Счастье начинается с каникул

Долгожданный первый весенний месяц наконец наступил. А вместе с ним к школьникам, сидящим на уроках, подкрались сонливость, леность и желание поскорее оказаться дома, в своей пробуждающейся от зимней спячки деревеньке.
   …Двадцать второе марта две тысячи первого года. В окна длинной Коточиговской сельской школы наконец-то заглянула настоящая весна. Календарная-то давно подступила, да только толку от неё не ощущалось: на улице все дни было пасмурно и холодно. А сегодня весна будто исправилась и радовала своей щедростью: светом, теплом и чириканьем воробьёв за окном.
   Март - тот самый месяц, когда в школьных кабинетах становится душно, особенно после обеда, потому что кочегары ещё не перестроились на весенний лад и топят печи по-зимнему. Тот самый, когда начинают отражаться на здоровье приобретённые зимой авитаминозы, и выполнять задания учителя детям совсем не хочется: вялость мешает учебному процессу. И ещё - тот самый, когда отсчитываешь каждый день до первого апреля, когда можно будет разыгрывать всех подряд: «Первое апреля – никому не верю», и уже заранее придумываешь безобидные шутки, которые скоро можно будет безнаказанно применить. И ещё много чего бывает только в марте. Мамин день рождения, например. О нём в тот учебный день мне думалось как раз больше всего…
   Весенняя капель видна и слышна из закрытого школьного окна. Её невозможно не услышать – такая она гулкая. И сквозь шелест страниц потрёпанных учебников, видавших ещё в детском возрасте нынешних учителей, у которых уже росли свои дети; и сквозь протяжные и заразительные зевания раскисших, как переросшие обабки в лесу, учеников; и сквозь отрезвляющие и пробуждающие окрики нестрогой учительницы, классной руководительницы Натальи Владимировны - капель эта всё равно слышится. Кап-как-кап. Поочерёдно стучат осмелевшие капли по подоконнику. И эту грохочущую весеннюю музыку ничем не заглушить. Да и не нужно! Она – как вестник того, что недолго осталось править зиме.
   А вот нам, разморённым под солнцем школьникам, учиться в этой школе ещё ох как долго. Я в пятом классе, мне десять лет. Со мной рядом - скучные, нескончаемые уроки, хотя вроде бы и сокращённые на пятнадцать минут. Ослепительное солнце светит в огромные окошки с синими рамами. Оно, такое горячее сквозь стекло, у нас в Сибири бывает только в конце марта. В классе жарко, никто из одноклассников ничего не хочет делать: сидят дети, полусонные, лениво склонившись над учебниками. А кто-то и вовсе развалился на парте - пластом. Оценки за третью четверть уже выставлены, но уроки идут по расписанию, хоть и немного сокращены по времени. От железных голубых парт немного веет холодком – припадая к ним щеками, можно чуть-чуть остудиться. Оттого-то и прилипают к ним сельские ребятишки раскрасневшимися мордашками, ища минутного спасения от жары, идущей из выкрашенных в такой же голубой цвет, что и парты,  батарей. Потные их щёки оставляют за собой на партах мокрые следы, из-за чего начинает пахнуть влажной эмалью.
   Что-то нужно записывать в тетрадь… Ну ладно сидеть, слушать. Но писать! Как же всем не хочется! Сегодня последний день самой длинной четверти в учебном году. Утешает одно: впереди весенние каникулы – целая неделя. А это же настоящее счастье! Время в детстве тянется как-то по-другому, и потому кажется, что семь дней – это очень и очень много. Но ещё больше радует то, что сегодня – день рождения моей мамы! Скоро мы приедем с двоюродной сестрой Таней домой. Там уже наверняка вовсю идёт подготовка к празднику – жарятся котлеты, толчётся картошка в большой кастрюле с цветастой картинкой спереди, готовятся салаты, укладываются смачные куски солёной селёдки и копчёной скумбрии на продолговатую фарфоровую селёдочницу, шипит газировка, шуршат конфетки и вафельки, насыпаемые в вазу. Из серванта уже наверняка достали голубой фарфоровый чайный сервиз с крупными розовыми цветами, хрустальные стаканы, набор с новенькими ложками и вилками, которые выгуливают только по особым случаям. Без нас с Таней дома за стол не сядут – дождутся обязательно…
   Но вот последний урок, самый длинный на свете наконец-то окончился. Весело прозвенел школьный звонок, который в нашей школе, выстроенной в советское время в лесу на болоте, неизменно подавала старенькая болтливая гардеробщица тётя Маша. И его звук – такой громкий и бодрящий – для детских душ был как нежная, чудесная, любимая мелодия. Оживляющий, ну прям как звук той весенней капели по подоконнику! Заслышав звонок, коточиговские ученики и учителя мигом взбодрились. Ребятишки наспех скидали всё со своих парт в портфели и бросились к гардеробу за куртками, а, получив их, моментально разбрелись по домам – кушать борщ и встречать запоздалую весну. Местным повезло! А половина нашего класса была из Базарихи. До этого селения ещё девять километров езды. И нам ждать, ждать, ждать развозки. Когда она случится? Никто не знает.
   В этот весенний тёплый день нас, весёлых простачков и задиристых дурачков, собранных из трёх соседних деревень, не спешили забирать из Коточигов и везти восвояси. А ведь расстояние пешком нам не одолеть. До следующей деревни - Бородиной, что после моей, и того дольше идти. Нулевые, трасса, пьяницы. Родители дадут нагоняя тем, кто всё же осмелится выдвинуться своим ходом. Потому ученики хоть и нетерпеливо, но всё же ждут появления школьного автобуса, как спасения от времени, которое нечем заполнить. Они давно смирились со своей участью. Только в последний учебный день перед настоящей весной им почему-то особенно хотелось поскорее попасть в родные пенаты. В головах юные, но ушлые селяне прокручивали разные варианты – как же это дельце провернуть максимально быстро и безопасно. Но ничего в итоге не придумывали. Оставалось им только безнадёжно вглядываться в синюю даль, где предположительно должен был замаячить школьный автобус.
   Десятки глазёнок из-под потных, засаленных и взъерошенных чёлок одни за другими выглядывали в широкие окошки длинного коридора, небрежно отодвигая с подоконника мешающиеся чужие портфели. Что же деревенских не везут домой? Где  автобус? Наверное, опять повёз учителей по делам в райцентр. Дела-то у них вааажные: кому в администрацию, кому в отдел образования, кому по магазинам, а кому и в парикмахерскую…
   Детей из деревенек много – все уставшие и голодные. В сокращённые по времени дни кормили раньше обычного или не кормили вовсе, а потому к обеду в животах у этой детворы уже гудели «паровозы». Кричат они, толпятся в фойе, хотят домой – стонут, ноют, не знают, куда себя деть. А коточиговские ребятишки давно уже дома: играют, кушают, гуляют, лепят снеговиков, дышат солнечным припозднившимся мартом. «Иногородние» же вынуждены ждать развозки. Разбились на микрогруппы, каждый своей выбегает на «большую дорогу» - асфальт - в надежде увидеть дутый автобус с зелёными полосочками. Его круглые фары по бокам были похожи на выпученные глаза пузатой лягушки. Он уже должен был вернуться из райцентра, но задерживается, как всегда. Бегала к развилке и я. Но нет – не видать автобуса даже на горизонте.
   Тем временем без присмотра взрослых в этой самой школе начинает твориться нездоровая суета. Это сейчас все бы сидели в телефонах – каждый в своём мобильнике – и «ноу проблемс». Уверена, случись что, даже голов бы не подняли. Виртуальная реальность спасает от всего – от настоящего, от одиночества, от скуки… Но тогда мобильников никто и в глаза не видел. Даже у героев популярных в те времена бразильских сериалов их ещё не было: в кино они звонили друг другу по стационарным телефонным аппаратам.
   От безделья брошенные взрослыми школьники стали сами себя развлекать. Суета накрыла собой всё школьное пространство. И даже распространилась за её пределы. Началась неразбериха. Старшие обижают младших. Нашлись и такие младшие, которые «в пуп дышат» старшим, но кидаются на тех без причины, как дворовые собачки – чтобы позабавиться и показать свою мнимую значимость. То и дело между микрогруппами вспыхивают конфликты, которые затем перерастают в драки. Разнимать бушующих некому. На улице, во дворе перед школой, мальчишки пуляют в девчонок снежками. Доносятся визги и крики. Те, кому особенно скучно, теперь могут наблюдать за тем, как беспрепятственно один колотит другого, другой - третьего, а потом подходит четвёртый и раздаёт всем троим пинков по очереди.
   Выйти из душного помещения подышать свежим весенним воздухом нежелательно – забросают снежками, набьют ими полный капюшон куртки и ходи потом мокрый. Так уже было, и не раз. Наученные, я и мои подружки смирно стоим у широких подоконников в фойе - паримся в верхней одежде. Снимать её нельзя – вдруг автобус неожиданно подойдёт, и пока ты надеваешь одежду, тебя стопчут, или вообще не войдёшь в автобус – так бывало, если учеников шофёр делил на два рейса, или ещё какая оказия сделается. А без куртки выходить нельзя – можно заболеть. Хуже нет, чем болеть на каникулах. Поэтому большинство детей предпочитало находиться в тёплой одёжке, вдобавок припадая на горячие от солнца окошки как на единственную опору для уставших спин. Взмокшие, они то и дело подбегали к большим школьным настенным часам. Но стрелки на них как будто и не думали двигаться.
   - Анька, не парь вшей, - кричит мне ошалелая девчонка, похожая с виду на мальчишку - пробегая мимо и сдёргивая с меня налету рыжую лисью шапку-ушанку.
   Она-то точно знает, как это получается, ведь у неё самой полная голова вшей и гнид. Оттого её дома и стригут под мальчика. Шапка падает на дощатый пол, выкрашенный ярко-коричневой краской-эмалью. Сегодня пол на редкость грязный – повсюду на нём отпечатки следов детских сапог. Но моей «лисе» нельзя валяться на полу. Она дорогая и красивая, жаль, что уже совсем немодная. Шапка-«лиса» мне как добрый друг. Мама не разрешает сдавать её в гардероб («вдруг украдут»), и потому я беру «лисоньку» с собой на уроки и кладу рядом с учебниками на парту. Когда в классе бывает холодно, я толкаю в её густой оранжевый мех замёрзшие руки и они согреваются. За «лису» я готова отомстить любому. Поднимаю шапку с пола и воинственно несусь за задирой-одноклассницей – давать сдачи. По спине градом течёт пот и становится ещё жарче, чем было. Но зато будет знать, как кидать мою «лису».
   На подоконниках стоят наши одутловатые от количества книг и тетрадей портфели. Все ближайшие к входным дверям подоконники забиты этими портфелями разного цвета и фасона. Тут же стоит и мой уже изрядно потрёпанный жизнью клетчатый зелёный портфель, с которым я хожу со второго класса. Это теперь мода пошла на одинаковые школьные рюкзаки, особенно у старшеклассников – они носят учебники преимущественно в похожих чёрных. И точно бы не поняли, как раньше, при виде автобуса, каждый ученик, не разглядывая, хватал свой портфель и бросался к выходу… Но в тот день до этого счастливого мгновения было ещё долго, и время тянулось, как жвачка, прилипшая с холодного голубого школьного стула к чьим-нибудь штанам.
   Это было смутное время: конец девяностых – начало нулевых. Суматоха закончилась, но порядок в стране только предстояло навести. И уж точно власти его начнут наводить не с мелких деревенек, чьи ребятишки часами после уроков вынуждены ждать развозку. И если бы мне тогда гости из будущего по секрету нашептали, что лет так через шестнадцать во всех школьных автобусах установят тахографы, определят постоянного сопровождающего и не будут набивать битком детьми транспорт - до отказа, с трудом захлопывая дверь, параллельно прося стоящего рядом с выходом ученика на всякий случай придерживать эту дверь за ручку, дабы кто-то из толпы не вывалился из едущего автобуса, честно, я бы не поверила. Это как сказать голодному ребёнку в сороковых годах, что пройдёт время, война закончится, и он попробует зефир, мармелад и шоколад, пусть даже уже и станет в ту пору взрослым. Он бы также не поверил. Ну а моё поколение вынуждено было каждый день терпеть пытки под названием: «Доставка в школу» и «Доставка домой».
   И вот, мы ждём этой пытки. Автобус должен подойти. Дети по-прежнему в напряжении. Прислушиваются к звукам, приглушённо доносящимся с трассы. Загудит громко проехавший рейсовый автобус – половина учеников подумает, что это школьный и молниеносно ринется на выход. Но через минуту разочарованно поплетётся обратно к подоконникам, понуро занимая те же места. Скамеек со спинками ещё нет. Они появятся в нашей школе через год, и это будет настоящий праздник. Зато есть одна синяя лавочка. На ней сидят бойкие старшеклассники, остальные десятки детей стоят и ли сидят на полу.
   Медленно движется время. Звонко капает со школьной крыши капель, словно слёзы. Чьи они? Так плакала зима. Ей предстояло уходить. Или это младшие ученики плакали? Уже не разберёшь. Школа наша стояла на отшибе, недалеко от кладбища, и когда все учителя после уроков и местные ребята расходились по домам, нам казалось, что мы остаёмся в ней одни, никому ненужные, с урчащими, как моторы, животами и мокрыми спинами от обилия надетой с утра по приморози одежды.
   - Утром всегда холодно, нужно одеваться теплее, - поучала меня мама перед выходом из дома. – Вот сломается в дороге автобус, и встанет посреди поля. Что тогда делать будешь? Пока ждёшь, замёрзнешь, и до деревни пойдёшь, замёрзнешь. Неизвестно, какая погода ещё. Так что одевайся. Вот тебе свитерок потеплее и гамаши шерстяные…
   Я слушалась и покорно напяливала на себя то, что сказали. Но только вещи эти днём было уже не снять: и негде, и класть некуда, и головёнка не соображала. Так и прела я в тот мартовский день, часами простаивая у подоконника в ожидании чуда, вытирая варежками на резинке, торчащими из рукавов, пот со лба.
   Тем временем с надеждой вглядывались такие разные деревенские школьники - от круглых отличников до идущих по специальной программе восьмого вида -  в многочисленные, широченные школьные окна: не видать ли на горизонте школьного автобуса. Бегали на второй этаж, посмотреть в другие окошки, для лучшего обзора. А вдруг автобус уже приближается из райцентра, и они увидят его первыми? Тогда можно будет примерить на себя роль глашатая и почувствовать себя героем, сбегая с лестницы, размахивая шапкой, как шпагой и объявляя всем: «Автобус едет!». И параллельно наблюдать, как полусонная толпа сразу же оживает, вскакивает, хватает сумки свои и несётся к выходу, опережая друг друга.
   Но так дружелюбно оповещали единицы – простодушные, наивные малолетки из среднего звена. А те дети, что были постарше и похитрее, никогда не сообщали о завиденном вдалеке автобусе, чинно ползущем из райцентра с кем-нибудь из учителей внутри салона. Такие обычно молча, не подавая виду, неспешно «вытекали» из школы, как привидения, и когда автобус, точно сытый барин, въезжал в широкий школьный двор, запрыгивали в него первыми и занимали лучшие места, ехидно усмехаясь, глядя уже из окон транспорта на щемящихся внутрь него учеников.
   Но вот и две круглые фары-глазика показались вдали. Едет, едет наш автобус! Вот он сворачивает на дорожку, ведущую к учреждению. Картина - как мираж в пустыне. Кто-то зычно и запыхавшись кричит: «Ааавтоообууус!» и сбывается мечта одновременно у более чем полсотни деревенских детей. На сей раз это действительно он! Толкаясь, переполошившиеся, растрёпанные, мокрые они выбегают из школьных дверей навстречу долгожданному транспорту. Кто-то так и не успел надеть шапку и куртку и бежит полураздетый, кто-то одевается на ходу, кто-то застревает в дверях, с кого-то упала шапка, но поднять её уже нет возможности, кто-то упал сам…
   - Фу, какие невоспитанные дети, всё равно ведь всех увезут, никого не оставят, - придерживая дверь, фыркает вечно недовольная школьная бухгалтерша, зачем-то не вовремя вернувшаяся из дома на работу. Её тоже чуть не сшибла с ног обезумевшая толпа. Но ей было не понять, почему эта толпа обезумела. Она сама давно сходила домой, поела, отдохнула. А этих невоспитышей ещё с раннего утра никто не кормил. Дом представлялся им далёким, почти недосягаемым счастливым островком, где есть тёплый супчик, сало и свежий хрустящий хлебушек из печи.
   Деревенской ребятне сообщают, что делить на два рейса не будут – повезут одновременно всех, поэтому по возможности нужно компактно «упаковаться» в автобус: садиться по три-четыре человека на одно сиденье, старшим детям взять маленьких на коленки. В начале нулевых детей из трёх деревень набиралось прилично. В один автобус они входили только с расчётом, если собирались не полным составом – многие болели, сидели на больничных, негласно сменяя друг друга. В последний день третьей четверти, к счастью, в школу соизволили явиться не все. Зачем, если итоговые оценки уже известны? А после каникул про эту субботу никто и не вспомнит. Я, конечно, тоже просила маму разрешить мне остаться дома. Но моя строгая мама в таких вопросах была неумолима. Она считала, что если я пропущу хоть один учебный день без уважительной причины, то небо разверзнется.
   - Мамочка, можно я сегодня останусь? Я же знаю свои оценки за четверть? - слёзно просила я.
   - Тогда ты не выучишься и будешь здесь, в деревне крутить коровам хвосты, - сердито поучала она. – Но коров-то нет уже. Ферма распалась. Вон, выгляни в окошко: одни стены вместо коровников. Вот и умрёшь с голоду. Так что не выдумывай и собирайся.
   Но теперь мне уже ни к чему было вспоминать то, что было утром. Сейчас задача стояла другая: выжить в давке. И я включила снова режим выживания.
   Худо-бедно все дети втиснуты в автобус, дверь с ручкой с трудом захлопнута. Небольшой автобус забит детьми до отказа и, гружёный, тяжело выдвигается в сторону родной мне Базарихи. В его грязные окна видно, как один за другим мелькают мимо строения и лоскутки чистого голубого весеннего неба. Дальше будет длинная лесная полоса. А за ней уж и мой дом… Осталось только чуть-чуть потерпеть. А дома весело. Дома вкусняшки! У мамы день рождения! Впереди каникулы. Весна на Советской улице! Вот сколько радости!
   Езда в переполненном автобусе оказалась в тот мартовский полдень ещё суматошнее, чем ожидание «волшебной колесницы». Запах в салоне стоял отвратительный. Пахло по;том, но запах детского пота перебивал «аромат» верхней одежды детей из неблагополучных семей, коих было всё же большинство. Одежда была прокурена их родителями и не знала, что такое стиральный порошок. Ужасно много сопливых, и все они в такт шмыгали носами, вдыхая соплюшки обратно, не давая им выползти из ноздрей. А те, у которых они предательски высовывались, вытирали их рукавами этой же одежды и сопли, высыхая, отвратительно поблёскивали на кончиках рукавов. Но скученность толпы, неразделённой в целях экономии бензина на два рейса, заставляла всех «пьянеть» от этого дурмана. Запахи смешались и превратились во что-то непонятное, мешающее нормально дышать. Мне казалось, я задыхаюсь. Спасали меня вот эти куски ясного неба, просачивающиеся сквозь окна – как лучики надежды на светлую жизнь. Если где-то рядом такой красивый и чистый небесный свод, значит, я обязательно выживу! Меня дома ждут каникулы и копчёная скумбрия.
   Никаких сопровождающих в транспорте тогда в помине не было. Да, спустя время они появятся, но только потому, что одним детям порежут бритвочками пальцы, другим этими же бритвочками отпилят замки на портфелях, третьих хорошенечко помутузят – так, что придётся родителям ехать в школу на разборки, и так далее. Но в 2001-ом, видимо, было ещё терпимо. Хотя… Обычно в моменты развозки после томительного ожидания в автобусе творилось что попало – не лучше, чем в школе перед загрузкой. Школьники из деревень Базариха и Бородино были неуправляемыми. Так всегда называли нашу толпу учителя. Дети привыкли расти «сами по себе» и взрослые не были им указом. Но это не про всех. Кто-то просто стал заложником сложившейся обстановки и вынужден был терпеть всё происходящее. Однажды на перемене между уроками учитель рисования подошёл ко мне, пятиклашке, и вежливо поинтересовался:
   - Аня, вот скажи мне честно, у вас что, в Базарихе, особенных детей делают?
   - Это как? – не поняла я, отвечая вопросом на вопрос. Он, наверно, думал, если я хорошо учусь, значит должна знать обо всём на свете.
   - Ну так. Одни твои односельчане переходят к нам в Коточиги настолько тупыми, каких мы отродясь не видывали, а в школе не первый год работаем. Другие переходят – чересчур умные, каких мы тоже видим в первый раз. И мы не знаем, как работать с вами – ни с теми, ни с другими…
   Я тогда пожала плечами, но крепко задумалась. Жиза… «Есть ли где в мире ещё вот так, как здесь?», - едя в автобусе, наполненном до отказа маленькими бесноватыми человечками, вспоминала я тот эпизод. А человечки в это время не могли спокойно усидеть на местах. Они подпрыгивали на сиденьях и кривлялись – от радости, что их везут домой, но при этом обзывались и пинались, дрались и грозили друг другу страшными проклятьями. Шум в салоне стоял ужасный – пчёлы меньше гудят, когда роятся.
   И вот, по дороге домой раззадоренная без контроля взрослых детвора решила напоследок испортить друг другу настроение. Так, чтобы на предстоящих каникулах никто по школе точно не заскучал. За неимением других развлечений, продолжились взаимные нападки. Сидения были забиты детьми и проход автобуса тоже – только стоящими. Все друг друга дёргали за капюшоны, толкали, стискивали и крыли матом. Трёхэтажным сибирским матом, который беспрепятственно переняли у своих матерящихся родителей. Иногда больно колотили друг друга. Просто так, чтобы повеселиться. Прилетало и мне. Приходилось давать ответку.
   По салону в это время, как вертолёты, летали шапки, сдёргиваемые особо бойкими с голов впереди сидящих или рядом стоящих детей. Летала и моя лисья ушанка. Ей частенько доставалось – просто за то, что рыжая. Сколько раз я говорила матери, что больше её не надену в школу, но она не знала той «кухни» и была непреклонна: ходи, и всё тут. Что, зря родственники в Омске эту шапку искали, покупали, а потом везли в Базариху за триста с лишним километров? А ведь март уже на дворе – в меховом головном уборе жарко. «Нет, всё равно ходи!»
   Иногда, когда с меня в очередной раз сдёргивали шапку, выдирали и волосёшки с головы. «Боже мой, только бы живой доехать до дома. Там весна, колбаска и вафельки», - мысленно утешала я себя, представляя мой улыбающийся под мартовским блестящим солнцем дом на пригорке, в котором сейчас царила праздничная атмосфера, но пока без нас с Таней. Это спасало от дичайшей реальности. Ну не будет же Бог подводить стрелки на своих часах, чтобы мы побыстрее выбрались отсюда. Нужно потерпеть, и всё закончится!
   Автобус меж тем спокойно ехал дальше. Вот мы проехали Коточиги, вот скрылась за поворотом устроенная жителями несанкционированная свалка, на которую кто-то выбросил «за компанию» с мелким мусором зелёный мотоцикл с люлькой, вот проехали деревню Красную Елань и высадили несколько страдальцев. Стало в салоне чуть-чуть посвободнее, ненадолго влетел в него с улицы ветерок, разбавляя противные «ароматы» и вынося часть их наружу. А остальных детей везут дальше. Нам «повезло» больше. Периодически автобус потряхивает - на старых межпоселковых дорогах ухабы. Не городская же это магистраль. Стоящие ученики, которым не хватило посадочных мест, при тряске невольно припадают на сидящих рядом, нарушая их временный комфорт.
   - Не наваливайся на меня! – то и дело слышится со всех сторон.
   - Я тебе брылы расквашу щас! – летят угрозы с противоположной стороны.
   - Щас всеку, если не отойдёшь! – А куда же отойти этому бедному ребёнку, если между каждым стоящим не пропихнуть даже руку – нет свободного промежутка?
   - Уродина, от тебя воняет! – продолжают сыпаться оскорбительные реплики в сторону одной дурно пахнущей нестиранным нижним бельём, взъерошенной девчонки.
   - Заткнись, вонючий козёл! – парирует она.
   - Сними рюкзак, он мешает! – приказывают другой девчонке, тоже взъерошенной, но пахнущей поприятней – прогорклым растительным маслом, на котором её родители жарили вчерашним вечером речную рыбу и пирожки. А может, не вчерашним, а каким-нибудь февральским.
   - Ещё раз наступишь мне на ногу, я тебе дам по башке. Ах, наступил! Вот тебе! Вот тебе! – где-то в «хвосте» автобуса завязывается нешуточная драка, сопровождаемая страшными ругательствами.
   Но водителю нельзя отвлекаться и идти разнимать драчунов, он следит за дорогой. Авось сами разберутся. Он привык, ведь возить местных забияк ему приходится каждый день и не по разу. Но, слыша плач и громкие призывы о помощи от пострадавшего в этой драке, вспыльчивый шофёр – коренастый мужичок дядя Юра, приходящийся двоюродным братом нашему с Таней деду - всё же резко останавливает автобус, высовывается из-за водительского сиденья и громко-громко орёт, изрыгая невидимое пламя вскипевшего раздражения и разбавляя речь тем же матом:
   - Щас всех высажу, без разбора! А ну прекратите, заткнитесь, уймитесь!– ну это если выразить более-менее культурно его угрозу.
   Разбушевавшиеся школьники немного приутихают и автобус двигается дальше. От старших товарищей они слыхали, что если дядю Юру вывести из себя, он и правда высадит посреди белёсого поля всех – виновных и невиновных, а сам развернётся и поедет обратно в Коточиги. И тогда будет ещё хуже, чем в этой давке, и домой попадёшь только к вечеру, ковыляя на своих ногах до деревни.
   «Хоть бы там без нас всё не съели», - вздыхая, думала я, вспоминая про сладости, которые ждали дома. Представляла их, мирно скучающими на столе, и это придавало сил.
   …Автобус в этот день тащился особенно медленно, как бы проверяя на прочность нервы каждого, ехавшего в нём. Ещё бы – столько детей вёз, нужно было безаварийно доставить эдакую кучу «будущего страны» на место и сдать уже наконец родителям. А может, водитель просто ещё не сменил резину на колёсах? Дороги резко подтаяли. Обочины за сутки заметно раскисли от тающего снега, а яркий солнечный свет нещадно сочился в окна, заставляя детей зажмуривать вылупившиеся в них глазёнки.
   Мучительные девять километров в давке, и вот, наконец, я в своей деревушке. Она по-весеннему прекрасна, и от затяжной разлуки кажется ещё краше, чем есть. И здесь такая же звонкая капель, какую я слышала, сидя в классе в чужом селе. А может, и ещё звонче. Плачет зима в каждом уголке. Суббота, топятся бани. А у нас дома праздник! Автобус же едет дальше с оставшимися учениками. Им там теперь хорошо без конкуренции и нечего больше делить – мест всем хватило.
   За один только тёплый день дорогу так развезло, что под зимними мягкими сапогами начала хлюпать грязь и просачиваться внутрь вода. Идём с Таней домой, а нам навстречу уже перебегают дорогу тоненькие мутные ручейки. Деревенские домишки кажутся какими-то мокрыми, ведь они бревенчатые, а бревно быстро намокает от тающего снега. Похожи они на выкупавшихся в луже воробьёв. Кажется, пахнет отовсюду намокшей древесиной. Набухли стволы рябин, черёмух и яблонь, высовывающихся из каждых ворот.
   После автобусной духоты на улице чувствуется лёгкость и свежесть. Такая бывает только в марте. А где-то в глубине души как будто кто-то шепчет: «Всё ещё впереди: апрель, май, лето». И эта радость мгновенно скрашивает собой все предшествующие ей неурядицы. С автобуса мы зарулили сразу ко мне – праздник был там, а значит, сестре не надо было идти к себе домой.
   Праздник ощущался с самого порога, как та весенняя свежесть десять минут назад - прямо с подножки автобуса. В сенях витал запах жареного мяса и свежей выпечки.
   - Как же вы долго! – встретили нас близкие с оговорками. - Что вас не везли-то? Нам уже так всё попробовать хочется!
   Обеденный стол перенесли из кухни в зал, раздвинули, накрыли и уставили вкусностями. Это сейчас колбасу и сыр люди едят день да через день, а в нулевых это был деликатес, который ели только по праздникам. И тут я увидела на столе колбасоньку. Её аромат вдруг перебил все нотки жареного и печёного, и затмил собой. «Вот сейчас-то мы с Танькой поедим как следует!» – промелькнуло в моей голове.
   Именинница нарядная, да и все остальные гости тоже. Сидят ждуны за столом: бабушка, дедушка, мама, тётушки Людмила и Мария, дядя Саша. На их лицах – ожидание и нетерпение. Есть среди родни и пришлая гостья: мамина подружка из Новокузнецка – Элюсия. Раньше они работали в одной организации на Камчатке, потом та переехала в Новокузнецк. И вот, без приглашения, явилась к нам в гости на недельку и угодила на именины!
   - Радуйтесь, что вас вообще возят в школу, - заявляет нам с Таней тётя Люда, читая по нашим усталым лицам недовольство оказанным школой сервисом. – Я вот в пятый класс тем же маршрутом пешком ходила. Потом неделю в интернате жила с такими же полудурками, какие щас с вами в автобусе ездят, и на выходные снова шла домой пешком. И так - четыре года, пока восемь классов не кончила. А это, уж поверьте, ещё хлеще… И до сих пор, когда гляжу на календарь и вижу первое сентября, меня передёргивает, а мне ведь уж сорок пять годов!
   Но нас с Таней пока не интересуют такие моменты семейной биографии – не до неё. Мы кидаем в угол портфели, моем руки в доисторическом подвесном железном рукомойнике и прыгаем за стол - уминать праздничные закуски, не переодевшись в домашние вещи. В руках у деда фотоаппарат, а значит, нужно получиться на фото красивыми. «Щёлк» - и снимок застолья сделан на память. «Щёлк» - и сделан ещё один. Какой-то из них обязательно получится при проявке. Теперь можно и к трапезе приступать. Картофельная пюрешка нас тоже заждалась! И даже успела слегка остыть. Но нам с верхом накладывают её в тарелки. Жаль. Если всю её слопать, может что-то более «экзотическое» не влезть в желудок. Но мы голодные и не замечаем этого.
   - Толчёнка, - облизываемся. Довольные, подкладываем на края тарелок колбаски и салатиков, и дрожащими от счастья руками наливаем себе в прозрачные стаканы шипящей газировки из пластиковой бутылки. Неужели всё позади и это счастье для нас?
   Параллельно все остальные наливают себе напитки, раздаётся звон бокалов, поздравления, пожелания здоровья маме. И про молодое поколение не забывают – поздравляют нас с окончанием четверти и желают дальнейшей хорошей учёбы. Вот оно, долгожданное событие! А ещё недавно казалось, мы его не дождёмся. Так казалось и зимой, когда мы ждали весну.
   Вкусно поев, я пошла на улицу - смотреть ручьи, проверять, как без меня весна преобразила надоевший снежный ландшафт. Пока мы учились, вокруг всё преобразилось, приободрилось, принарядилось. Белые снежные краски разбавили чёрные, рыжие, лазурные. Таня соскучилась по дому и побежала к себе. Казалось, будто с утра вечность прошла. Именно так тянулось время от одной школьной развозки до другой.
   …А дальше весенние каникулы понеслись с бешеной скоростью. Крыши деревенских домов первыми освободились от зимнего плена. С каждым днём всё громче пела весна свои песни. Пока я отдыхала от учёбы, всё быстрее с хрустом проседал снег, трещали льды на реках, бодро свистели перезимовавшие с нами птички, неумолкая каркали в соседнем лесу прилетевшие грачи. Но рыдала уходящая зима, прощаясь со своей властью. Заковала в прочные оковы и реки, и озёра, и растения. Даже окна наши всю зиму были изрисованы её кистями: хороша зима как художница – всё пометила, что могла, везде оставила автографы. Но только вот слишком долго она правит в Сибири. Так долго, что надоедают и рисунки её, и развлечения: санки, лыжи, коньки… И то чувство - мартовское тепло, первые ручейки, каникулы, конфеты, радость от того, что неудобства остались позади и впереди неделя свободы и счастья – навсегда осталось со мной.
   Мы, деревенские дети, тогда не знали, что нужно обязательно пройти эти экзекуции, чтобы стать сильнее духом, и что это в будущем нам на пользу пойдёт. Закалка это такая. Терпение и преодоление вырабатывало характер и стойкость. После таких адских перевозок в детстве другие мелкие трудности во взрослой жизни уже не вызывали смятения и тревоги. Как вспомню те тряски для неокрепшей психики, так нынешние неудобства до сих пор кажутся не такими противными. Не знали мы и того, что со временем наши «последователи» не будут так страдать. Сейчас есть регламент, согласно которому возить в школьном автобусе можно только определённое количество детей. Ни в коем случае нельзя набивать ими полный автобус. За выполнением этих требований строго следят. И за скоростным движением транспорта. И за дисциплиной внутри него. И за соответствием маршруту.
   С того мартовского дня, когда у меня в пятом классе начались весенние каникулы, прошло двадцать пять лет. Систему развозки обучающихся отредактировали и наладили должным образом. А значит, больше не будет голодных, забытых, растерянных и грустящих детей, там, у тех же школьных подоконников, мечтающих только об одном – поскорее попасть из чужого села домой, похлебать тёплого супчика. Весна добралась и до той глуши. И от этой мысли становится теплее на душе, как в детстве у окошка, согретого мартовским солнцем. Теперь всё это вспоминается даже с некоторой долей  позитива. Я представляю тот последний учебный день третьей четверти и улыбаюсь. Много ли надо ребёнку для счастья? Нет. Всего лишь праздник, газ-воду и каникулы. А всё остальное – не такие уж и великие проблемы. Тем более, оказалось, что они решаемы.
   Живём мы в мире, где всё происходящее на самом деле приходящее и уходящее: и грусть, и радость, которые сменяют друг друга. Таковы законы жизни. Они работают, как законы природы. А за зимой ведь всегда приходит весна. Не так ли?