Воин Христов

Я смотрела в окно своего номера.
Осенний день шёл к завершению.
Дождик мыл мир.
Капли медленно стекали по стеклу, соединялись, разбегались в разные стороны и снова находили друг друга.
За окном темнело.
Я никуда не торопилась.
После дождя Печоры становятся особенно тихими.
Даже звуки будто немного приглушаются.
Люди быстрее проходят по мокрым дорожкам, прячутся под зонтами, а монастырь остаётся на своём месте.
Дождь ему не мешает.
Я смотрела на мокрые крыши и почему-то думала о Ленинграде.
Дорога жизни воина Христова.
Среди закрывающихся храмов.
С крестом на груди.
Он шёл вперед.
А потом началась война.
Снова.
В его жизни это слово уже было.
Когда-то молодой Костя Кобец был санитаром.
Теперь архимандриту Владимиру было почти шестьдесят.
Другой возраст.
Другое имя.
Другое служение.
И другая война.
Но кровь была такой же.
В сентябре 1941 года вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады.
Город остался внутри.
Вместе с ним остались люди.
Старики.
Женщины.
Дети.
Военные.
Врачи.
Рабочие.
Священники.
Архимандрит Владимир тоже остался.
Мне почему-то важно именно это простое слово.
Остался.
Не хочется сразу говорить о подвиге.
У этого слова слишком торжественное звучание.
А блокада состояла не из торжественных слов.
Она состояла из дней.
Из холода.
Из голода.
Из воздушных тревог.
Из ожидания.
Из работы.
Из смерти.
И из жизни, которая почему-то продолжалась.
Архимандрит Владимир собирал средства в фонд обороны.
Состоял бойцом группы противовоздушной обороны.
Я задержалась на этом слове.
Бойцом.
Когда-то — санитар.
Теперь — боец.
Воин имел оружие, чтобы защититься, думала я когда-то.
У санитара были руки.
Прошли годы.
Теперь эти руки благословляли.
Крестили.
Причащали.
Отпевали.
И делали то, что было необходимо городу во время воздушной тревоги.
Мне не хотелось разделять эти руки на священнические и человеческие.
Руки были одни.
Как и человек.
Война вообще многое упрощает.
Когда горит дом, его нужно тушить.
Когда падает человек, его нужно поднять.
Когда голоден — накормить.
Когда страшно — быть рядом.
Когда умирает — проводить.
А потом снова служить литургию.
С 30 сентября 1942 года архимандрит Владимир исполнял обязанности
настоятеля Князь-Владимирской церкви в Лисьем Носу.
Я представила себе эту дату.
Сентябрь.
Наверное, поэтому за окном мне сейчас особенно мешал дождь.
В Печорах он просто шёл.
Можно было заварить чай.
Закрыть окно.
Включить свет.
Лечь под тёплое одеяло.
В блокадном Ленинграде осень означала совсем другое.
Но храм оставался храмом.
Люди приходили туда со своей войной.
У каждого она была своя.
Кто-то ждал сына.
Кто-то мужа.
Кто-то уже никого не ждал.
Кто-то просил о жизни.
Кто-то учился благодарить за ещё один прожитый день.
А архимандрит Владимир вставал у престола.
Того самого престола, к которому иеромонах Владимир подошёл двадцать лет назад.
26 сентября 1921 года.
Дар был получен тогда.
Теперь им нужно было служить здесь.
В этом городе.
В это время.
Среди этих людей.
11 октября 1943 года архимандрит Владимир Кобец был награждён медалью «За оборону Ленинграда».
Я несколько раз перечитала эту строчку.
За оборону Ленинграда.
Медаль.
На груди священника.
Рядом с крестом.
И мне вдруг совсем не захотелось искать для этого красивых слов.
Крест и медаль прекрасно обошлись без них.
Дождь продолжал стекать по стеклу.
Я встала и включила свет.
В окне сразу появилось моё отражение.
За ним — темнеющие Печоры.
А где-то далеко от этого тихого осеннего вечера оставался город,
который архимандрит Владимир когда-то защищал вместе со всеми.
Не только молитвой.
Не только словом.
Собой.
Война закончилась.
В 1945 году архимандриту Владимиру определили быть епископом Ульяновским.
Он отказался от назначения по состоянию здоровья.
Я посмотрела на эту строчку почти так же долго, как на медаль.
Пять лет войны не проходят бесследно.
Даже если человек выжил.
Даже если продолжает служить.
Даже если на груди у него крест и медаль.
Дождь постепенно стихал.
Я открыла окно.
Холодный воздух сразу вошёл в комнату.
Пахло мокрой землёй.
Я вдохнула.
И вдруг подумала, что слово «воин» совсем не обязательно означает человека с оружием.
Иногда достаточно остаться там, где ты нужен.
До конца.