Гамаши от тёти Маши

Все говорили, что у меня избыточное количество одежды: и в последние школьные годы, и когда в институте училась, и когда сама работать начала, и по сей день.
   - У тебя одежды столько – за всю жизнь не переносить, - удивлялась в институте моя подружка Ленка. У неё столько не было.
   Да, вещей у меня и правда много, не успеваю всё носить. Шкаф ломится. А я всё покупаю, заказываю и заказываю с Интернет-магазинов: то платья, то шорты, то юбки, то ещё что, хотя порой понимаю, что надену я это от силы несколько раз. Для чего тогда выписываю, собственно? Знать бы. Может, потому что люблю разнообразие в образах и всё новое?
   А может ещё, потому что в детстве мне в буквальном смысле было нечего надеть. Пока я была совсем маленькой, и мы жили на Камчатке, родители наряжали единственное чадо как куколку. Отец-матрос хорошо зарабатывал и привозил мне с заграничных рейсов дорогие импортные вещи, в том числе на вырост. Он умер, а вещи эти остались, и ещё несколько лет подряд после его смерти я не испытывала нужды в одёжке. Но время шло, я росла, и старая одежда становилась мне малая. Новую покупать было не на что. Потому я донашивала за моими старшими двоюродными сёстрами кофты, спортивные костюмы, штаны, футболки и иногда, простите, даже трусы. А также носила «морально устаревшие» вещи матери и тётушек, которые были, к тому же, мне совершенно не по размеру. Но я понимала наше материальное положение и не противилась обноскам: всё равно у меня не было выбора.
   Родственники пытались чем-то помочь и отправляли из города объёмные мешки с вещами, оставшимися после их выросших детей. Но право выбрать одежду первой всегда предоставляли Тане. Если  я вперёд неё лезла к очередному такому мешку, мне говорили:
   - Пусть сначала Таня выберет. Она постарше тебя. А тебе достанется то, что она не возьмёт. Зато потом, когда она поносит эти вещи и они станут ей малые, она отдаст всё тебе.
   «То есть, в любом случае, всю одежду в этом мешке будешь носить ты» - так надо было объяснять. Но я хотела не потом, а сейчас, вглядываясь в пёструю кучу тряпок бывшего употребления. Только эти хотелки никого, кроме меня, не интересовали. Постепенно я смирилась с таким установленным порядком и не рыпалась больше к привозимым мешкам и пакетам: что дадут, то и ладно. Лишь бы дали, а то вообще можно было остаться без шмотья. В итоге, я с детства настолько привыкла к старью, что уже сама начала непроизвольно к нему тянуться.
   Шла весна 1999 года, я ходила в четвёртый класс. У меня с осени оставались сапоги на новый сезон. Но однажды, шарясь в нашей кладовке, я вдруг обнаружила какие-то тряпичные ботинки грязно-голубого цвета на шнурках, которые доселе не замечала. Их возраст можно было определить как раз по этим шнуркам. Шнурки от старости все пожелтели, и можно было только предположить, что когда-то они были белее снега. Но я на такие мелочи жизни внимания не обращала. Достала, померила – мне в самый раз.
   - О, мои ботинки с Камчатки, - выпалила мама, в неподходящее время выйдя в сенки и увидя мою «добычу». – Зачем я их привезла сюда? Всё равно ведь носить не буду. В таких уж никто не ходит. Их давно мыши описали. А шнурки-то, шнурки! С грязи лопаются. Убери-ка ты их обратно.
   - Зато следья не вышарканы, как новые, - заявила я, перевернув ботинки.
   - Ну да, я их редко носила.
   - Значит, я буду в них в школу ходить. Ты незаслуженно башмаки эти выкинула, - упрекнула я маму, надеясь, что она разрешит мне пойти в найденных ботинках в школу.
   - Не вздумай! Убери эту рухлядь туда, откуда притащила. Как-нибудь доберусь до кладовки, разберу там все завалы и выброшу старую обувь. Хотя… - Неожиданно мама сменила командный тон на снисходительный. - Если они тебе понравились, можешь в них по ограде побегать. Но только не на люди!
   С этими словами мама снова вошла в дом. А я осталась довольна, что отхватила себе обновку. Тут же нацепив эти камчатские ботинки, я попёрлась бегать с подружкой по оттаявшим от снега весенним полянам. То и дело я посматривала на свои ноги, любуясь ботинками. Они ещё и удобными оказались. Но обуть их в школу удобного случая не подворачивалось. Мама стояла на своём, и каждое утро проверяла, в чём я ухожу на занятия.
   В апреле она засобиралась в Калачинск к сёстрам и уехала туда на рейсовом автобусе, с намерением погостить в городе неделю-две. Я наотрез отказалась переходить на временное житьё к бабушке. Если гора не идёт к Магомету, значит, Магомет идёт к горе. И бабушка стала приходить ко мне каждое утро, день и ночь, играть по вечерам со мной в карты в «Дурака» - по десять-пятнадцать партий подряд, контролировать, выучила ли я уроки и спать со мной в одной кровати вместо матери. Она протапливала печи, жарила мне на завтрак яйца на сале, и все были довольны. А я, как только мама уехала, сразу же надела в школу те самые голубые ботинки с покалеченными временем шнурками.
   Когда мама вернулась из поездки, на дворе уже зачинался май. Дороги высохли от грязи, а на полянках зеленела первая салатовая травка. Она увидела, что я ходила в этих ботах в школу, всплеснула руками и скривила лицо. Но всё же с надеждой в голосе спросила:
   - Аня, неужели ты в этих дурацких ботинках ходила в школу, пока меня не было? – Она не верила, что я, воспитанная девочка, могла так нагло её ослушаться.
   - Да, - честно призналась я. – Потому что мне они очень нравятся. Это самые лучшие ботинки! А мне не привыкать в старье ходить.
   Что тут скажешь! Так отслужившие башмаки вновь официально «понесли службу», перекочевав в мой гардероб «на постоянку».
   Были и другие забавные случаи, связанные с обувью. Через год, в августе, мы с мамой поехали в Калачинск, а у меня доброй летней обувки не оказалось. Купленные в начале лета шлёпки я износила, и по большей части бегала в калошах. Это была самая удобная обувь. Но в город-то в калошах не поедешь! Мама отправилась через дорогу за советом к своей маме. Бабушка Анна знала ответы на все вопросы. И на этот у неё тоже нашёлся ответ.
   - В моей кладовке есть всё на такие случаи, - заявила она и повела дочку Лену в свою потайную комнатку, замаскированную в сенях.
   С ходу незнакомый человек, вошедший в бабушкин дом, и не определил бы, что в сенках припаркована ещё одна маленькая комнатка. Дверь была сделана из тех же досок, что стены сеней и выкрашена такой же голубой краской, благодаря чему удачно сливалась с общим фоном. Только ручка слегка выделялась. Не каждый её замечал. Бабушка не любила хранить лишние вещи, но одежду старалась не выбрасывать – вдруг кому-то что-то пригодится.
   Пошарилась Анна Дмитриевна в своём хранилище и с победным выражением лица вынесла оттуда чьи-то стоптанные бежевые сандалии, выпущенные не иначе как в конце семидесятых. Они были сделаны из прочного материала, может быть, даже из настоящей кожи, и так крепко прошиты, что даже швы выделялись. Но качество не всегда является залогом выбора вещи. Она должна ещё и эстетическое удовольствие приносить. Смотрелись сандалии несовременно - хуже некуда. Кожа, из которой они были изготовлены, с годами загрубела и на ощупь была твёрдая, как толстенная корка. Я никого в таких не встречала в свою бытность, давно уже все повыбрасывали такие причудливые советские шлёпки. Естественно, я упёрлась, что не обую эти сбитые доисторические башмаки в город. Надо мной же все будут смеяться! Но мама заявила, что в противном случае я никуда с ней не поеду, «ей и одной можно съездить, отдохнуть». Видимо, эти сандалии напомнили ей молодость, когда все в таких щеголяли, и она не понимала, что меня в них не устроило. Пришлось мне соглашаться, чтобы не сорвать себе поездку.
   Будучи в Омской области, мы объехали всех родственников: то у одних погостим с ночевой, то у других. Заехали в соседнее с Калачинском село Осокино, где тоже жила родня. Мы с троюродной сестрой Олей в детстве были дружны, обрадовались встрече и с удовольствием побежали играть. Но в один прекрасный момент она обратила внимание на мою старёхонькую обувь. Над ней она не посмеялась, только озадачилась:
   - У вас что, в деревне такие в моде?
   - Ну да, - от безысходности вздохнула я.
   Сестра удивилась, пожала плечами, и мы продолжили играть…
   Не лучшим образом складывалась ситуация и с одеждой. Перешла я в 2000 году в пятый класс. А Танина коричневая шубка, которую я зимой носила в начальной школе, на меня не налезает – в рукавах жмёт и пуговки не застёгиваются. В чём ходить? Тётя Света – мамина вторая сестра – выслала мне из города шубку своей дочери Ольги. Мне она не понравилась, но подошла. Шуба была старенькая, рябенькая и скатанная, но в таких некоторые селяне ещё ходили, а значит, предстояло носить и мне.
   Но вот Тане на этот раз не повезло. Ей шубки никто не подогнал. А носить ей тоже было нечего. Думали-думали родичи: где бы ей полушубок раздобыть? И не придумали ничего лучше, как зайти в старую бабушкину кладовку и достать оттуда какой-нибудь раритет. «Сокровищница» и на сей раз не подвела. Нашли там шубейку из восьмидесятых с окрасом, как у пятнистой гиены, да ещё и расклешоную книзу. Шуба давно пылилась в тёмной кладовой среди прочего хлама и насквозь пропахла затхлостью, обитавшей там. Казалось, она вся - от воротника до полов – пропиталась этим местом. Таня, увидев и понюхав предлагаемый «наряд», раскраснелась и заупрямилась:
   - Не буду эту шубу носить! Она страшная! Да ещё и длинная. Я в ней как старуха!
   Но её мама строго приказала мерить вещь. Эта шуба когда-то принадлежала ей самой, и тётя Маша, увидев вновь свою шубёнку уже на дочери, умилилась. Когда Таня, ворча, протиснула руки в рукава и застегнула пуговицы, поняла: дороги назад уже не будет, и шубу эту, поношенную и слежавшуюся, ей хочешь-не хочешь придётся донашивать. Так и пошли мы в пятый класс в чужих шубах – одна старей другой. Они обе смотрелись на нас стрёмно. И Таня часто потом говорила мне:
   - Зачем я согласилась эту шубу носить? Она ужасная. Твоя-то ещё ничё, а моя… Да ещё и в паре с лисьей шапкой-ушанкой. Зачем над нами так издеваются?...
   В своей шубе я отходила два сезона, а Таня – один. Следующей зимой мать купила ей в Калачинске коротенькую, синенькую новую дублёнку. Тогда только небедные модницы такие носили. И я, конечно, тоже мечтала о дублёнке. Мама пообещала приобрести мне такую же, только на следующий год – сначала надо было наэкономить на неё денег.
   Следующая зима незаметно подкралась, а мне опять не в чем ходить. Я училась в седьмом классе и помнила мамино обещание, ждала нашей совместной поездки за дублёнкой. И вот, этот день настал. Она сказала, что покупать её будем в Викулово. А в итоге уехала за обновкой без меня. Я как раз болела и сидела на больничном, когда она засобиралась, просила перенести поездку на другую неделю. Но мама редко ко мне прислушивалась и делала всё так, как задумала.
   - Вот и здравствуйте, - рассуждала она. – В школу она не пойдёт, а в Викулово со мной поедет. Это как? Болеешь, значит, дома сиди. Я лучше знаю, что покупать.
   Я была уверена, что мама купит совсем не то, что мне нужно. Так уже не раз происходило. С одеждой она редко угадывала, если покупала её без моего участия: либо мне не нравился цвет, либо фасон, либо габариты не мои. Вот и в этот раз история повторилась.
   Мама Лена закрыла меня, спящую, на замок и ранним утром уехала в райцентр. Я весь день с нетерпением ждала её домой и выглядывала в полузаснеженное окно, сквозь которое в ответ на меня глядела глубокая поздняя осень, больше похожая на настоящую зиму. И вот мама, наконец, вернулась – с дорогой покупкой. С порога она начала оправдываться, что выбора – как и ожидалось – в райцентре особого не оказалось, «это ведь не город». И потому купила мне то, что, на её взгляд, мне должно было подойти. А купила она дублёнку совсем не такую, как я просила: тяжеленную, длиннющую, да ещё и коричневую. Хотя в то время модные были синие, зелёные, бардовые, чёрные. Но ключевым моментом всё-таки был не цвет, а неправильный размер. Такая вполне неплохо смотрелась бы на взрослой женщине, но не на семикласснице. Я надела долгожданную дублёнку, а по ощущениям, будто кольчугу.
   - Какая тяжёлая! В ней вообще неудобно. И она… она мне большая!
   Я старалась говорить помягче, чтобы не рассердить маму. Она ведь всё-таки старалась: денег подкопила – дублёнки в начале нулевых не дёшево стоили, выбирала, везла, до дома тащила… Мама недовольно поджала губки, но, видя, что и правда просчиталась с размером, не нашла, что мне противопоставить в ответ.
   - Я уж вижу, - задумчиво протянула она, ещё раз пристально рассматривая покупку. – А что делать? Назад же не повезёшь! Будешь ходить.
   Так и ходила я в этой дублёнке вплоть до поступления в институт, итого пять сезонов. Я её жутко не любила. Из-за неё невзлюбила и зиму. Дублёнка не приносила мне ни тепла, ни  радости, утяжеляла настолько, что даже передвигаться в ней было некомфортно. А хотелось ведь и побегать, и побаловаться с девчонками. Но я не настаивала на покупке новой. Всё равно бы никто не купил даже через пару лет. Привыкла. И кстати, она так и не стала мне в пору, даже в мои шестнадцать: всегда была велика, рукава висели, как богатырские плети с меховой оторочкой, а в бока задувал ветер, оттого что между ними и моим телом оставалось много свободного пространства.
     Донашивала я и за мамой две футболки её молодости: белую и розовую. На них были похожие принты: какие-то круглолицые, веснушчатые смешные девочки. Обычно я надевала их под кофту, чтобы в школе никто не увидел.
   Когда я училась в шестом классе, в школе проходил медосмотр. Перед осмотром врачей пришлось мне снять водолазку. А под ней оказалась как раз одна из этих футболок.
   - Футболка у тебя импортная, - засмеялась одна одноклассница, оголила зубы и убежала.
   Как-то я сразу не сообразила, что ей можно ответить на это и смолчала. А она, увидев необычную для нулевых футболку, сразу догадалась, что я за кем-то ношу вещь со времён Брежнева или Горбачёва. Другая ровесница тоже меня поддевала:
   - Что ты всё время в одном и том же ходишь? У тебя что, надеть больше нечего?
   Хотя вещи я меняла. Видимо, всё равно примелькался мой калачинский клетчатый сарафан, под который я надевала разные кофточки или водолазки. Это мама, не смотря на мои протесты и возмущения, мне «комбинировала» наряды. У меня была и другая одежда, но она упорно по утрам вешала мне на стул одно и то же. Я говорила, что хочу уже сама себе подбирать гардероб, но она считала, что почему-то сделает это лучше, и настойчиво оказывала свои услуги стилиста, о которых я в силу возраста уже давно не просила. Ещё она заставляла носить её вещи, в которых сама, живя на Камчатке, ходила на работу: «что они в шкафу без дела висят». Разумеется, я наотрез отказывалась. Хотя, могла и согласиться, но только если бы они подошли мне по размеру. Тогда про оверсайз ничего не слышали, он вошёл в моду лет так через двадцать. Поэтому в маминых колючих свитерах с крупными цветами я смотрелась как Арлекино, которому «нужно быть смешным для всех». Но некоторые одёжки из её молодости и молодости её сестёр, которым было уж по сорок с лишним лет, мне в свои девять-одиннадцать всё-таки иногда приходилось надевать.
    Однажды я не выдержала и стала с мамой по этому поводу ругаться: хотела сама себе выбирать одежду, в чём утром идти в школу. Она сопротивлялась и обижалась. Но со временем поняла, что я взрослею, начинаю что-то соображать и отстаивать свои элементарные права, а значит, больше она не сможет меня заставлять одеваться на её вкус. Попросила только один день – четверг – чтобы раз в неделю я одевалась так, как она захочет. Некоторое время уговор действовал, но потом я всё же забросила и эту традицию, стала носить только то, что мне по душе. И чувствовала себя в самостоятельно выбранных вещах намного увереннее.
   В 2000 году случилась у меня большая проблема. Брюки и джинсы тогда редко у кого были из ребятишек. Но, начиная с осени, в разноцветных колготках – синих, розовых, бардовых – было уже холодно ходить в школу. Да и неуместно в десятилетнем возрасте колготки такие детсадовские носить, если только дома или под брюками. Но у меня не было парадно-выходных штанов, а штаны с прошлого сезона в новом учебном году оказались малы. Значит, надо было искать какое-то решение проблемы.
   И мама его нашла. Принесла от тёти Маши её старые гамаши. Возможно, они тоже ждали своего часа в той же бабушкиной кладовке, а может, скучали в шифоньере. Разве в нулевых ещё носили такие? Вы правильно подумали. Конечно нет. Их бы назвали «пережитком социализма» или ещё как-нибудь пообиднее. Тётя и сама в них уже давно не ходила, но когда-то в годы своего расцвета ей приходилось их надевать. Но мне на момент получения их в наследство было всего девять лет, и потому я в вопросах моды ещё не разбиралась.
   - Вот тебе гамаши, тётя Маша дала, - отрапортовала мама, протягивая мне свёрток. – Как хорошо-то! Покупать не надо. Да такие уж нигде и не купишь. Это качественные, советские штанишки. Она их носила, когда была худенькой, как ты сейчас. А ну-ка, померь!
   Я взяла свёрток, развернула и натянула гамаши на ноги. Они сели не совсем идеально – сморщились на коленках и у щиколотки.
   - Кажется, большие, - заметила я. Но меня, как всегда, никто не услышал.
   - Ничего не большие! – возразила мама. – Ты ведь ещё подрастёшь. А больше гамаш у тёти Маши нету. Носи. В них тебе будет тепло. А на сменку я тебе свои дам старые – коричневые. Они и вовсе из шерсти, значит, в них будет ещё теплее!
   Сказано – сделано. Из недр Серафиминого лакированного шифоньера, доставшегося нам при покупке дома от прежней пожилой хозяйки, она вынула вторые гамаши – размера на два больше тех, что тётушка отдала. Эти были немодного коричневого цвета и колючие. Я робко запротестовала:
   - Что-то они некрасивые какие-то, не нравятся мне…
   - Перед кем тебе выделываться-то? – опять возразила мама, пресекая на корню моё недовольство. – В деревне живём, тут все ходят как попало. Зато не замёрзнешь, половые органы не застудишь. Вырастешь, детей здоровых родишь и мне спасибо скажешь. А ну, меряй и эти!
   Я вздохнула, послушно сняла тёти Машин «подарок» и надела материн. Эти гамаши и вовсе повисли на мне, как на пугале. Так выглядела бы любая одежда, которую недальновидный взрослый со своего плеча напялил на ребёнка – младшего школьника.
   - Ой, в самый раз! – притворяясь восхищённой, лукавила мама, осматривая мои ноги, утопающие в её широких гамашах.
   - Дак большие же, спадывают. Что, ты не видишь?…
   - И что? Можно ушить, резинку вставить! Не новые же покупать штаны. Денег нету у нас. Так походишь пару лет. А там посмотрим, может что и прикупим.
   - Но я не хочу позориться…
   - Какой позор? – перешла на крик мать. – Позор – это когда жопа голая и прикрыть нечем. А тебе дали двое добротных штанов! Думаю, ни у кого таких нет!
   Естественно - нет. Люди давно износили, выбросили и забыли. А в нашей семье пытались дать очередному вещевому неликвиду шанс на существование в современном мире. Ну и пусть бы лежал и дожидался своего часа, я не против, но не на мне же! Повздыхала я, но выхода не нашла.
   Итак, стала я носить полученные гамаши по переменке, как и условились. Неделю в тех, неделю – в других. Чёрные смотрелись на мне в разы симпатичнее. Со временем я их даже полюбила. Они подходили под юбки и сарафаны, и я носила их с удовольствием. А вот коричневых дико стеснялась. Но не носить их означало бы обидеть маму, и я, скрипя сердце, всё же надевала их в школу. Особенно потешно смотрелись они с вязаной шерстяной юбкой и валенками. Возможно, в тех же восьмидесятых такой образ прокатил бы, и его даже бы сочли за подходящий, но нулевые - всё-таки не восьмидесятые, и уже даже не лихие девяностые, поэтому выглядела я в таких одёжках, как сельская Дунька. В придачу мама ещё связала мне тёплую шапку на завязках из лиловых ниток, с помпоном и в особом стиле – с выпуклостями по всему периметру.
   - Тебе кто шишек-то столько набил? – смеялись над этой шапкой деревенские ребятишки.
   Гамаши от тёти Маши я носила чаще маминых. Так часто, что ко второму сезону они все порвались. Стрелки предательски поползли по коленкам, обнажая цветные колготки. Мама где-то раздобыла мне колготки тёмного цвета, и я стала надевать их под гамаши, чтобы было не так заметно дырки.
   Удивительно, как-то одноклассники не прикалывались надо мной, что я хожу в рваных штанах. Может, не видели этих дырок? А вскоре чёрные гамаши вовсе стали как тряпка и от частых стрелок расползлись по швам. Вот так, сначала мама уговаривала меня носить эти гамаши, а потом стала уговаривать больше их не надевать:
   - Аня, не надевай больше тёти Машины гамаши. Они все рваные! Мне так стыдно! Ну есть же у тебя другие. Может, выбросим их, а?
   Но мне стыднее было ходить во вторых гамашах-великанах цвета человеческих испражнений. И потому я продолжала носить порванные чёрненькие. Вот уж действительно до дыр заносила!
   Только в седьмом классе мне купили сначала джинсы, затем модные тёплые чёрные брючки на замочке сбоку, и я наконец-то избавилась от ненавистных и рваных гамаш – от обоих сразу. Зато впялилась в красивую джинсовочку. Шёл переходный возраст, и я уже стеснялась меняющейся фигуры, старалась прятать под неё все изменения. Заносила я эту джинсовку также, как и чёрные гамаши, до дыр на локтях. Тогда мама приклеила мне на вышарканные места каких-то бабочек, и я продолжила ежедневно выгуливать любимую одежонку. Я не одна такая была среди сверстников, и это радовало. Жалко, однако, расставаться с хорошими, полюбившимися вещами! За долгое время неразлучности как будто срастаешься с ними и становишься единым целым, и без них ты – уже не ты. А вечно комплексующим подросткам только того и нужно.
   …Вся эта вещичная эпопея давно осталась в минувшем времени. Но потому-то теперь, когда я уже взрослая и самостоятельная, регулярно пополняю и обновляю свой гардероб. Ну ведь согласитесь, думать: «В чём бы мне пойти?», перебирая кучу новенькой одежды, гораздо интереснее, чем задавать себе тот же вопрос, теребя чьи-то растянутые обноски и жалкую «моду из комода» прошлых десятилетий. Я считаю так: «Пусть лучше вещей будет переизбыток, чем недостаток!».
   А если вы со мной не согласны, то отправляйтесь в кладовку моей бабушки, где всё осталось на своих местах. Там вам подберут и шубку, и шапку, и платье, и гамаши, и босоножки.