Граф Тенрецкий. Глава 5

Глава 5.1.

Петербургский вечер был серым и тусклым, как старая оловянная ложка. Низкое небо давило на крыши и шпили, а Нева, казалось, застыла в ожидании неизбежного дождя. Яга стояла у крыльца Зимнего дворца, кутаясь в любимую шаль, пахнущую полынью и сухими травами. С Невы дул мокрый ветер. На крыльце зажглись первые фонари.
Из дверей показался Кречет. На нём был простой, почти будничный сюртук, лишённый знаков отличия, и только выправка выдавала в нём человека, привыкшего повелевать. Он кивнул Яге. К подъезду бесшумно подкатил экипаж — лёгкая, стремительная машина производства мастерских Рысюхина, чьи двигатели работали мягче, чем дыхание спящего кота. Кречет открыл дверь, пропустил Ягу вперёд и сам сел следом.
— Откуда такая роскошь? — спросила Яга, оценивающе разглядывая богатую обивку салона.
— Спецзаказ для нужд короны, — с улыбкой ответил Кречет, знавший о слабости Яги к хорошей технике. — Хочешь такой же?
— Да куда ж такое в моих дебрях, Петруша? — Яга не повелась на предложение. И тут же вспомнила про сегежское шоссе. — У меня на наших дорогах трицикл и тот на честном слове держится, а ты мне предлагаешь эту карету с золотыми ручками.
— Не золотыми, а бронзовыми, — поправил Кречет. — И она не для твоих дорог, Яга, а для твоего статуса. Хотя и дороги твои, уж поверь, выдержит.
— Статус мой в лесу живёт, — буркнула она, но в глазах мелькнул огонёк: машина ей понравилась.
Экипаж тронулся, плавно набирая ход. За окнами замелькали фасады зданий, сменяясь просторами набережных.
— Опять с залива тянет сыростью, — заметил Кречет, глядя на тёмную воду. — Шторм обещают.
— Эка невидаль, — усмехнулась Яга. — А ты всё о погоде? Я тебе говорю о дорогах, а ты мне о погоде. Когда уже в Империи наведут порядок?
— Когда ты возьмёшься за это лично, — парировал Кречет. — Или когда дураки переведутся.
Они обменялись взглядами — и Яга рассмеялась коротким, сухим смехом.
— Дочка растёт, — он на мгновение отвёл взгляд. — Аннушка. Почти 12 уже.
— А как старшие?
— Взрослые.
Так и ехали, перебрасываясь фразами о том, о сём. Давняя дружба позволяла не блюсти этикет в неофициальной обстановке. Дорога тянулась за город. Городские камни сменились нешироким шоссе с густым смешанным лесом вокруг, где ели переплетались с соснами, создавая плотный, пахучий полог. Когда экипаж выехал на высокий склон, Яга вдруг коснулась стекла.
— Когда-то здесь было море, — тихо сказала она.
Кречет промолчал. Он смотрел на дорогу, сжимая пальцы на колене. Он не помнил того, что помнила она: море ушло задолго до его рождения, оставив после себя лишь неглубокий залив. Яга была намного старше всей династии Кречетов, нынешнему главе которой было около 300 лет. Выглядели оба лет на 40 — уровень магии позволял манипулировать внешними проявлениями возраста в любую сторону. Иногда Яга шутила, что если бы она действительно старела, то сидела бы сейчас не в Карелии, а на той горе, поплёвывая на проезжающих.
Тайное управление встретило их тишиной. Дом из грубого гранита, поросший изумрудным мхом, стоял на самом берегу пруда. Дорога подходила прямо к крыльцу, разворачивалась вокруг клумбы с цветущими розами и закруглялась. Внутри здания пахло бумажной пылью, старым деревом и неожиданно общественной столовой. Первый этаж и был отдан под столовую и архивы, второй — под кабинеты, а третий — под общежитие сотрудников да для тех, кого забросило в этот мир из дальних далей.
— Где он? — спросила Яга у дежурного офицера. Офицер, увидев вместе начальницу и Императора, икнул, но ответил без запинки:
— На третьем этаже, комната номер четыре. Сопротивления не оказывал, ничего внятного не говорил. Спрашивает, который час. Всё время просит воды. Уже третий раз за час. Видно, не привык к нашей воде.
Кречет кивнул, не замедляя шага. Яга мельком глянула офицеру в глаза, и тот тут же прекратил словесный понос и передал Яге тройной подсвечник с зажжёнными свечами..
Комната была небольшой, с высокими окнами, выходящими на пруд, с обстановкой простой, аскетичной – кровать, два дубовых кресла, столик, шкаф. Небольшой стол стоял у окна, на столе стоял почти пустой графин с водой, в которой плавали кусочки лимона и мяты. За столом, в резном дубовом кресле, сидел парень лет семнадцати, в сильно потрёпанном чёрном бархатном камзоле и таких же брюках. Бледный, со странными волосами, которые у корней были почти чёрными, а к концам светлели, превращаясь в пепельно-жёлтые. Глаза — тёмно-серые, неожиданно нечитаемые. Он поднял голову, когда они вошли.
— Здравствуйте, — сказал он тихо, вставая. — Простите, что я в таком виде.
Кречет молча показал рукой, что вставать не обязательно, и сел напротив. Яга кивнула, поставила подсвечник но стол между ними и, отойдя ко второму окну, осталась там стоять, скрестив руки на груди и наблюдая за обоими сразу. «Странный мальчик, — подумала она. — И говорит, как будто только что пришёл с урока этикета. Но кто ж его учил? Род-то вымер, вместе с учителями.»
Кречет молча разглядывал парня. Парень молчал. Потом провёл рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с него что-то. На пальце блеснуло кольцо серебристого металла и Яга тут же отлепилась от подоконника. Кречет едва заметно покачал головой, мол, спокойно, я тоже вижу.
— Ты знаешь, где ты находишься? — спросила Яга.
Он посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то — не узнавание, а скорее смутное ощущение, что он должен знать. Тень понимания мелькнула и пропала, оставив только раздражение.
— Я не помню даже, кто я. И понятия не имею, кто вы и где я нахожусь.
— Что ж, это мы исправим, — Яга не стала ни щадить, ни притворяться. Она повернулась к Кречету и повела рукой в его сторону, как показывают на антикварную вазу, что стоит в главной витрине магазина. — Ратибор, перед тобой Пётр Алексеевич Кречет, император Российской Империи, глава рода Кречетов, человек, которого лучше не злить и уж точно не стоит обманывать. Он здесь потому, что лично заинтересован в твоём деле, а это, мальчик, случается нечасто, и если ты сейчас не поймёшь, насколько это серьёзно, то я даже не знаю, чем тебе ещё помочь.
Пока Яга говорила, Ратибор медленно поднимался из кресла, вытягиваясь во весь свой, как оказалось, немаленький рост. Яга сопроводила это явление взглядом, пока до неё не дошло, что «мальчику» она едва достанет макушкой до плеч, и то если встанет на цыпочки. Кречет смотрел это с непроницаемым лицом, но в углу рта у него дрогнула едва заметная усмешка. Он подался вперёд, сложил руки на столе и посмотрел на Ратибора так, что тому захотелось немедленно стать меньше ростом.
— А это, граф Тенрецкий, — сказал он ровно, без нажима, но с такой интонацией, от которой в комнате стало на пять градусов теплее, — Ядвига Станиславовна Луносвет, глава Тайного управления по делам переселенцев Российской Империи. Она — единственная в Империи, кто видит подселенцев насквозь, и единственная, кому я доверяю в этом вопросе. Если она скажет, что ты опасен, я поверю ей без проверки. Если она скажет, что ты полезен, у тебя появится шанс здесь остаться. Поэтому советую отвечать честно, потому что врать ей бесполезно, а врать мне — себе дороже.
Ратибор почувствовал, как у него холодеет затылок. И от слов, и от того, как они были сказаны. Он вдруг понял, что сидит не в гостях в каком-то доме, где ему дали приют из жалости, а в комнате, где решается его судьба, и что люди, сидящие напротив, могут сделать с ним всё, что захотят. Император. Глава Тайного управления. Он не знал, что это значит, но тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений: это очень и очень плохо, и он влип так, как ещё никогда в жизни не влипал.
Яга заметила, как он побледнел, как сжались пальцы на краю стола, как он перестал дышать на секунду, и в её глазах мелькнуло что-то — не жалость, а скорее одобрение, потому что страх, который он сейчас испытывал, был правильным страхом, тем самым, который помогает принимать быстрые и верные решения.
— Кто там у тебя внутри? — спросила Яга без предисловий.
Парень на секунду прикрыл глаза. Пальцы правой руки нервно сжали запястье левой.
— Я один, — очень тихо сказал он.
Яга переключилась на внутреннее зрение — свою особую способность, которая позволяла ей видеть подселенцев внутри всех этих мальчиков и девочек, которых привозили сюда со всех концов Империи. Кречет говорил, что почувствовал в нём нечто, но сейчас парень действительно был один. Яга моргнула. А, нет, не совсем один… что, ещё трое?!
Кречет переглянулся с Ягой, считав своим слабеньким менталом её недоумение.
— Семья? — надавил Кречет. — Можешь вспомнить свой дом?
Парень замер. Его лицо исказилось — как будто он пытался удержать что-то, что ускользало.
— Я помню развалины дома и старика, который называл себя моей нянькой.
Яга молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде была жалость и понимание. Кречет скользнул взглядом по её лицу, но ничего не сказал. По отношению к тем, кто ей нравился, Яга «включала мать», и это юный Петруша Кречет когда-то испытал на себе, когда отец отправил его в Карелию во время последней большой войны. Яга сохранила кровь правящей династии, подрастила, подучила да и отправила восвояси обратно, в своё время.
— Что-нибудь ещё? — спросила она.
Парень помедлил.
— Я помню прямые улицы. И каменные дома. Они кажутся мне знакомыми. Я помню, как иду по набережной. Но я не знаю, как называется река, — парень помедлил, потом в его глазах словно мелькнула тень. — Россия. Столица Москва.
Яга улыбнулась и кивнула. Кречет отзеркалил.
— Не совсем так. Похоже, ты помнишь что-то из прошлого. А как ты оказался здесь, помнишь? — спросил Кречет.
Парень покачал головой.
— Я помню тропинку и туман. Кто-то вывез меня в лес, избил и бросил. Ещё помню… звук… как будто кто-то зовёт меня, но я не понимаю слов. А звук слышал отчётливо, странный такой, похожий на скрежет и кваканье одновременно.
— Кваканье? — переспросила Яга, поднимая бровь. — Это что-то новенькое. Обычно подселенцы слышат музыку или голоса. Кваканье — это кто же у нас такой?
Парень смутился, но Яга уже отвернулась к окну, скрывая улыбку.
— А ты знаешь, что такое тотем? — спросила она не оборачиваясь.
— Нууу, дух природы? Оберег с изображением зверя? — парень ответил неуверенно, словно не вполне понимая, о чём речь.
— Не совсем. Тотем здесь не дух, а бог, покровитель рода, — поправила она,  всё ещё  стоя лицом к окну. — Обычно привязка к тотему передаётся по наследству, но у тебя особый случай. Как и у всех, кто попадает в моё Управление. Подойди к зеркалу и посмотри на себя.
Парень огляделся и впервые увидел зеркало, висящее на стене. До этого он был слишком занят своими мыслями, чтобы замечать обстановку комнаты. Он подошёл к стене, заглянул в зеркало и вытаращил глаза. Вместо сорокалетнего мужика из зеркала на него смотрел подросток лет семнадцати, в старинном чёрном камзоле с кружевом по вороту, с пронзительными серыми глазами, но хуже всего было то, что росло на голове! Тонкие, чёрно-жёлтые колючки, которые медленно вставали дыбом у него на голове. Парень закрыл глаза и не удержался от того, чтобы потрясти головой.
— Может ущипнуть? — спросила Яга, разворачиваясь спиной к окну.
Парень покачал головой и открыл глаза. В зеркале отражалось всё тоже, но волосы стали обычными, остался только странный цвет. Яга хмыкнула.
— Поздравляю, твой тотем тенрек, выглядит, хм, вот примерно так же, только мелкий и наглый, — сказала она.
Кречет поднялся и отошёл к окну. Яга видела, как он смотрит на пруд, но его мысли явно были где-то далеко. Она слегка мысленно подтолкнула его, словно спрашивая «Ну, что скажешь?» Кречет уловил вопрос, но пожал плечами, так и не обернувшись. Яга повернулась к Ратибору.
— Ладно, — сказала она негромко, — тотем тебя признал. Память тебе отшибло конкретно, и дальше будет только хуже. Поэтому я предлагаю тебе поехать со мной, в Карелию. Это недалеко от Петербурга. Там тихо, спокойно. Подлечим тебе память, поставим на ноги. Под мою опеку в общем. Здесь тебе делать нечего. Если ты действительно последний из рода Тенрецких, как мы предполагаем, ты должен восстановиться. Иначе мы потеряем род окончательно.
При фамилии Тенрецкий, прозвучавшей уже во второй раз, в глазах парня снова промелькнула тень.
— Я — Ратибор Тенрецкий.
Он замолчал. И в этот момент его лицо на мгновение изменилось. На коже, выше лба и за ушами, снова проступили тонкие, чёрно-жёлтые иглы. Они появились на несколько секунд — и опять исчезли.
Яга заметила это, Кречет — тоже.
— Что это было? — спросил Кречет.
Яга медленно подошла к Ратибору и внимательно посмотрела на него.
— А это его тотем, — сказала она. — Отметился и только что подтвердил принадлежность мальчика к роду. Вон, и родовой перстень на пальце. Рановато без магии, видать в виде исключения.
Яга повернулась к Кречету.
— Завтра утром мы уезжаем, — сказала она. — Он поедет со мной. А там видно будет.
Она не просила подтверждения и в общем-то не ждала ответа. Потому что тотем уже решил всё за всех, а Кречет уже понял, что новичок не опасен, а раз так — пусть им дальше Яга и занимается.
Ратибор смотрел на Ягу. В его глазах не было ни страха, ни надежды, только усталость.
— Я не знаю, куда мне идти, — сказал он. — Я толком не знаю, кто я. Но я всё равно  хотел бы подумать до утра. Если это возможно.
Он сказал это просто, как будто речь шла о том, что он хочет пообедать или лечь спать. Яга снова взглянула на Кречета. Тот кивнул.
— Я согласен, — сказал он. — Если договоритесь — поезжайте. И удачи с инициацией. Если нет — пусть остаётся здесь, под опекой короны.
Кречет уехал сразу после разговора. У него всегда было много дел, и он не любил задерживаться в Управлении дольше, чем требовалось. Яга проводила его до экипажа, и они обменялись парой коротких фраз — о мальчике, о том, что он слишком молод, чтобы знать, чего хочет, и что ему нужно время, чтобы это понять. Кречет кивнул, сел в экипаж и уехал.
Ратибор вышел с ними, словно привязанный невидимой нитью, но остался стоять у крыльца, глядя вслед Кречету. Он понятия не имел, что будет дальше. Память возвращалась осколками, но они не складывались в целое. Голова болела от всего сразу — от побоев, информации, перехода и от иголок заодно. Ратибор почесал темечко – волосы были нормальными. Яга подошла к нему, остановилась рядом и сказала:
— Можешь думать столько, сколько тебе нужно. Ты не первый и не последний, кто через это проходит. Карелия — не ссылка, там просто тихо и спокойно. Как раз то, что тебе сейчас необходимо. Но ты сможешь подумать, и решить, что тебе нужно, тишина и магия там или покой здесь. Решать тебе.
Он хотел ответить сразу, но что-то остановило его. Слишком легко было согласиться. Слишком просто. Он снова попросил время до следующего утра. Яга кивнула и ушла, оставив его одного.
Ратибор вернулся в комнату и просидел до ночи, глядя в стену. Вспоминал, что говорил ему при встрече тотем — маленький странный зверёк с длинной мордочкой и чёрно-жёлтыми иглами на голове и спинке. Маленький, хрупкий и трогательный. Тенрек. Воспоминание о разговоре с тенреком пришло как-то так вдруг, очередным осколком памяти. Тенрек действительно говорил о том, что Ратибор — последний в роду. Что род должен быть восстановлен. Что он знает, как это сделать и что он не может сделать этого один. Что ему удалось сохранить тело Ратибора и в последний момент заменить умирающую душу новой, сильной… Он лёг в постель, но ворочался до глубокой ночи, а никакого решения так и не приходило. Память тоже замолчала, и Ратибор уже не мог понять — кто он сейчас. Только утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, он понял: оставаться здесь — хуже, чем ехать в неизвестность.
Когда рассвело, он нашёл Ягу на крыльце и просто сказал:
— Я поеду.
Она не удивилась. Просто кивнула и сказала, что они отправляются через час.

Глава 5.2. Ратибор
Последнее, что я отчётливо помню — как ору в микрофон какую-то кабацкую песню. И не просто ору, а с чувством, с толком, с расстановкой. Кажется, песня была из репертуара, который я в трезвом виде не пою. Но был юбилей. Была водка. Были друзья, которые хлопали и требовали продолжения банкета. И микрофон был такой удобный, тёплый, родной — как продолжение руки. Я пел и думал, что никогда ещё не был так хорош. Ошибался, конечно. Но тогда казалось, что я — бог караоке-бара. Идиот.
Потом была эта женщина в коридоре у туалетов, яркая, вызывающая. Лица не помню — хоть убейте. Помню только, что подошёл к ней с видом человека, который точно знает, что хочет. Сказал что-то, что мне самому в тот момент показалось верхом остроумия. И получил. Прямо в челюсть. Тяжёлой рукой. Как в кино, только в кино это выглядит красиво, а на деле — искры из глаз и вкус крови во рту. И знаете, что самое обидное? Даже не больно было. Обидно было, что я, оказывается, не так уж и хорош и уже валяюсь на полу. Друзья остались в зале, уже играла новая минусовка.
Потом была охрана. Двое. Подхватили меня под руки, вытащили на улицу, засунули в машину. Я ещё пытался шутить, кажется. Что-то про то, что я сам себя выведу и доставлю. И получил ещё один удар. Или больше, но других уже не помню.
Потом был лес. Не помню, как там оказался. Помню, что стоял густой туман и ноги утопали в чём-то мокром. Помню, что сначала было холодно, а потом кто-то меня вразумлял. Смутно помню, на самом-то деле. Даже не помню, а чувствую до сих пор, как рёбра ноют. И челюсть. И, кажется, печень. В общем, вечеринка удалась.
Пришёл в себя — имя собственное не помню. Вообще ничего не помню. Кто я, откуда, куда иду. Просто стою в тумане, на тропинке, а вокруг болото. Комары размером с воробьёв. Холодно. Мокро. И тишина такая, что слышно, как у меня в голове что-то скрипит. Стою. Думаю. Ничего не думается.
Тропинка одна, хочешь, иди налево, хочешь топай направо. Пошёл налево, рефлекс сработал. Куда-то же она ведёт, утоптанная такая. Шёл долго, чисто по ощущения — ноги устали. Но в тумане не разберёшь, может и недолго. Потом туман стал редеть, и я вышел на пепелище.
Дом. Вернее, то, что от него осталось: обугленные брёвна, торчащие из земли, как гнилые зубы, рассыпавшиеся камни, веером, словно снесённые в ярости огромной рукой. Запах гари и тишина. И только с краю — маленький флигелёк, каким-то чудом уцелевший. Светится окно.
Я пошёл к нему. Ноги еле двигались. Голова кружилась. И тут на порог выходит старик — сгорбленный, седой, с лицом, как печёное яблоко. Он смотрит на меня, и глаза у него такие… мокрые.
— Ваше сиятельство, — говорит. — Ратушка. Внучек. Живой.
И на колени падает! Я уже хотел сказать, что я не «его сиятельство», что я вообще не знаю, кто я, и что происходит. Но не успел. Ноги подкосились. И я упал в темноту.
А в темноте меня уже ждали.
Помню, что стоял я в пустоте, вокруг опять висел туман, а передо мной сидел зверёк, похожий на ежа-мутанта. Маленький, с длинной мордочкой, с иглами на голове и спине — чёрными у корней, жёлтыми к концам. Глаза маленькие, чёрные бусины. И слишком уж умные для зверя.
— Ну, — сказал зверёк. Голос у него был сухой, как старая бумага, которую слишком долго держали на солнце. — Очухался наконец?
— А? — спросил я до невозможности умно. Голос в пустоте звучал странно — как будто из бочки. Или как будто я сам был бочкой, а говорил кто-то другой, изнутри.
— Ты не акай. Ишь, взяли моду акать. Я тут тебя дожидаюсь, а ты всё в бессознательности. Может, тебя слишком сильно по голове стукнули? Ты, я вижу, ещё не понял, куда попал?
— Я понял, что я не в баре, — я огрызнулся. — Это уже прогресс.
Зверёк посмотрел на меня с сомнением. Потом вздохнул — так, как вздыхают люди, которым предстоит объяснять очевидное человеку, который только что упал с луны.
— Ладно. Слушай сюда. Я тебе всё объясню. Популярно, на пальцах. Потому что времени у нас мало, а ты, судя по всему, не в лучшей форме.
— Я в нормальной форме, — обиделся я. — Просто голова болит.
— Это похмелье. Пройдёт. А вот память — не факт, что вернётся. Ты попал в другой мир. Магический. В тело графа Ратибора Тенрецкого. Последнего в роду Тенрецких. Род был когда-то сильный, уважаемый. Потом ввязался в родовые войны вокруг короны и сгинул. Вырезали всех, под корень.
Я слушал. Молча. Потому что ничего другого не оставалось. И потому что голова болела так, что думать было больно.
— Остался один мальчик. Хилый, болезненный. Умом не отличался. Его вырастил старый нянь. Тот, которого ты на пороге видел. Мальчик третьего дня ушёл в лес. Заблудился. Замёрз ночью почти насмерть. И вот тут появился ты. Душа свежая. Ум острый, пока трезвый. Тоже, кстати, заблудился. А тела-то и нет, уж не обессудь, не знаю я, где ты прежнее тело потерял. Я и подсуетился. Соединил вас, пока оба не померли. Так что, теперь вы два в одном.
— Ну, спасибо, — сказал я. Не знаю почему, просто сказал. Получилось грубо, разумеется.
— Не благодари. Я не из доброты, а по необходимости.
Он подошёл ближе. Совсем близко. Глаза у него были чёрные, страшные.
— Ты теперь — Ратибор Тенрецкий, последний в роду. И в благодарность за новую жизнь я хочу от тебя одного — продления рода. Потому что если род угаснет — я умру. Так уж тут устроено. Боги, тотемы — мы живём, пока живёт род, пока жива память, пока есть кому нас помнить. Отказ не принимается, да и смысла нет – ты без меня тоже кхе кхе покойник.
— То есть мне надо… — начал я.
— Жениться тебе надо, детишек завести, да побольше. И не от одной жены, если получится. Тут, кстати, многожёнство в ходу, традиция такая, мужиков-то мало, выкашивает вас войнами. Так что разгуляться тебе есть где.
Я моргнул. Многожёнство. В традиции. Ладно. Не самое плохое, что я сегодня услышал.
— Но это не всё, — продолжил зверёк. — Род Тенрецких был сильным, уважаемым. Пока не сгинул. А сила тотема — она от славы рода. Чем больше о тебе говорят, чем больше тебя уважают — тем я сильнее. Тем ты сильнее. Так что шевелиться придётся. И не только в смысле продолжения рода.
— Понял, — сказал я. — А если я не хочу?
Зверёк посмотрел на меня. Долгим таким взглядом, оценивающим. Потом вздохнул.
— Тогда и я умру, и ты умрёшь. Мальчик, чьё тело ты занял, уже умер. Так что выбирать тебе особо не из чего.
Он замолчал. Я тоже помалкивал.
— Ладно, — сказал я наконец. — Вернуться домой, я так понимаю, не вариант?
— Ты для начала попробуй здесь выжить. У тебя через несколько дней совершеннолетие. Тогда инициируется магия, родовая. Кольцо сейчас дам, оно подтвердит твои права. А дальше — сам. Я тебя неволить не стану. Но и медлить не позволю. Сил у меня мало. Понимаешь?
— Понимаю. И всё-таки, как насчёт домой?
— Вот и славно. А про домой забудь, домой теперь у тебя здесь.
Он развернулся и пошёл в туман. Потом остановился. Обернулся.
— И ещё. Ты теперь не просто подселенец, ты — Тенрецкий. Забудь свою прошлую жизнь, нет её больше. Здесь — только ты, я и наш род.
Он исчез в тумане.
А я остался сидеть в темноте. Один. С похмельем. С разбитыми рёбрами. И с новостью, что я теперь граф, последний в роду. И должен жениться. Желательно не на одной.
В общем, хреновая была вечеринка. Но хоть что-то запомнилось.
Очнулся я в маленькой комнате. На кровати. Укрытый одеялом. Рядом сидел старик. Тот самый. Нянь.
— Ваше сиятельство, — сказал он. — Вы очнулись.
Я посмотрел на него. Потом на свои руки. Молодые. Тонкие. Не мои. И только сейчас до меня начало доходить — по-настоящему доходить, — что всё это не сон. Что я действительно здесь и это здесь чёрт знает где. Что я действительно в чужом теле. Что караоке, водка, женщина, охрана — всё это осталось где-то там, в другой жизни. А здесь — только этот старик.
— Очнулся, — сказал я. — Слушай. Как тебя зовут?
— Митрофан, ваше сиятельство.
— Митрофан. Хорошо.
Он смотрел на меня, в глазах — боль. И надежда. И что-то ещё. Что-то, чего я не мог понять. Может быть, страх, а может быть, любовь. А может быть, всё сразу. Я закрыл глаза.
— Митрофан.
— Да, ваше сиятельство?
— У нас есть что поесть? И от головы бы ещё что-нибудь.
Старик засуетился. Забегал. Я смотрел на него и думал: вот она, новая жизнь. Началась. С похмелья, с разбитых рёбер, с чужого имени. И с кошмара, из которого я, кажется, ещё не вышел.
Хотя нет. Вру. Кошмар только начинается.
Но, с другой стороны, многожёнство в традиции. Так что, может, и не всё так плохо.

Глава 5.3. Ратибор
Первое, что я заметил — я забываю.
Не то чтобы я раньше помнил много. Похмелье, караоке, женщина, охрана, туман, лес, пепелище — вот и весь багаж. Но сейчас я сидел в комнате с высоким окном, смотрел на воду за стеклом и понимал, что не помню, как меня звали раньше. Не Ратибор. А то, первое имя. Своё.
Я перебирал в голове: Сергей? Нет. Алексей? Тоже нет. Максим? Ближе, но не то. И чем дольше я перебирал, тем яснее становилось: я не забыл. Я никогда и не знал. Как будто имя стёрли, аккуратно так, ластиком. Оставили только Ратибора. Это было неприятно, как будто от тебя отрезали кусок и не сказали, зачем.
В голове внезапно всплыло воспоминание о панической атаке и о побеге от этого старика, назвавшего себя Митрофаном. Куда бежал, зачем? Вообще без понятия.
Теперь я сидел за столом. На столе стоял графин с водой, в которой плавали лимон и мята. Я выпил три стакана. Не потому, что так уж хотел пить, а просто потому что надо было чем-то занять руки. В комнате пахло бумажной пылью и старым деревом. За окном — пруд. Тихий, тёмный. Вода как зеркало. Я смотрел на неё и думал: кто я теперь? Граф Тенрецкий. Последний в роду. С тремя паразитами внутри.
Про паразитов я понял не сразу. Точнее, я их чувствовал, но не понимал, что это. Как будто в голове кто-то ещё есть. Не голоса, не мысли, а присутствие непонятно чьё. Как будто сидишь в комнате, а за стеной кто-то ходит. Ты его не видишь, но знаешь, что он там. Наверное, вот так и сходят с ума. Может и я с него сошёл, с ума-то.
Короче, их было трое. Я это чувствовал. Один — тяжёлый, давящий. Всё время что-то просчитывал, анализировал, искал. Второй — шумный, яркий, требовал внимания. А вот третий — тихий, сжатый, как пружина. Он чего-то сильно боялся. Или болел. Или и то, и другое вместе.
Я дал им имена, надо же как-то различать собственных тараканов. О, точно, это же просто тараканы в моей голове! Ладно. Первого назвал Кукловодом — потому что он всё время пытался всех дёргать. Второго — Супергероем, потому что он хотел быть в центре внимания. А третьего — Мелким, потому что он был маленький и тихий, как мышь под веником.
Не знаю, откуда взялись эти имена. Просто пришли в голову и показались правильными. Может, я их придумал, а может, они сами себя так называли. В любом случае, так было проще.
Дверь открылась, и вошли двое.
Первым вошёл мужчина. Лет сорока на вид. Сюртук простой, без знаков отличия. Но выправка такая, что сразу видно — военный. Или большой начальник. Или и то, и другое.
Я посмотрел на него. И тут что-то произошло. Что-то, чего я не ожидал. Тело само дёрнулось. Как будто внутри меня сработала пружина, которую я не заводил. Я почувствовал, как напряглись мышцы, как спина выпрямилась сама собой, как руки легли на колени. Я не думал об этом и не собирался это делать. Это как-то само собой произошло.
А потом я увидел перстень. На правой руке. Массивный, старинный. С кречетом. Птица была вырезана тонко, мастерски, с деталями, которые я не мог разглядеть. Что-то там такое тотем мне говорил, про родовой перстень. Этот видать тоже такой, под контролем тотема.
Мужчина смотрел на меня. Внимательно, без угрозы, скорее с любопытством. Как будто я — задача, которую надо решить. Он показал рукой — мол, сиди. Я и так сидел, что мне прыгать неизвестно перед кем?
Второй была женщина. Тоже лет сорока, может чуть старше. Волосы русые, глаза синие. Шаль на плечах, пахнет полынью и сухими травами. Но под шалью — мундир военного образца. Тёмно-синий, почти чёрный, с золотой кручёной нитью по плечам. Стилизованные ветви, переплетающиеся с руническими символами. На плече — нашивка. Герб. Я не знал, чей это, но было понятно: женщина на службе. И не просто на службе. Она какой-то большой начальник и имеет право находиться здесь. Кто-то, кто связан и с этим мужчиной, и с этим домом, и со мной.
Она вошла тихо, встала у окна, скрестила руки. Смотрела на меня так, как будто видела насквозь. Мне это не понравилось. Как будто я стеклянный. Я мысленно прикрикнул на тараканов, чтобы сидели тихо.
— Здравствуйте, — сказал я. — Простите, что я в таком виде. Я не знаю, как я сюда попал и почему здесь нахожусь.
Женщина молча меня разглядывала. Я чувствовал её взгляд —  он был как рентген, аж руки зачесались.
— Ты знаешь, где ты находишься? — наконец спросила женщина. Голос у неё был низкий, спокойный. Как у человека, который привык задавать вопросы и получать ответы.
Я посмотрел на неё. И тут что-то шевельнулось. Не память, а скорее ощущение, как будто я должен её знать.
— Я не помню даже, кто я. И понятия не имею, кто вы и где я нахожусь.
Тогда женщина представила мужчину и оказалось, что я тут стою весь такой дерзкий перед императором. Ноги затряслись в коленях, но тело само решило, что нужно встать. Тогда вперёд выступил мужчина и представил женщину.
— Кто там внутри тебя? — спросила женщина без предисловий.
Я замер. Как она узнала? Я же никому не говорил. Я сам только что понял! Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Спокойно. Как будто это был обычный вопрос. Как будто она каждый день спрашивает людей о том, кто у них внутри. Я постарался подавить панику.
— Я один, — ответил я.
Сказал и почувствовал, как Кукловод напрягся. Как будто я сделал что-то не то, как будто я должен был соврать по-другому.
Мужчина переглянулся с женщиной. Я не понял, что это значило. Но что-то значило. Точно.
— Семья? — спросил он. — Можешь вспомнить свой дом?
Я закрыл глаза. Попытался вспомнить. Ничего. Пустота. А потом — что-то. Не моё. Чужое. Но тёплое. Как будто кто-то оставил в голове картинку, и я её увидел. Я открыл глаза и рассказал про пепелище и старика, назвавшего себя моей нянькой.
Она молчала. Смотрела на меня. И в её взгляде было что-то, чего я не ожидал. Жалость. Как будто она видела что-то, чего я не видел. Что-то, что ей было жалко.
В общем, допрашивали меня по полной программе, хорошо хоть не пытали. А потом женщина, Ядвига Станиславовна, я запомнил, сделала предложение:
— Ладно, — сказала она. — Я предлагаю тебе поехать со мной, в Карелию. Это недалеко от Петербурга. Там тихо, спокойно. Подлечим тебе память, поставим на ноги. Под мою опеку, в общем. Здесь тебе делать нечего. Если ты действительно последний из рода Тенрецких, как мы предполагаем, ты должен восстановиться. Иначе мы потеряем род окончательно.
При фамилии Тенрецкий в глазах у меня что-то дрогнуло. Не память. Что-то другое. Как будто зверёк внутри меня шевельнулся. И я сказал:
— Я Ратибор Тенрецкий.
Сказал и почувствовал, как что-то произошло. На коже — выше лба, за ушами — что-то закололо. Как будто иголки. Мелкие, острые. Я не видел их, но чувствовал. Они появились на несколько секунд и исчезли. Как будто тень упала и рассеялась.
Женщина подошла ко мне. Близко. Посмотрела на меня. Долго.
— Посмотрите, Пётр Алексеич, — сказала она мужчине. — Тотем только что подтвердил принадлежность мальчика к роду.
Мужчина кивнул. Женщина повернулась к нему.
— Завтра утром мы уезжаем, — сказала она. — Он поедет со мной.
Она не спрашивала. Она решала. Мне это не понравилось. Не люблю, когда за меня решают. Я посмотрел на неё. В её глазах не было ни страха, ни надежды. Только усталость. Как у человека, который много чего повидал и знает, что дальше будет не легче. Но сильно хотелось спорить, хотя бы по мелочи.
— Я не знаю, куда мне идти, — сказал я. — Я толком не знаю, кто я. Я бы хотел подумать до утра.
Она кивнула. Мужчина тоже. Он уехал. А я остался. Сидел, смотрел в стену. Думал.
Кукловод внутри меня молчал. Супергерой тоже. Мелкий — тот вообще сжался в комок и не дышал. Я чувствовал их всех. И понимал: я не один. Но и не вместе с ними. Пока не вместе.
Утром я сказал женщине, что поеду.
Она не удивилась. Кивнула. Сказала, что выезд через час. И за этот час я успел трижды услышать, как называют её собственный подчинённые. Яга! Чёрт побери, куда я вообще попал?!