Долгая дорога в дюнах Арканара

Предуведомление от дяди

Мой племянник Ной Пасорян, человек самых честных извиняющихся правил, решил пойти по моим стопам и написал... Даже не знаю, как определить - что.
Я прочел. Поморщился, как от свербения в носу... Но решил, что пусть.
Мальчик старался. Он вывел формулу: Бондарчук взял Мону Лизу, оставил улыбку и нарисовал лазеры. Верное, хорошее начало. Но дальше он начинает кланяться в свою южную родню. То ему жалко пацана-Румату, то ему совестно за иранскую пустыню, то он вдруг осеняется малодушным сомнением, что "возможно, я не прав".
Это и есть его проклятая куртуазная нерешительность. Фамилия у него красивая, заряженная - Посорян, а ведёт себя как вечный Sorryan. Всё время извиняется за то, что посмел подумать.
Я, как стареющий юноша во цвете прожитых лет, говорю ему прямо: так не пишут. Если уж взялся посорить тем, что у тебя там накопилось, - так сори без своих "ноевых соррянов", а с нашим революционным "No pasaran!".
Если увидел, что прогрессоряны согласовывают гуманизм с советом директоров Росатома, а Румата молится на папу вместо того чтобы любить женщину - не надо разводить политес. Надо брать булыжник пролетариата, и честно громить этот предмет псевдоискусства. Добивать и душить, душить, душить...
Заратустра так не делал. Булгаков так не делал. Бродский так не делал.
Я этот текст, конечно, пропускаю, но со скрипом в своей ретроградной душе.
С оговорками и маркерами: Как документ эпохи, где даже брань стала куртуазной.
Прочтите этот текст. А потом швырните куда-нибудь подальше на чердак своего подсознания.

Даниил Ницшебродский
стареющий юноша.


ДОЛГАЯ ДОРОГА В ДЮНАХ АРКАНАРА

Начал смотреть новую поделку от Феди Бондарчука "Трудно быть богом". Чувств много, слов много, вопросов много. Вот ими-то я сейчас и посорю. Но сразу предупреждаю, что это не рецензия в привычном смысле, а, скорее, личное высказывание меня как зрителя. Впрочем, если кому-то и впрямь в ум придёт всерьёз верифицировать изложенные ниже аргументы, - то милости прошу. Отвечу со всей серьёзностью и пониманием предмета.

Итак, погнали! Это смелая интерпретация Стругацких. Смелая в том смысле, в каком смелым можно назвать человека, который пришел в музей, взял Мону Лизу, оставил от нее улыбку, имя Леонардо где-то в титрах — и сверху нарисовал лазеры, госзаказ и десять серий про папину травму.
Кстати, о титрах. Единственная и бесспорная удача сериала - вступительная заставка (OP), которая кочует от серии к серии. Образ бронзовеющего по ходу действия космонавта, который в итоге становится истуканом-идолом - это и впрямь чистейшая визуальное попадание в главную идею романа Стругацких. Но на этом пиетет к первоисточнику и заканчивается.
От оригинала взяли имена, планету, прогрессоров и общую мысль, что власть воинствующей серости — это, конечно, нехорошо. Всё остальное переписали заново, добавили мечей, секса, пустыни, корпоративной отчетности и нервного молодого человека, который называет себя Руматой, но по внутреннему устройству напоминает парадоксального тридцатилетнего утырка с нестабильной психикой подросткового возраста.
Главный герой тут не классический Румата. Это не умудрённый опытом муж, который долго жил в Арканаре, понял его безнадежность и медленно сходит с ума от собственного бессилия. Нет. Это бесноватый щенок-Д’Артаньян, которому зачем-то дали доступ к космическому кораблю, оружию, исторической миссии и чужой цивилизации. И это особенно бросается в глаза на фоне двух нарциссов - дона Кондора Безрукого и дона Пампы Кологривого.
В отличие от них, дон Румата Радойичич - застенчивый Альхен. Он не врёт. Если не считать таких мелочей, как, например, скромное признания, что он-де и есть истинный автор стихов Шекспира. И в этом его своеобразное достоинство. Когда он декларирует монолог Гамлета и торговец спрашивает, чьи стихи только что прозвучали, Румата, едва смущённо потупив очи долу, отвечает проникновенно, с чистым взором, аки безгрешный агнец: "Мои". Нет, не какого-то там «одного старинного барда из Эстора», а свои собственные. Прогрессорство, очевидно, включает не только право вмешиваться в историю, но и авторские права на «Гамлета». Но в этом нет лжи или, упаси боже, плагиата. В этом содержится понятие - куда более тонкое и, видимо, понятное создателям сериала. При этом нововылупленный Румата просто каждую минуту противоречит самому себе. То находит на свой зад очередное смертельно опасное и совершенно идиотское приключение, то вдруг замирает, смотрит вдаль и начинает рефлексировать о нравственности, ответственности, правильности решений и недопустимости вмешательства в историю. А через минуту испражняется на все эти моральные конструкции с высоты Эвереста и делает ровно то, что только что объявил недопустимым.
И все остальные выписаны под стать. Самонадеянные авантюристы, интриганы и мелкие властолюбцы, которые возомнили себя богами, хотя на деле плетут интриги уровня китайского двора, если бы китайский двор обслуживался сценаристами федерального фэнтези. Никто не умеет нормально разговаривать, никто не знает, чего хочет, зато у каждого есть тайна, обида, заговор и готовность в любую минуту эффектно вытащить меч, стилет, смертельно острую заколку для волос или флакончик с ядом.

Антиутопия с отчетностью
Сериал — неприкрытая пародия на современные реалии. Тут серые, доносы, штурмовики, пытки, чиновники, сжигание ученых, запрет на культуру и Рэба, который из никчёмного интригана и садиста в одночасье превращается в диктатора. Всё в лоб, без особых метафорических кружев. Авторитаризм плохой. Доносить плохо. Жечь, пытать и сажать учёных в казематы - нехорошо. Открытие, безусловно, своевременное.
Но затем начинается самое интересное: стёб над российскими госкомпаниями. Прогрессоры поминают Росатом почти на каждом шагу. Не земную корпорацию, не атомный концерн будущего, не Главэнергокосмос, а именно Росатом. Прямо называют Росатом, без всяких эвфемизмов, будто действие происходит не в далеком будущем и не на другой планете, а на совещании по итогам квартала.
Без Росатома у них не взлетает ни один план, не проходит ни один отчет, не выдается ни одна моральная дилемма. Весь прогрессорский гуманизм, оказывается, зависит от того, что скажет совет директоров. Люди прилетели спасать цивилизацию от средневековой тьмы, но сначала им надо согласовать KPI, бюджет и срок командировки.
Самое прекрасное в этом то, что Росатом не только существует в кадре, но и указан в прессе среди структур, поддержавших сериал. То есть корпорация одновременно сидит в спонсорах, командует землянами в будущем и становится предметом довольно прозрачной шутки, наготы которой никто, как бы, и не замечает. Получается государственная антиутопия, которая сама себе выдаёт разрешение на антиутопию, проставляет печать и просит прислать отчёт о проделанной сатире.

Папа, секс и храм
Авторы ЛГБТ-тему благоразумно не трогают — зато идут гораздо дальше. Их Румата демонстрирует такой мощный, такой прямо-таки стахановский негативный эдипов комплекс, что рядом с ним меркнут все остальные сериальные мерзости.
Рядом с героем красивая девушка. Она смотрит на него влюблёнными глазами, готова быть рядом, переживать, страдать, спасать его от него же самого. А он думает о папе. Не просто вспоминает отца, не просто мучается из-за его исчезновения, не просто испытывает сыновнюю травму. Нет. Он благоговейно достаёт отцовский образ из внутреннего шкафчика, стирает с него пыль, ставит на алтарь и начинает ему молиться.
Это не ностальгия. Это болезненная любовь с таким сексуальным подтекстом, что Фрейд, вероятно, досмотрел бы сезон до конца, а потом нервно позвонил в Росатом. Женщина физически находится рядом с Руматой, но психически он занят папой. И чем настойчивее сериал возвращает нас к этой фиксации, тем труднее верить, что сценаристы просто хотели показать сложную семейную драму.
Постельных сцен здесь вообще как грязи в столице Арканара, и это отнюдь не цветочки-лютики. Особенно символична сцена секса в храме прямо во время обрядовой церемонии. Создатели как бы ниспровергают церковное ханжество, но делают это с ловкостью опытного контрабандиста: не оскорбляют, конечно, ничьи чувства, потому что храм не наш, бог не наш, вера не наша, а планета вообще другая.
Очень удобный приём. В России за оскорбление чувств верующих можно получить вполне реальные неприятности, но если перенести всё в средневековую канализацию на другой планете, можно и храм осквернить, и посмотреть вокруг невинными глазами: мы же просто показываем местный фольклор.

Город, пустыня и Иран
Теперь вообще о мире, который нам показывают. Не знаю, может, кто-то и потрясен масштабами съемок, но у меня к этому масштабу большие вопросы.
Арканар показан в двух с половиной локациях. Первая — построенная столица, местами действительно удачная: рыжая, грязная, кривая, напоминающая картины Босха, если Босху дали бюджет, дроны и задачу снять дорогой сериал для стриминга. Это, надо признать, хорошо и смотрибельно. Вторая локация — голимая пустыня. Третья — пещеры в голимой пустыне. Всё. Планета исчерпана.
Для этого, как выясняется, потребовалось ехать в Иран. Официальное объяснение трогательное: там нашли инопланетную натуру острова Кешм и уже готовые средневековые декорации. То есть в России, видимо, окончательно закончились камни, пыль, выжженные холмы, кривые стены и люди в халатах. При том что сам город Арканар всё равно отгрохали под Москвой — на огромной площадке, с десятками зданий и сотнями работников. Город, значит, построить можно. А пустыню пришлось импортировать.
И вот ради нескольких красивых общих планов, международной пыли и ощущения мы снимали в Иране, смотрите, какой размах группа отправилась за границу, а потом, когда обстановка там стала совсем весёлой, её пришлось экстренно эвакуировать. С точки зрения телевизионного зрителя результат выглядит примерно так: вот Арканар, вот песок, вот ещё песок, а теперь песок с людьми.
Арканар из-за этого не становится другой планетой. Он становится туристическим буклетом по условному Востоку: чуть-чуть Босха, немного Персии, немножко "Игры престолов", пещеры, глиняные стены, халаты, копья, рыжая пыль — готово, чужой мир собран.

Народ как реквизит
Полиэтничность населения Арканара вообще никак не объяснена. В городе намешаны все подряд: лица, костюмы, манеры, бороды, тюрбаны, интонации. Не в смысле, что это плохо само по себе. Просто в сериале нет ни истории, ни географии, ни социальной логики, которые объяснили бы, почему эта планета устроена именно так. Людей расставили по кадру, чтобы было живописно и чтобы на общем плане не казалось, будто Арканар населяют исключительно актеры из московского кастингового агентства.
Особенно забавна линия повстанцев-бандитов, которые прячутся в пещерах где-то в пустыне. Их собрали из набора "условный гастарбайтер" для федерального фэнтези: главное, чтобы зритель сразу понял — это народ бедный, дикий, экзотический и, вероятно, пахнет козой. Национальность неважна, биография неважна, собственная политическая воля тоже неважна.
И вот эти люди должны изображать народ, который восстаёт против тирании.
Но на экране это не народ Арканара. Это декоративный резервуар для приключений белого прогрессора: массовка, призванная вовремя вылезти из пещеры, пострадать, побунтовать, поклониться и напомнить нам, что действие всё-таки происходит где-то далеко от офиса Росатома.

Испанский каст, или Кастильский стыд
Довольно забавным образом — через массовку — мы пришли к самой интригующей составляющей сериала: к кастингу. И тут мистическим образом вспучивается вся психоаналитическая комплексность подтекстов.
Умерший в первых же кадрах сериала старый безымянный прогрессор Ярмольник, сыгравший классического Румату у Германа, распадается посмертно двумя личностями — Кондором и юным клоном-Руматой. И Кондор в исполнении бесконечно заезженного и до оскомины афористичного Безрукова произносит откровенно пошлый оммаж фильму Германа. Фразу, которую авторы, очевидно, сами не поняли до конца: «Если б ты знал, на кого тебя променяли». При этом конкретика лиц, променявших — стыдливо опущена. Хотя читается прозрачно: "Мы променяли". Но это не трансцендентальное "МЫ" Замятина. Это предметное, но обезличенное "мы" — то самое коллективное бессознательное авторское "мы, нижеподписавшиеся", которое становится самим символом психиатрического диагноза бесконечно умирающего экранного Руматы.
Недавно овдовевшая Исакова в роли доны Оканы занимается экранным сексом со своим слугой (в исполнении юного холостяка Дани Киселёва) в храме Арканара на глазах служанки; а потом она же пытается уложить с собой в постель уже не мальчика, но всё же молодого, разведённого иностранца (а по сюжету — инопланетянина Румату) Радойичича.
Но!.. К чёрту всё это. Зачем такие сложности, когда рядом вновь свободный от брачных уз Фёдор Бондарчук, с которым можно легально устроить постельную сцену на дополнительном основании того, что они женаты по сценарию?
А в нём, этом постельном сценарии есть и другие интересные подтексты. Безруков/Кондор спит со своей сценарной начальницей Сеникар/Джоан — исключительно из меркантильных побуждений. При этом он явно небрежительно относится к своей экранной жене в исполнении шамаханской принцессы Курковой. Кстати, мать самой Равшаны (Рано Кубаева) в сериале играет шамаханскую царицу — дону У. Фрейдические тени отцов и детей, матерей и дочерей опять встают перед нами: тень закулисной отцовской привязанности Безрукова к своему театральному МХАТовскому «сынку» Кологривому; тень успешного актёра Фёдора Добронравова, нависшая над его сыном Виктором. Последний пример особо символичен. Когда-то Добронравов старший сыграл роль-аллюзию на тень отца Гамлета в фильме "Изображая жертву", а нынче Добонравов-младший изображает навязчивые тени отцов в фэнтези-сериалах.
Но надо честно сказать: роль дона Рэбы в исполнении Фёдора Лаврова — действительно достойная и глубокая работа. Сиротливая, но от того и самая яркая, хорошо сыгранная роль. И это не отменяет общего впечатления от алгоритма кастинга, а лишь усиливает его. Фёдор Лавров — единственный в этом проекте, кому удалось преодолеть тень блистательного отца Николая Лаврова. Но это одинокая победа над проклятием отчим в этом сериале.
По ироничному буквальному совпадению, харизма Лаврова младшего особенно расправилась на фоне, а вернее, в отсутствии прибранных гримёрами, вечно торчащих папиных ушей...

Итог
В общем, экранизация, конечно, смелая. Смелая в некоторых решениях, малообъяснимая в других и по-своему восхитительная в своей уверенности, что Стругацких можно безнаказанно превратить в смесь космической канцелярии, псевдосредневековой эротики, папиной одержимости, пустынного туризма и государственного антиутопизма.
Сериал, возможно, даже хочет сказать что-то важное про диктатуру, насилие, трусость и невозможность остаться чистым в грязной истории. Но говорит это с таким количеством мечей, пыли, храмового секса, корпоративных отчетов и Руматиной психической аварии, что в какой-то момент перестаешь ждать экранную мысль.
Начинаешь просто томиться, когда Росатом снова позвонит с Земли и сообщит, что гуманизм не прошёл согласование.
Да, быть богом — трудно. А для Феди Бондарчука, очевидно, вообще непосильно.            
Впрочем, возможно, я не прав. И Бондарчук спродюсировал шедевр невротического кино, где исповедался как вечно самоутверждающийся сын великого отца?..

Ной Пасорян,
людовед и душелюб, кинолог-золотарь