Третье сентября

Когда моя мама приехала «на материк» вместе со мной, мне было около четырёх лет. Отправились мы в её родную деревню Базариху Тюменской области - погостить к бабушке и дедушке, пока мой папа будет в рейсе. Эта деревенька – отдалённый уголок Западной Сибири: более четырёхсот километров от областного центра, край бездорожья и живописных увалов. Разительно отличаются её пейзажи от камчатских. Это как небо и земля. Но и в том, и в другом есть что-то своё - прекрасное и неповторимое.
   И если на Камчатку моих родителей «занесло» случайно, то Базариха - настоящее «родовое гнездо» мамы. Её родословная по материнской и отцовской линиям уходит корнями вглубь периода становления деревни - в 18-ый век, когда на этом прокладывавшемся тогда участке Московско-Сибирского тракта заводились новые селения. Природа здесь разнообразная, в ней гармонично сочетается всё: смешанные и хвойные леса, рямы и тайга, озёра и болота, согры и лавды, длинные сибирские реки, богатые рыбой: Ишим, Ик, Барсук…
   И вот, я оказалась в этом краю, где не было привычных мне камчатских картин, океана и вулканов, карликовых берёзок и холодных северных ветров. Добрались до места мы третьего сентября 1994 года авиарейсом «Петропавловск-Камчатский-Омск». Гостить планировали примерно пол года, а затем ожидалось, что отец мой, придя с рейса, приедет за нами и мы втроём двинемся обратно на Камчатку, в свою уютную новую квартирку на третьем этаже. Но так получилось, что безобидный приезд в гости к бабушке оказался для меня переездом к ней «насовсем»…
   Всё детство моё прошло в Базарихе. Оно было само по себе интересное, весёлое, «на природе», но со своими сложностями: неполная семья, постоянное отсутствие денег в постперестроечный период, мамины слёзы с утра до вечера, заброшенный край с тучами комарья – урман, как его и теперь зовут. Многое с годами позабылось, многое осталось в памяти. Но день нашего приезда в эту деревню, с которого началась новая веха моей сознательной жизни, я никогда не забуду.
   Нас в тот сентябрьский день в Омске дружно встретили родственники – издалека же мы прилетели, давно со всеми не виделись. Нелёгким казалось это путешествие для сибиряков, но для живущих на полуострове вполне рядовое – летать на малую родину и мамы, и отца – в Чувашию - нам приходилось часто. Дорога до Базарихи была долгой и трудной: перелёт до Омска более восьми часов, с Омска на рейсовом автобусе предстояло преодолеть ещё более трёхсот километров до места. Мы были уставшие, но счастливые. В этой части России как-то легче дышалось, чем на Дальнем Востоке, всюду пахло травами и луговыми цветами. Со мной всю дорогу был мягкий игрушечный трёхшёрстный котёнок. Вместе с маленькой хозяйкой он разглядывал бескрайнюю страну: сначала с высоты облаков в самолёте, а потом из окна рейсового автобуса, спешащего из Омского в соседний Тюменский край. В пыльных его окошках мелькали ромашковые луга и ещё не убранные пшеничные поля с налитыми зерном колосьями.
   Тётя Люда и дядя Саша (мамина старшая сестра и зять) тогда уже жили в Базарихе. Им тоже незадолго до нашего приезда пришлось навсегда вернуться из Казахстана: проживали в городе Шахтинске, и там как раз начали притеснять русскоязычное население. Супруги специально приехали из деревни в Омск, чтобы встретить нас, помогли с чемоданами и мы поехали к бабушке на автобусе вместе. Во время одной из остановок автобуса, мы выходили подышать воздухом и размять ноги. Дядя Саша сорвал мне с обочины дороги ромашку и сказал:
   - Давай погадаем, любит ли тебя мама или не любит, - и стал отрывать с цветка по лепестку. Выпало, конечно, что любит. А мне таким интересным показалось это гадание! На Камчатке не видела таких цветочков, значит, и в игру такую сыграла в первый раз.
   …А в тихой деревне, где «испокон веков» жили мои предки, и обосновались бабушка Анна Дмитриевна и дедушка Анатолий Константинович, тем временем цвёл сентябрь. Именно цвёл. Потому что в этот период, хотя уже и начало осени, но в уральских краях природа ещё дышит летом. Берёзы, со всех сторон обрамляющие селение, стояли зелёные, только кое-где на них мелькали жёлтые проседи. В палисадниках в ту пору живы были все цветы: астры, георгины, бархатцы, гладиолусы, календула. Вытянувшиеся, они были все в цвету, но, конечно, понимали, что скоро им придётся замёрзнуть на корню вместе со всем этим многоцветьем. Потому что первые заморозки в Западной Сибири порой случаются уже в сентябре.
   В огороде бабушки Анны пустовали только те грядки, где прежде росли лук и горох. Все остальные овощи продолжали зреть и ждать уборки. Начало сентября выдалось тёплым, и от августа его было не отличить. Вот с такого золотого времени года и началось моё базарихинское детство.
   По приезду дом моей бабушки Анны и дедушки Анатолия мне показался просто огромным после нашей однокомнатной камчатской квартиры. Почти восемьдесят квадратов, зал, две спальни, кухня, сенки, кладовая, кочегарка, высоченное крыльцо с верандой… Такой дом считается добротным не только по деревенским меркам. А тогда он ещё и почти новый был – в 1985 году дедушка завершил его строительство. До этого они с бабушкой жили в маленьком довоенном пятистеннике с голубыми ставнями, рядом со строящимся домом. Его было видно из окна нового зала. Купили эту избушку они у местных жителей по возвращению в Базариху из села Осокино Омской области, в котором прожили пятнадцать лет.
   Вообще-то в Базарихе они родились, выросли, создали семью и родили пятерых детей. Трудились себе на ферме в родной деревне, но дедова сестра Галина в начале семидесятых годов переманила брата к себе в Осокино, куда попала по распределению после окончания медицинского училища. «Там, - говорила она, - на птицефабрике и заработаете побольше, и своих дочерей выучите – школа на месте, не надо им будет в интернате жить, а вам - им каждую неделю котомки собирать». Но вот дети все выросли, выучились, разъехались, и старики наши вернулись в родные пенаты.
   Эта «старая хата», которую они купили по возвращению, уже завалилась на один бок, но была жива по-прежнему. Со стороны казалось, будто она немного вросла в землю. После переезда в новый дом дед переоборудовал избу под хозяйственные нужды и гараж: выломал пол, поставил туда свой красный трактор «Владимирец», который ласково называл «Пуколка» из-за его пыхтящего звука при заведении мотора. В период копки картофеля в одну из комнат этого гаража ссыпали выращенный урожай.
   Этот старый дом-гараж бабушка недолюбливала. В нём в феврале 1984 года стало плохо её старшей сестре Валентине, которая приехала к ней в гости из Омска. Это теперь в таких случаях вызывают скорую помощь. А тогда нужно было просить машину у сельсовета – колхозную, чтобы довезти больную до ближайшей больницы. Выпросили машину, она приехала, погрузили Валентину, повезли в больницу. Отъехали несколько метров от «старой хаты», стали подниматься на горку, машину тряхнуло и Валентина тут же скончалась, не доехав до соседнего села. Для бабушки это было большое горе – потерять любимую сестру. Оттого и по жизни в этом домишке она не ностальгировала. Места там было мало, ещё и воспоминания негативные. Уже будучи старушкой, она настойчиво убеждала деда: надо «хату» и вовсе разобрать. «На что она?» - задавалась бабушка Анна вопросом вслух. И так как ответа на него не поступало, дед, спустя ещё пару десятилетий, понемногу всё-таки начал гараж свой опустошать и готовить к разбору.
   Ну а в новом доме на момент моего в нём появления бабушка с дедушкой уже обжились. Пороги здесь были высоченными, и я постоянно об них запиналась.
   - А я говорила деду: на что такие высокие пороги делаешь? Хочешь, чтобы кто-нибудь ногу сломал? Да кого же он слушал-то, - приговаривала бабушка, когда кто-нибудь в очередной раз спотыкался об порог. – Вот расшибёт себе кто-нибудь лоб…
   Дедушка в ответ только фыркал. И тут я ещё добавлю в тему особенностей этого нового дома, что двери из зала в кухню в нём ровно «глядели» на следующие двери из кухни в сенки. А эти двери располагались наравне с дверями из сенок на крыльцо. Те же, в свою очередь, были наравне с дверями, ведущими во двор. И того: четыре двери на одной параллели! Такая правильная геометрия всегда казалась мне чудом строительной мысли дедушки. И только недавно он проболтался. Специально, говорит, так сделал, чтобы, когда помрут они с бабушкой, удобно было гробы выносить. Сейчас ему 87 лет, а на момент строительства всего-то было 49. Бабушка была на год его старше. Молодые ещё! Но люди их поколения - тридцатых годов рождения - рано начинали думать о смерти и невольно готовились к ней… Гроб с бабушкой в июне 2023-го так и несли: прямо из зала и через все эти двери. Петлять похоронной команде действительно не пришлось, как дед и рассчитывал сорок лет назад.
   …Помню, как в первый день приезда в 1994-ом села я в этом доме играть в привезённую с собой с Камчатки кукольную семью. Она состояла из мамы – куклы барби, папы - кена и сынка-пупсика. Расположилась я рядом с одним из таких высоких, выкрашенных порогов в первой спальне. В пороге была выдолблена небольшая дырка – специально для колки грецких орехов, и я это тут же приметила. А двоюродная сестра - пятилетняя Таня, которая здесь же жила –стояла на другом таком пороге в бледно-розовом платьице и поглядывала на меня и на моих кукол. У неё таких не было. Здесь, в деревенском магазине не продавали ни барби, ни кенов, ни кукольные семьи. Только хлеб, масло растительное, уксус да шоколад «Дорожный» в красной обёртке. Зато у Тани было много советских кукол-пышек. Я позвала её играть со мной, но она так и не села.
   Потом в тот тёплый сентябрьский день я вышла в сенки. Здесь воздух был не спёртый, как в доме, а свободно гулял, и дышалось им легче. В городе у меня таких сенок не было. Жили в многоквартирном доме, а значит, просто так ребёнку на улицу не выйти, только в компании взрослых. В деревне мне всё хотелось посмотреть, потрогать. Помнила, что в раннем детстве мама уже привозила меня сюда, совсем маленькую. Здесь мы жили больше года, пока отец мой был в рейсе. Я, можно сказать, выросла в этом большом бабушкином доме. А когда меня увезли обратно на Камчатку, скучала по деревне. Живя на полуострове, я смотрела на высокие вулканы с острыми вершинами и наивно спрашивала маму:
   - А вон за теми горами баба живёт?
   - Это не горы, - отвечала она. – И нет, не за ними, а очень далеко.
   Или, например, капризничала, когда мама меня кормила рыбными котлетами.
   - Не хочу твоих белых котлет, хочу бабиных коричневых! - кортавя, кричала я, привыкнув за время пребывания в Сибири к мясной пище. На Камчатке был дефицит мяса, основной рацион составляла рыба.
   И вот, наконец-то, я снова здесь, у гостеприимной нашей бабушки: доброй, улыбчивой, но порой строгой и чересчур хлопотливой. Приехала есть коричневые котлеты и пить парное деревенское молоко из высокой кружки с оранжевым ободком. Стою у неё в сенках и радуюсь этому факту. Но ещё не знаю, что останусь здесь на долгие-долгие дни, месяцы, годы…
   В этих сенях всё было выкрашено в голубой цвет, кругом чистота и порядок. Все вёдра-крынки на своих местах. Я бродила там сама по себе некоторое время и заглядывала то из сенок в зал, то под лавки, которые были аккуратно завешаны самодельными «задергушками»: шторками на верёвках. Тётя Люда сидела в зале на кресле и то и дело поворачивала голову назад, смотрела в сенки: узнать, чего я там делаю, звала ко взрослым в компанию. На ней была красная юбка до пола с какими-то мелкими чёрными рисунками. Спустя лет семь из этой юбки она сошьёт себе сумку под домашний хлеб. С этой сумкой она будет ходить к нам в дом, который мы купим после смерти отца у пожилой пары Петра и Серафимы – через дорогу от бабушкиного. А приходить она будет за этим хлебом каждый день. Печь его станет моя мама на три семьи в большой, настоящей русской печке с устьем и доставать из жаркого пекла самой настоящей старенькой, почерневшей от копоти деревянной лопатой…
   Но это – потом. А пока - «Не шей мне, матушка, красный сарафан» - слышалось из зала протяжное, но красивое пение тёти Люды. Она всегда любила петь всякие такие народные, жалостливые песни: по поводу и без повода. Вот и в этот раз затянула русскую песню, видимо, одну из своих любимых. Привыкайте, гости, к деревенской атмосфере! Здесь так принято. Тут все поют. И люди, и птицы, и даже деревья. У деревьев особенная музыка листьев. И чем ближе осень, чем скорее увядание и листопад, тем она становится пронзительнее и душевнее.
   Потопталась я в сенках, и тут на пороге показалась бабушка Анна и Таня. Вместе мы вышли на улицу. Сестра немного приревновала бабушку ко мне. До этого всё внимание взрослых доставалось ей, так как других детей в доме не было, а теперь появился ещё один ребёнок, вроде как соперник. Бабушка мне всё рассказывала и показывала, что где: там чушки, там коровки, вот тут Таньку козёл недавно боднул… Хозяйство они с дедом держали крепкое: по подворью важно расхаживали коровы, свиньи, овцы, козы, куры.
   Маленькой горожанке всё было интересно. А потом бабушка повела меня в осенний огород. Возле «старой хаты» росли рябины, склонившиеся под тяжестью ярко-оранжевых ягод. На Камчатке тоже росло много рябин и в это время они на вид были уже более «ржавые»… Таня в этот угол с нами не пошла: надулась и осталась стоять в ограде. После прогулки, дома, нам предложили поесть зелёного горошка, и я с удовольствием побежала за стол. Таня отказалась, из вредности или ревности, не знаю, но бабушка это подметила и, не придавая особого значения, подмигивая мне, с улыбкой сказала:
   - Ну и не ешь, нам с Аней больше достанется.
   Так началась моя жизнь в старинной глухой деревеньке. Один этап жизни плавно сменился другим. С того дня – третьего сентября - я больше не возвращалась в свою городскую квартиру, в свой привычный дальневосточный мирок. И никогда больше не видела папу, который ещё сутки назад, ничего не подозревая, провожал нас в аэропорту. Хотя дядя Саша помнил, что раньше, когда тот бывал в Базарихе, делился с ним своими мыслями и тревогой, что до сорока не доживёт… Планировалось, что после очередного рейса в море папа приедет за семьёй, погостит у тёщи и увезёт нас домой. Но этого не произошло. Сначала папин рейс сдвинули с намеченных чисел. А одиннадцатого октября того же года, спустя четыре дня после моего дня рождения, чуть больше чем через месяц от нашего прибытия в деревню, папа трагически погиб. Об этом брат моего дедушки Валерий сообщил из Петропавловска-Камчатского в Базариху телеграммой. Папе было всего тридцать девять лет. Так я и мама остались в Базарихе на двенадцать лет, а в Сибири – навсегда…