучатые племянницы, в том числе моя мама, к ней на день рождения. Евгения Герасимовна им сок томатный покупала на стол, но гости его не допили. Это было в январе. А в сентябре она пришла к Анатолию на день рождения, и сок тот самый принесла – открытый ещё зимой.
   - Зачем же ты, баба Женя, принесла сок полугодовой давности? - напомнили ей дети племянника. - Он уж испортился давно, его нельзя пить. А там у тебя ещё точно такой же стоял, закрытый. Так лучше бы его притащила.
   Евгения губки поджала, промолчала – вроде как обиделась. А бабушка моя, усмехнувшись, за неё ответила:
   - А тот  на следующие именины принесёт.
   Долгожительница привыкла к гордому одиночеству и ни в какую не соглашалась перейти жить к племяннику, хотя и звал он не раз, и квадраты дома его позволяли выделить старушке отдельную комнату. Звала её к себе и моя мама:
   - Пойдём, бабушка Женя, ко мне жить, - предлагала она. – Мы с Аней вдвоём, дом у нас просторный, места много. Аня уедет учиться в город, мы с тобой будем дни коротать.
   - Нет, не пойду, - упрямилась баба Женя. – Я совсем состарюсь, и вы мне будете глаза копать.
   Выражение «глаза копать» означало: обижать беззащитного человека. В старину, видимо, когда немощные дедушки и бабушки доживали свой век, малые детки, за неимением других развлечений, подползали к ним и тыкали в глаза. Не соглашалась Евгения Герасимовна и на переезд к своей любимой племяннице Галине в Осокино. Привыкла одна жить. Ей так комфортно было. Создала она себе такой тесный мирок, в котором не было места никому, кроме неё самой да серой кошки Мурки.
   Варила бабушка себе только домашнюю еду. Не признавала никакой магазинной, кроме сладостей. Но их употребляла по чуть-чуть. Много ли надо было ей одной, сухонькой старушонке? Отварит себе в русской печке яиц да картошки, вот и вся еда. А она ела её да нахваливала: «Скусно!». Оттого практически не болела, по больницам не бегала, к врачам не было надобности обращаться. Одно только её печалило, что под старость лет стала плохо слышать. Но это у всех старух такая беда, кому за восемьдесят, тут ничего удивительного.
   Она постоянно ходила с шерстяной верёвочкой на руке. Кожа у неё была смуглая, морщинистая, натянутая, руки изработанные, жилистые, глаза большие и глубоко впалые. Всегда кулацкая внучка была в одной поре: ни худела, ни толстела. По фотографиям, где ей лет сорок, она выглядела как на семьдесят. Внутренне была здорова, а внешне состарилась. Старость рано на её лице прописалась, от тяжёлой жизни: тут и коллективизация, и война, и послевоенные тяготы - всё на её долю выпало, работать приходилось в буквальном смысле с утра до ночи. Но сама по себе старушка была жизнерадостной, ни на что не жаловалась и судьбой своей в принципе была довольна. Говор у неё был интересный, часто в речи вылетало слово «де;скать», это на подобие современного «будто бы», «вроде бы как».
   Мне в детстве нравилось проведать бабу Женю. Взрослые давали наказ: «Пойдёшь в магазин и к бабушке зайди, она же напротив него живёт. Ей будет приятно, и тебе развлечение. Может, чем ещё и угостит». Вот открою я ветхую калитку, постучу кулаком в окошко с синими ставенками. Она выглянет в окно, узнает меня, «откинется» - сбросит крючок с входной двери. Зайду я в дом. С порога ударит в нос характерный запах – так пахнет и сейчас у тех, кто отапливает дом русскими печками и варит на них же. Это стойкий запах переваренной картошки, чуть прокисшего молока, старости, затхлости вперемешку.
   В доме бабушки Жени было всего две комнаты: кухня и горница. В кухне справа стояла русская печь, слева – сундук. У окна в углу находился буфет и стол со встроенным внизу шкафом, на нём стоял самовар. В шкафчике стола у неё всегда стояла вазочка с чем-нибудь вкусненьким. Иногда старушка открывала стол и угощала меня вафелькой или засахарившейся уже карамелькой «Дубок». А который раз откроется шкафчик сам собой – оттого, что кто-то в дом вошёл, и половица скрипнула, так она закроет дверцу шкафчика обратно и ни вафельки не даст, ни задубевшего «Дубка». А попросить у неё конфетку я стеснялась – посижу под дверями на сундуке, поболтаю ногами да обратно домой уйду.
   В кухне по одну сторону от стола стояли лавки. На них были уставлены вёдра, бочок. На русской печке за занавесками сидела и поглядывала сверху вниз умным взглядом старая кошка Мурка. А в печке коптились чугунки. Они служили бабушке кастрюлями.
   Незадолго до смерти бабушки Жени на 95-ом году жизни, младшая дочь моего деда Мария оформилась в социальной защите по уходу за ней. Она прибиралась в доме этой пенсионерки, варила ей кушать, носила воду с речки, ходила в магазин за хлебом. Но однажды спросила в шутку:
   - Скажи, бабушка, а что ты нам в наследство оставишь?
   - Денег-то нет у меня, - отвечала баба Женя, лукаво щурясь. – А вот тебе лично я свои чугуны завещаю…
   - На что мне твои чугунки, бабушка, у меня и печки-то нет.
   - Ты что! Где сейчас такие купишь, в хозяйстве пригодятся!
   Вот как «застряла» старушка меж эпохами. Давно одна сменила другую, а ту, другую – третья, но она, за неимением событийности в жизни, всё мыслила, как подобало в шестидесятые. Думала она, что чугунки, которые раньше считались показателем зажиточности, и сегодня имеют такую же ценность. Но в нынешнем мире, увы, чугункам места не нашлось. Приспосабливали их в хозяйстве все по-разному: кто детям отдавал играть, кто цветы сажал, кто в них поросятам пойло мешал… А бабушка Женя упорно не понимала, почему же от чугунков все избавляются. Снашивала чугуны себе домой от тех, кто их выбрасывал, варила в них еду и складировала в сенях – авось на что-нибудь сгодятся.
   В горнице посередине стоял круглый стол, накрытый махровой скатертью с бахромой. По обоим бокам комнаты стояли две железные кровати. На одной, что справа, она сама спала. Вторая была всегда ровно заправлена, подушки взбиты. Эта кровать предназначалась раньше для гостей, которые бывали у неё последний раз с ночевой не позднее начала восьмидесятых годов. Но исправно, больше двадцати лет, баба Женя готовила гостевую постелю. Между окон, выходящими на магазин, стоял трильяж. На нём красовались искусственные цветы в вазе да гипсовые фигурки. На стене висели два чёрно-белых портрета: мужа да его сына Володеньки.
   С виду бедно жила одинокая старушка. Хотя, её быт мало чем отличался от быта её ровесниц. В начале семидесятых пенсию ей начислили маленькую. Но она, как и в случае с перепутанным годом рождения, не поехала в райцентр разбираться – на кого же оставлять гусей, пусть даже и на пол дня? Своё добро никому не доверяла. Рассуждала баба Женя, что ей и столько денег хватит одной. Но в девяностых-нулевых пенсию прибавили, получала она уже достойно, как участник трудового фронта. Правда, не тратила деньги, а складывала, прятала. Только и разговоров в девяностые было в деревне, что опять бабу Женю обокрали. Вынюхают воры, где у неё деньги лежат, залезут и всё заберут. Одну партию купюр унесут, она снова накопит – опять заберут. Милиция приедет, руками разведёт. Но Евгения вновь и вновь копила деньги, меняя только места для их хранения. К ней все кому не лень ходили в долг просить. Тем, кому она симпатизировала, добровольно занимала. Оттого её прозвали односельчане Сберкассой. Вроде как, у неё всегда, как в Сберкассе деньги водятся – хотя таких организаций после перестройки уже не было в обиходе - появились вместо сберкасс банки. А слово в народе осталось.
   Сберкасса к людям на рожон не лезла. Но посудачить любила. Приходили к ней на посиделки разные деревенские старушки – хоть и младше её, но всё же подружки, и они подолгу сплетничали – этим долгожительница и жила. А потом говорили те старухи кому-нибудь из родни нашей, будто из зависти:
   - Бабка-то ваша Женя совсем древняя. Сколько ей жить-то? До ста лет, что ли, собралась?
   - А вам-то что? – отвечали им. – Не ваш же она век живёт – свой…
   Позже ровесников у Евгении Герасимовны не осталось в округе. Стала она и правда самой древней жительницей своего селения. Но, несмотря на возраст, знала все новости, даже про молодёжь: кто, где и чем занимается. В 2007 году, когда я закончила школу в соседнем селе, девяностолетняя старушка наша знала, что я на выпускном вечере танцевала с мальчиком, и имя его у местных выведала, а потом с ним якобы я в лес уходила. Во как! И выдала это моей маме, когда пришла к ней за хлебом в магазин – мама работала там продавцом. Хотя мама, конечно, знала про того мальчика – я ей сама рассказывала свои школьные приключения, однако ни в каком лесу я ни с кем не уединялась. Но чтобы эта бабушка в курсе моего выпускного вечера была, не выходя из дома – вот это да! И это в ту пору, когда ещё не добрался до нашей глуши Интернет.
   Иногда долгожительница, дабы скрасить досуг, присаживалась на широкий подоконник в магазине. Моя мама, стоя за прилавком, вела с ней беседы. Про себя старушка не любила говорить, а вот про деревенских – с удовольствием. Посидит, поглазеет на людей и вновь поковыляет в свою избушку. Зайдёт в одинокий дом, клюшку накинет на дверь и опять сядет у самовара, смотрит на большую дорогу… Бегают по этой дороге ребятишки, гонят коров с пастбища, спешат жители в магазин с пустыми авоськами и выходят из него с полными, подъезжают к магазину хлебовозка и автолавка, мчатся автомобили, рейсовые автобусы… И всё это перед её глазами каждый день, год за годом. Жила Евгения в самом сердце деревни и оттого картинка, открывающаяся из её окон, не давала ей сильно заскучать. Так и сидела старушка, меняя локации: то под окошком, то перед домом своим на лавочке, то в магазине на подоконнике – вот и все её развлечения.
   Раньше была у Евгении Герасимовны большая забота: брат Степан. Он был младше её на шесть лет, но заботилась о нём сестра, как будто это сынок её. Жил дед Степан на нашей улице Советской, один. Своих детей, как и Евгения, не имел. Сошёлся в молодости с женщиной по имени Васса, у той была дочь от первого брака. Вот, Степан растил эту дочь как свою, а её двух детей считал своими внуками. Прошёл Степан Великую Отечественную, воевал на фронте. Часто, придя к моему деду, рассказывал ему разные фронтовые истории. На одной из рук не было у него нескольких пальцев, но это, он говорил, ему не на войне оторвало.
   Уже будучи стареньким, он продолжал держать хозяйство. Сейчас бы ему администрация как-нибудь помогала, чествовала. А в нулевые такого внимания к его братии от местной власти не было. Каждое утро сестра приходила к нему, помогала управляться – такая традиция у неё появилась после смерти жены Степана. Я в школу иду, баба Женя – к Стёпочке, так называли Степана односельчане. Была у него большая проблема – любил выпить. Даже будучи в преклонных годах, пить алкоголь не перестал.
   После смерти Степана Герасимовича Евгения как будто осиротела. Не к кому стало ей каждый день ходить, не о ком заботиться. И показалось нам, будто только в этот год, в возрасте восьмидесяти шести лет, когда её сверстники и даже те, кто младше, уже лежали в могилах, она только осознала свой возраст, поняла, что состарилась и всё в прошлом. С уходом Степана как будто и её жизнь потеряла всякий смысл. С этого времени стала «вечная» старушка «сдавать»: реже выходила из дома, реже открывала двери гостям – сидела под окном и делала вид, что не слышит, как к ней стучат. А если увидит – просто голову отвернёт, будто кто чужой пришёл. И подружек своих приглашать перестала. В последнее время кивну ей, бывало, головой, по пути в магазин: «Здравствуйте!», а она долго глядит – признать не может, и так и не кивнёт в ответ.
     Но при этом не хотелось Евгении умирать, не устала она от жизни, как многие пожилые перед кончиной говорят. «Дай мне хоть каку таблеточку», - просила она у дочери племянника на смертном одре, хотя до этого никаких лекарств, кроме обычных витаминок, не признавала. А какую та ей даст таблеточку, если фактически бабушка ничем не болеет, просто старость, немощность к ней пришла?
   Совсем «плохой» Евгения Герасимовна сделалась осенью 2012 года, на девяносто шестом году жизни. Уж никак я не думала, что умрёт эта бабушка в мой день рождения. Но это случилось. Был тёплый октябрьский день. Моя бабушка позвонила мне в Викулово на стационарный телефон, поздравила с днём рождения и сообщила, что умерла баба Женя. Пришли её утром проведать дочери племянника Мария и Людмила, а та уж не жилец. Вызвали участкового, он приехал, написал акт о смерти «по возрасту». Редко кому удаётся до таких лет дожить! В этом старушонка уж точно была рекордсменом среди родственников. Помыли старушку, подготовили к проводам в последний путь. А когда несли по улице гроб на кладбище, рассказывали, что односельчане и подружки её не вышли проводить, хотя видели, что крест у ворот стоял. Только племянник пришёл, две дочери его да внук.
   Вместе с долгожительницей ушли в небытие и её многочисленные денежные накопления, и чугунки, и железные утюги, и прялки, и гипсовые фигурки – всё, что было ей при жизни дорого. Дом старушки продали сразу же молодой семье за небольшие деньги – так как он находился в центре деревни, покупатели нашлись быстро. Столько же Сберкасса подарила накануне племяннику на покупку холодильника – точнее, упросили её, чтобы ворам меньше лёгкой наживы досталось. Так и не раскрыла она никому своей тайны, где «клад» спрятала…
   …Я и теперь бываю в родной деревне. Когда приезжаю, вижу тот самый бабушки Женин дом. Он, как и его прежняя хозяйка, оказался долгожителем, стоит себе напротив магазина – не старится, хотя по типу стройки понятно, что лет ему много-премного. Таких жилых домов почитай и не осталось тут больше. Умирают старые хозяева – рушатся со временем их жилища. А этот будто недавно здесь поставлен. Только смотрится странновато, не имея в округе похожих собратьев - как и сама Евгения в старости среди народившихся за сто лет поколений. Двор этого дома оброс ранетками. Оттого особенно красиво смотрится он в мае, когда они наряжены в белоснежные одёжки, и в сентябре, когда одежды эти становятся жёлтыми в красную крапинку. Так и стоит довоенная усадьба, только кажется, немного просела, окна ниже стали. Этакий отлично сохранившийся «привет» из далёкого прошлого.
   И всё чаще мне вспоминается, как лет двадцать назад, проходя по дороге мимо этого дома, я видела в его окно одинокий силуэт рождённой в революцию старушки - за столом, у потёртого самовара. О чём она думала тогда, перебирая натруженной морщинистой рукой, перевязанной шерстяной верёвочкой, кончики обшарпанной клеёнки, служившей скатертью, и глядя впалыми печальными глазами в безмолвную пустоту своего бесконечного одиночества? Только Бог знает.