Улочка-крохотулечка

Всё моё детство прошло в деревне Базарихе Тюменской области на небольшой улице Советской. Это правый поворот от центральной трассы, если ехать из райцентра. Дорога эта – облагороженный асфальтом участок некогда знаменитого Екатерининского тракта, Государевой дороги. В давно минувшие времена по нему прогоняли ссыльных, вели каторжников, закованных в кандалы, проезжал гренадёрский полк принца Евгения Вюртембергского…  От моего дома этот отрезок Великого пути находился в трёх-четырёх минутах ходьбы.
   В деревне моей улочек немного – всего четыре:  Ленина, Строителей, Береговая  и Советская. Все они разные, со своей историей. Улица Ленина – самая длинная, это «хутор» - из трёх отдельно стоящих домиков перед мостом и «большака». Она - по середине деревни и от того считается главной. Начинается с одного моста через узенькую речушку Базаришку и заканчивается другим мостом через следующую реку, что покрупнее - Барсук.
   На Ленина стоит автобусная остановка, просторный сельский магазин, построенный как альтернатива старому примерно в конце семидесятых годов. В этом магазинчике два с половиной года перед нашим переездом из деревни работала продавцом моя мама. Если встать лицом к его фасаду, можно увидеть развалины старой фермы, елань и там, вдалеке, крышу моего дома. Напротив магазина после войны находилось здание старой начальной школы. В ней в шестидесятых годах училась мама - до четвёртого класса - и мои три тётушки, кроме младшей. А потом, спустя некоторое время, школа сгорела. Остались на её месте только шесть могучих тополей. Да и тех уже сегодня нет. Вырубили их недавно из-за угрозы обрушения на провода и близстоящие домики.
   Мама толком не помнит учёбу в этой школе, только отдельные фрагменты: как отец её привозил по осени в школу на синем мотоцикле, который почему-то в народе называли «козлом», как писала чернилами, как не давала списывать своей троюродной сестре Людке, а та всё равно забиралась под парту, вылезала с другой стороны и подсматривала. На это Лена ей говорила: «А теперь дай мне за то, что списала, две копейки». Копейки у Людки были, и она давала.
   На улице Строителей – тоже длинной – некогда возвышался двухэтажный деревянный клуб, построенный в 1967 году, и фельдшеро-акушерский пункт. Ещё раньше здесь располагались вместительные ясли. Теперь нет ничего из упомянутого, а сами здания словно растворились во времени. От клуба и следа не осталось, будто его и не было. Хотя ещё двадцать лет назад я ходила туда глядеть кино и покупать крабовые чипсы в тесном магазинчике, под который выделили одно из клубных помещений. Чипсов привозили мало, и редко когда они доставались мне.
   - Ну, блин, - сердито возмущалась я, протиснувшись в тесную торговую комнатушку, в которой вкусно пахло печенюшками и конфетами, и где всегда толпился народ. – А кто их раскупил?
   - Как – кто? Люди, - умничала продавщица, шустрая и предприимчивая селянка, мать четверых детей.
   А вот в переулке Строителей жива ещё Базарихинская начальная школа. Правда, ребятишек в ней не учат уже более десяти лет. Порядка семи лет нет здесь и сельской библиотеки, которую в 2004 году перенесли в здание школы из разрушенного клуба. Читают люди мало, посещают библиотеку редко, содержать её властям стало и вовсе не выгодно. Помещение же школы вместительное, соответственно, непомерные расходы на отопление.
   Зато само здание школы сохранилось, хотя говорят, оно сейчас в аварийном состоянии. Приличное, бело-красное, кирпичное, с голубыми рамами на окошках. Примерно до 1995 года здесь находился детский сад, стояли различные карусельки, которые педагогические работники вовремя подкрашивали. Территория была ухожена, обнесена заборчиком. Всё было разноцветное и привлекало ребятню - даже когда после перестройки садик закрыли, оставили только школу, я сюда прибегала играть как на детскую площадку. Помню разноцветные колёса для прыгания, зелёную дачку, лесенки, большую двухместную качель-доску…
   Вот эта самая качель-доска в начале девяностых моей двоюродной сестре Тане сломала руку. Мать её работала нянечкой в том же садике, видит: детей с прогулки  привели, а у дочки рука повисла, как плеть. Послали за нашим дедом. Он нашёл в деревне автомобиль, договорился, чтобы срочно везли Таню в райцентр – в больницу, на приём к хирургу. Долго ходила дошкольница в гипсе, пока косточки заново не срослись. А когда окончила школу и поехала поступать в город в педагогический институт, забрала из медпункта свою медицинскую карту, которая велась с её детства. Карту нужно было отдать в институт. В ней должна была быть запечатлена вся история развития ребёнка. Ради интереса открыла – полистать. Но лучше б не открывала. В карте было написано, что в садике в 1993 году она сломала себе ногу, и лечил эту ногу такой-то хирург, такими-то лекарствами.
   Школа Базарихинская стоит как бы на пригорке. Рядом течёт река Барсук. Минуешь школьные ворота, выйдешь на бугор. Подойдёшь к его краю – увидишь речку. В детстве эти берега казались мне такими крутыми, обрывистыми! Внизу обычно паслись чьи-нибудь кони. Теперь кажется, будто совсем низенькие берега эти. Но видно с бугра также и речку, и мост, и ближние лесочки. Дома подле школы в основном двухквартирные. Их когда-то колхоз строил своим работникам. Но есть сейчас среди них и такие, где в одной половине живут люди, а другая стоит бесхозная, с выбитыми окошками и заросшими крапивой палисадниками.
   Улица Береговая располагается по берегу другой речки – Базаришки, которая больше похожа на ручей. С неё открывается вид на реку, другой мост и деревенское кладбище. Домов на улице этой немного, но, что радует, все жилые и по-деревенски ухоженные. На этой улице вырос мой дедушка Анатолий, родившийся в 1936 году. В родительский дом он привёл и бабушку мою Анну, когда взял её, молоденькую, замуж. Здесь, на Береговой, родились их пятеро дочерей, мал мала меньше. Но потом дед выстроил на месте старого дома новый пятистенник – примерно в 1967-ом. А спустя четыре года всю семью из него в село Осокино Омской области перевёз. Береговую особенно любит моя мама. Ей кажется, она всех краше, потому что на ней она жила десять первых лет жизни, сделала первые шаги.
   А мне милее моя улица Советская - я первые шаги сделала здесь. Маленькая улочка с витой дорожкой. Местами на ней такие ухабы и рытвины, что, бывает, в распутицу или осеннюю слякоть застревают даже вездеходы. Петляет она от большака до Западно-Боровлянского увала, и даже дальше него, убегая далеко за пределы деревеньки. По бокам улицы в самом начале стоят хиленькие домишки, а в конце – поинтересней, но по большей части брошенные. Если летом выйти на автобусной остановке да свернуть пешком на Советскую, сразу «ударит» в нос запах душистой крапивы и конопли. Аромат некошеных трав так остро чувствуется только в забытых малонаселённых деревнях. Его ни с чем не спутаешь.
   Первым из жилых домов на Советской встречает Оттикова хата. Здесь жил старик-эстонец Отто со своей женой Марией. В деревне её величали Марьей Оттиковой (по имени мужа) или, не знаю почему, Марьей Калинихиной. Отто переселился в Базариху после распада Салтыковских хуторов, что находились в семи километрах от нашей деревни. Их в Столыпинскую реформу основали переселившиеся в Сибирь малоземельные эстонцы и латыши. А до Оттика здесь разные семьи жили. Говорят, этот дом был самым первым крестовым в деревне – до него всё строили избы да пятистенники.
   Видя теперь Оттикову хату, сразу вспоминается, как мы с Таней ходили в школу и обратно мимо этого оранжевого, весёленького на вид, дома. По осени Марья выкладывала на свои подоконники большие огурцы. И постепенно из зелёных они превращались в жёлтые семенники с толстой коркой.
   - Чё, матушки, подали;сь? – улыбаясь, обращалась к нам почти каждое утро эта старушка, выйдя за ворота. На деревенском диалекте это означало: «Что, девочки, в школу пошли?».
   Марья вставала рано: держала хозяйство и пчёл – улья стояли прямо в ограде. «На что тебе столько пчёл? Вы же с мужиком вдвоём живёте! – любопытничали у Марьи деревенские. «Мне ещё три рыла в Тобольске кормить надо», - просторечно отвечала им Марья Калинихина, имея ввиду своих детей и внучат, которым помогала домашними продуктами.
   В августе 2002 года я пошла на прививку в медпункт. Накрасилась, духами побрызгалась. А Марья с мужем как раз мёд качали. Рой пчёл увязался за мной и запутался в моих волосах. С криками и ужасом повернула я обратно домой. Не помню, как добежала, но чувствовала, что голова горит от их укусов и жужжания. Мама работала в огороде, перепугалась тоже. Прибежал на мои крики дед. Он что-то у своих ворот делал и сразу понял, в чём тут дело. Прихватил с собой голичку – толстую широкую варежку. Ловко и быстро вытаскивал он из моих волос пчёл, а когда вытащил всех, снял голичку и принялся вынимать пчелиные жала с мест укуса руками. Всего он насчитал семнадцать жал. Это значит, столько пчёл меня за раз укусило.
   После такого «веселья» повела меня мама огородами в медпункт, только уже не прививку ставить, а противоаллергический укол. Но вместо одного укола фельдшер - грузная женщина тётя Наташа с чёрным бантиком на волосах - воткнула мне два: чтобы уберечь наверняка. Вся деревня в тот день уже знала, что меня пчёлы покусали, и мне было стыдно. А сосед Ванька – мой ровесник – ещё много лет подряд потом рассказывал своим школьным приятелям про этот случай, смакуя подробности:
   - Стою я, значит, летом в ограде у себя: слышу, орёт кто-то. К воротам подхожу – а это Анька. Она из деревни бежит, а пчёлы её кусают. Тут дед её выбегает. Кричит ей: «Стой, стой!». А она не слушает его и домой прётся. Дед – за ней, с варежкой. Вот смехота…
   По другой стороне улочки примечателен мне пятистенный дом дедушки Степана – фронтовика. Это родной дядя моего деда. Степан Герасимович воевал в Великую Отечественную. К деду он всё ходил мыться в баню – под старость лет. Дед Степан рано овдовел и выпивал, потомства не оставил. В День Победы вывешивал на своих воротах большой бархатный красный флаг с серпом и молотом, и тот величаво развевался на ветерке. Мне казалось: так давно эта война была, как будто лет сто назад, а ветеран всё ещё живёт.
   За домом деда Степана находилось ещё более знаковое место. Здесь раньше стояла другая, широченная изба и лет до двадцати жила в ней моя бабушка Анна. На месте избы её родителей в пятидесятых-шестидесятых годах одни из деревенских жителей построили крестовой дом. Он и теперь стоит, развалившийся, с выбитыми окнами. Здесь проживала старушка Марья Шмелиха да сын её непутёвый Аркашка. Оба уже на том свете. У Аркашки тоже не было детей, как у Степана, и потому дом этот, квадрат за квадратом, дальние его родичи всё разбирают и разбирают по-тихоньку на дрова. Возле Марьиного дома лежало большое бревно, она сидела на нём в тёплую погоду и по-старушечьи поглядывала на прохожих, теребя в руках палку-трость. Бревно и ныне лежит там же, только всё иструхло. Избушку же, в которой жили мои прадеды, сын их Лёнька после Анниного замужества увёз на конях в деревню Александровку.
   На Советской бабушка моя Анна обосновалась во второй раз в свои пятьдесят лет, но уже в конце улицы. На ней же и умерла. Можно сказать, весь жизненный путь её связан был с улочкой этой. Вот так, бегали по этой неизменной грунтовой дороге сначала её босые ножки, которые не во что было обуть, затем ходили эти же ноги, состарившись, а потом и вовсе провезли их в гробу. На это же пыльное полотно в июне 2023 года бросали им вслед живые гвоздики, провожая в последний путь одну из старейших коренных жительниц этой деревни, так как предки Анны с материнской стороны жили здесь с незапамятных времён. Небо в тот тёплый июньский день, когда шли бабушкины похороны, было чистое, светлое, у обочин порхали бабочки, и пахло, как всегда, травами – природа была по-летнему безмятежна. Так провожала она коренную жительницу улицы.
   Возможно, это для нас бабушкин жизненный путь – восемьдесят восемь лет, проведённый с этой улочкой, показался длинным, а для самой улочки – не очень. Учитывая, сколько она всего повидала - уж, наверно, ничем её не разжалобишь. Анна стала последней старушкой, навсегда «переселившейся» с этой улицы на «горку», и вместе с ней «переезжала» в тот день из деревни целая эпоха: долгая, тяжёлая, но необыкновенная – это было время грандиозных перемен и трудовой доблести.
   И моё детство, как и бабушкино, на этой же улочке Советской прошло. Сюда меня из Петропавловска-Камчатского первый раз привезли погостить в 1991 году. Здесь в 1994-ом мы купили дом. По ней я пошла в первый класс начальной школы, наматывая грязь на резиновые сапоги. В день, когда началась школьная пора, на первое сентября 1997 года выпал первый снег. Много лет прошло, а явление это больше в наших краях не повторялось – слишком уж рано тогда прилетели «белые мухи» и все тот необычный день помнят. Снег, конечно, потом растаял, но «шума» много наделал: цветы заморозил, школьной уборщице работы добавил – подтирать грязь. А мне запомнилась эта снежно-осенняя атмосфера. И ходила я по Советской во все последующие классы начального звена на другой конец деревни. Только начиная с пятой ступени обучения путь немного сократился: доходила до остановки, садилась на большаке в школьный автобус и ехала в школу в соседнюю деревню.
   Вот так, двум Аннам из нашей семьи – мне и бабушке - стала эта улица близкой. Мать моей бабушки - Марина Кирилловна - в Базарихе родилась и на улице Советской жила, но за калининского паренька Дмитрия замуж вышла и первое время у него в Калинино обосновались. Это от Базарихи в пятнадцати километрах. В Калинино родилась у них моя бабушка. Позже семья вновь вернулась на малую родину Марины Кирилловны. Анне тогда было четыре годика. С этого возраста она и стала жить на улице Советской. И я почти с четырёх лет без одного месяца на этой же Советской стала жить. Совпадение или судьба? Специально, или случайно, но прописалась и в моём сердце эта улочка-крохотулечка. Так я её ласково называю.
   И ведь действительно, крошечная она. Если, к примеру, сравнить с той, на которой я теперь живу в Викулово. Она называется Свободы и тянется через всё село, является частью федеральной трассы на Омск. День и ночь туда-сюда снуют по ней автомобили и мотоциклы, по тротуарам ходят пешеходы, гул не умолкает. А там, в Базарихе, по тихой улочке моей теперь редко кто проезжает. Наш закоулок, где пустуют подряд три дома и один сбоку, и вовсе скучает. Стабильно заскакивает в деревню только мусоровоз - по графику, и то, протягивает до нашего конца, чтобы развернуться. Мусорить-то там некому.
   Оживает теперь этот закуток в весенний и осенний периоды, когда в районе идут полевые работы. Недавно крупный инвестор засеял пшеницей дальние-дальние поля. С тех пор их обрабатывают, выращивают зерно. От многочисленных камазов такая пыль на дороге поднимается! Как проедут они один за другим - долго не рассеивается пыльный туман и висит пеленой в воздухе. Придорожные ягоды боярки теперь так просто не поешь прямиком с куста – только срывать да мыть, потому что все они чёрные от пыли. А ближние былые пашни так и стоят без дела, никто на них не сеет.
   Но это теперь на улице моего детства тишь да гладь. Задолго же до моего рождения она была неугомонной. После тридцатых годов здесь находилась первая в деревне сельхозартель, в начале лесочка у околицы гудела кузница. Напротив прежней избы моей прабабушки Марины Кирилловны располагались две самые первые сельские школы: «красная» и «белая». Названия эти остались пережитком со времён революции. Учились в этих школах мои дед с бабой. В «белую» ходили те дети, что побогаче. Это был бывший поповский дом. Сперва Анна и Анатолий учились в разных школах, затем их классы объединили и стали они в одном помещении заниматься.
   Пришла моя бабулька примерно в 1943 году в первый класс в «красную» школу, для бедных – точнее, через дорогу перебежала и в школе очутилась. Учительница ей говорит:
   - Ну, Нюра, чтобы тебя принять в школу, должна я тебя проверить. Вот скажи мне, как маму твою звать?
   - Марина, - тихо и скромно отвечала первоклассница Нюра.
   - А отца как?
   А как звать отца, Нюра и забыла. Шесть лет ей было перед войной, когда отца этого беспечного за хулиганство в тюрьму посадили. Вроде и сделал-то всего-ничего: силач был, поднял машину сельсоветскую. Хотел свою силушку богатырскую местным жителям на потеху показать. А тогда время было другое, шутки такие не прощались и жестоко наказывались.
   Не смотря на то, что семья была многодетной, прадеда моего Дмитрия скрутили и увезли в райцентр. Передали семье весть, что срок ему придётся отбывать. А там и война вскоре началась. В общем, больше его никто не видел. Поговаривали только в деревне, что в штрафбат его забрали да куда-то к Чёрному морю увезли. Там он, якобы, поваром работал. И когда война кончилась, на юге остался. С семьёй на связь больше не выходил. Прабабушка Марина одна детей растила, да ещё и штрафные за мужа всю лихую годину платила в виде натурального налога: яйцами, шерстью, мясом. А дети в это время голодные бегали, яйца утиные искали по берегам рек, да пиканы в лесу собирали, в соль макали да ели.
   Вот и растерялась перед учительницей в тот момент Нюра. Ничего ей не ответила про отцовское имя. И не дошло до неё, что, раз называют её односельчане Нюркой Митима;риной (сокращённо от имён родителей: Митя и Марина), то значит, отца Митькой зовут. Отправила её учительница домой: велела спросить у матери, а потом обратно прийти с ответом. Но Нюра обиделась и в школу больше не пошла - стыдно было. Сказала матери, что выгнали её. Пришла повторно только на следующую осень.
   В «белую» школу ходил мой дедушка Анатолий. «Получил» как-то однажды и он от своей учительницы, строгой и грамотной женщины, которую в деревне уважали. Не слушался он её на уроке, и говорит та ему укоризненно:
   - Вот был бы ты мой сын…
   Детей-то она своих не имела, бездетная была. Ходили слухи, что рождался у неё по молодости ребёночек да помер в младенчестве. Вот дед вспомнил да и брякнул:
   - Какой бы я тебе был сын. Ты одного родила, и того бескишочного.
   Рассердилась учительница на дерзкого мальчишку и оставила его на второй год в этом же классе.
   Ни «белой», ни «красной» школ в моё детство на Советской уже не осталось. Вместо них поставили жилые дома. Не застала я и храм, который в 1911 году был возведён прихожанами в начале улицы – в честь святого Феодосия Черниговского. Недолгой вышла жизнь у храма. Немногим больше двадцати лет простоял. Бабулька моя хорошо его помнила. В нём в её молодые годы вместо богослужений проводили колхозные собрания – много народу вмещалось, а там, где алтарь был, большевики сцену сделали.
   Помнила Анна и огромную церковную ограду. Её будущий жених Толька будучи подростком любил по ней на велосипеде гонять – тогда ограда уже сельсовету принадлежала. В те годы запрещалось верить в Бога. Однако обе семьи: и дедушкина, и бабушкина, были верующими. Моему деду сейчас восемьдесят семь лет, а он всё ещё посты соблюдает и крестится за столом перед принятием пищи и после него. Ещё Анна рассказывала, что где-то в той церковной ограде схоронены были поп и попадья. С годами стёрлись следы их могил.
  В восьмидесятых годах на месте церкви поставили новое здание магазина. Я ещё помню его – выкрашенный в зелёный цвет пятистенок. А ранее напротив него находилось ещё одно, которое, возможно, было первым деревенским магазином. Его я не застала. Говорят, здание это строили ещё до революции. Оно было просторное, с высоким крыльцом. Здесь торговали в основном продуктами первой необходимости, отмеряли всё на весах-уточках. Старый магазин разобрали в семидесятых, а второй, зелёный - после перестройки. В девяностых осталась одна торговая площадь - на улице Ленина. Даже при мне, опять же на месте церкви, пару лет стоял вагончик. В нём индивидуальный предприниматель торговала продовольственными и непродовольственными товарами.
   Был в начале Советской, где теперь Оттикова хата стоит, и медпункт. Это в мою бытность ФАП разместили на Строителей, а в середине прошлого века он располагался здесь. В нём принимал фельдшер, продавали медикаменты. С медпунктом соседствовал небольшой амбарчик. Сейчас этого здания нет. В итоге можно сказать, что лет шестьдесят назад начало Советской было главным местом в деревне, так как здесь был магазин и медпункт.
   Получается, на моей улочке-крохотулечке когда-то и торговали, и лечили, и учили, и богослужения проводили, и животноводством занимались, и железо ковали… И не смотри, что узенькая она и коротенькая, вот ведь какая была кипучая!
   Грустно бывает теперь ходить по этой улице. Жилых на ней осталось всего пять домов. Четыре дома сгорело, два полностью разобрали. Кругом проплешины от былых усадеб. Нежилых – семь. А бабушка говорила, что в середине прошлого века здесь мест свободных не было – жители строились плотно: «изба на избе». Тесно жались бревенчатые избёнки друг к другу. И потому бригадир колхоза Пётр, у которого моя мама купила в 1994-ом дом, вырыл около своего жилища огромную яму – чтобы никто возле его новой усадьбы не вздумал построиться. Аргументировал, якобы выкопанная «лыва» нужна была для гусей.
   Простояла эта яма более сорока лет, стабильно держалась в ней вода. Вроде как искусственный водоём получился, пруд. В нём плавали гуси и свиньи, пили воду коровы, овцы и кони. Весной я пускала по пруду кораблики, летом бросала застывшие куски грязи и камни, делая «плюх», осенью любовалась на его незатейливые волны, зимой скользила по льду. Но при этом мечтала: вот бы однажды лужа высохла и я бы посмотрела, что на её дне. Лужа и высохла, только уже без меня. Произошло это в засушливый период после 2008 года, и с тех пор она ещё не наполнялась обратно водой.
   Детишек на Советской теперь нет – от её начала до конца. Разве что изредка внуки к кому приезжают. Как раньше, например, мои сорванцы к прадеду. Хоть кто-то в такие моменты на этих полянках побегает-покричит, эхо проверит да посмеётся. Но особо ребятишкам здесь не разгуляться – недалеко река да болото, змеи ползают прямо по дороге, не опасаясь людей. Жутковато, особенно если одна из них при тебе решила дорогу переползти.
   А жаль. Раньше змеи здесь так не наглели. Было много их в ряму и на солонцах, где дед сено коровам заготавливал. Кишели, говорил, они там, аж в клубки сворачивались. Иногда, правда, к деду и дочери его Людмиле в картофельные огороды заползали, но это было скорее исключение из правил. Теперь же змеи везде. Видели ужей и в нашей прежней ограде, у малинника. Только в моё детство никаких мы змей на этой улочке не боялись. Завязывали глаза друг другу платком и водили по полянам, а потом, потеряв ориентир, отгадывали: в какую часть улицы тебя привели.
   Вон там спускались с горки и шли с вёдрами за водой на Базаришку. Мама говорила, из речной воды чай вкуснее и бельё лучше отстирывается. А у наших ворот мы играли в бадминтон, в мяч, в догонялки, в прятки, прыгали на скакалке, катались на велосипедах… Вот на этих двух столбушках, что подпирают забор, сидели с двоюродными сёстрами, точно вороны, смотрели вечерами, как пастух гонит домой большое стадо коров. Места для выпаса скотники меняли: то из деревни вели стадо, то из лесу. Коровы - рыжие, чёрные, пятнистые - шли домой тяжёлой поступью, продолжая походя жевать придорожную траву, а над ними вились клубы лесной мошкары. 
   Возле дедушкиного дома частенько стояла его телега от трактора. Эту телегу мы тоже приспосабливали для разных игр: то спрыгивали с неё, то прятались в ней, то просто так в ней сидели. Помню, какая сладкая была вот эта черёмуха за забором моего дома, на которой теперь почему-то нет ягод. А ещё сладше была верба около дедушкиного денника. В конце апреля я всегда подбегала к ней пообсасывать распустившиеся жёлтые пушистики. Вкус у них был медовый, чувствовалось приближение скорого лета. Чем не конфеты?
   И в каждом уголке этой улочки притаилось какое-нибудь детское воспоминание. В какой бы ни заглянул – везде найдётся повод для ностальгии. Мне тридцать два года сейчас, и много где я к этим годам побывала. Была в таких крупных городах, как Тюмень, Омск, Туапсе, Салехард, в мегаполисах: Москве, Сочи, Казани, и многих других городах и городишках. И ещё мечтаю посетить разные места, где до этого не доводилось бродить ни разу. Но всё же, скажу точно: нигде такой милой улочки-крохотулечки больше нет, и не будет. Одна она такая: с ухабами и лужами, с рябинами и ранетками, с радостями и горестями моей семьи. И только на неё, даже после самых уникальных увиденных южных пейзажей, сильнее всего хочется возвратиться. Вернуться, чтобы увидеть убогий наш сарай с проломленною крышею, старую дедову телегу, стоящую теперь уже в огороде как «рудимент», заросшую цветущим борщевиком тропинку к речке, раскидистую, но уже не плодоносящую черёмуху за сгнившей калиткой… Простенькие эти деревенские пейзажи, но родные, а оттого и самые любимые.