Тень утраченной любви. Роман. Глава 2. Щенок

До школы оставался ещё целый год, и всё лето Лиза слонялась по двору — пыльному, жаркому, пахнущему разогретой хвоей и мамиными розами. Розы росли вдоль веранды, тяжёлые, бордовые, и пахли так густо, что кружилась голова. Лиза иногда срывала лепесток и растирала его между пальцами, пока кожа не становилась липкой и пахла цветником.

Играть в куклы наскучило. Куклы сидели в ряд на кровати — Ляля, Даша, ещё одна, безымянная, с отклеившейся рукой, — и смотрели на Лизу стеклянными глазами, в которых не было ничего, кроме её собственного отражения. А качели скрипели так тоскливо, будто их кто-то мучил. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Лиза качалась минуту, другую, потом спрыгивала и шла дальше — по двору, по кругу, и ещё раз по кругу, и снова по кругу.

И мама, и папа всё чаще говорили:

— Ты уже большая, Лиза, скоро пойдёшь в школу.

Лиза кивала. Значит, мама и папа считают, что играть в куклы для такой большой девочки стыдно. Наверное, они только и мечтают, чтобы она наконец пошла в школу и начала изучать всякие скучные книжки. А ей хотелось другого — чего, она и сама не знала.

Однажды Лиза нашла в бетонном заборе маленькую щель. Бетон был шершавый, тёплый от солнца, и царапал ладони, когда Лиза нащупывала край. Щель пахла пылью и чем-то затхлым — так пахнет в чулане, где висят старые пальто. Лиза примерилась, втянула живот — и протиснулась, ободрав локоть о выступ.

На той стороне воздух был другой: не сладкий, как в саду, а резкий, с привкусом бензина и горячего асфальта. И тихий. Только где-то вдали лаяли собаки — не зло, а лениво, будто им тоже было скучно.

Лиза осмотрелась. Няня Тамара тихо сидела в гамаке под вишней и читала книжку. Тамара читала любовные романы в мягких обложках — Лиза видела, как она прячет их под подушку гамака, когда думает, что никто не смотрит. У неё были длинные ногти, покрытые лаком цвета спелой вишни, и этими ногтями она брезгливо подцепляла всё, что считала «грязью». Няни вообще любят читать глупые книжки — это Лиза со слов мамы усвоила твёрдо. Значит, и обмануть няньку Тамару не составит труда.

Лиза выскользнула через щель, с трудом пропустившую её наружу, в большой мир, и вышла на улицу. В их посёлке у всех были такие же большие и красивые дома, как у них. Но на улице было тихо и пустынно.

С этого дня Лиза при каждой возможности стала выскальзывать через щель в большой мир. Она уходила всё дальше — за угол, за поворот, туда, где дома становились ниже и невзрачнее, а заборы — кривыми и щербатыми.

Однажды она встретила мальчишек. Шумных, грязных, ругающихся матом. Они сидели на корточках у гаражей и кидали друг в друга камешки. К ней подошёл белобрысый пацан с прутом в руке и присвистнул:

— Откуда такая краля взялась?!

— Я не краля, меня зовут Лиза, — твёрдым голосом, таким, каким папа разговаривает по телефону, сказала Лиза.

Она посмотрела на мальчишек таким взглядом, чтобы им сразу стало понятно: ей не нравится фамильярность в обращении. Чтобы точно поставить пацанов на место, Лиза важно добавила:

— Мой папа — директор!

Мальчишки переглянулись. Один, самый мелкий, даже привстал.

— Директор чего? — спросил белобрысый, но уже без насмешки.

— Комбината, — ответила Лиза. Она не знала точно, что это значит, но звучало весомо.

— Ух ты, — сказал мелкий.

Белобрысого звали Витькой, но все звали его Серым — за светлые волосы, которые на солнце казались седыми. Лиза этого не знала. Она вообще не запоминала имён.

— Приятно познакомиться, — на всякий случай сказала Лиза. — Сейчас мне пора домой, но завтра я снова приду.

— Приходи! — согласились пацаны.

В последующие дни оказалось, что с мальчишками ещё проще, чем с родителями. Они таяли от Лизиной улыбки и готовы были выполнять все её желания. Один приносил ей осколки цветного стекла, другой — перочистку, третий — горсть конфет-подушечек, липких и пахнущих карамелью. Лиза брала всё, кивала и уходила, не запоминая имён.

В неё влюбился мальчик. Конопатый, в смешной панаме и с вечно развязанными шнурками. Его звали Костей, и он всегда подтягивал шнурки, согнувшись пополам, и всякий раз краснел, когда Лиза смотрела. Он не умел говорить красиво, зато умел молчать — так, что это молчание было теплее любых слов.

Костя готов был сделать для неё всё что угодно. И однажды принёс в подарок маленького щенка.

Щенок был лохматый, белый с пятнами, и пах молоком и чем-то ещё, живым. Он тыкался мокрым носом в ладони и смешно дышал, словно внутри у него работал крошечный моторчик. Костя протянул его Лизе — руки у мальчика дрожали, — и сказал:

— Это тебе. Я его у бабушки взял. Он хороший.

Лиза взяла щенка на руки. Он был тёплый — теплее, чем она ожидала. Тяжёлый комок шерсти, пульсирующий где-то глубоко, под ладонью. Щенок лизнул её в подбородок — шершавым, розовым языком — и у Лизы перехватило дыхание. Она вдруг поняла, что улыбается. Не для мамы, не для няньки, не для мальчишек. Просто так.

Щенок смотрел на неё снизу вверх — круглыми карими глазами, в которых не было ни зависти, ни восхищения, ни страха. Только доверие. И это доверие было тяжелее всего, что Лиза держала в руках прежде.

— Спасибо, — сказала она Косте. И это было первое «спасибо» за долгое время, которое она сказала искренне.

Лиза впихнула щенка через щель — он скулил и упирался, — а потом пробралась сама. Взяв щенка на руки, она подошла к Тамаре.

Крошечный моторчик внутри у щенка затарахтел быстрее, наверное, от страха.

Нянька взвизгнула и подпрыгнула в гамаке — тот закачался, и книга шлёпнулась на траву:

— Немедленно убери эту гадость! У меня аллергия на шерсть животных! Где ты его взяла?!

— В саду нашла, — уверенно сказала Лиза.

— В саду! — Тамара всплеснула руками, и лак на её ногтях сверкнул на солнце. — В каком таком саду? Я тут целый день сижу, никаких щенков в саду нет!

— Значит, приблудился, — сказала Лиза, и голос её не дрогнул.

К счастью, мама ещё была на работе, но Тамара заставила Лизу несколько раз помыть руки с мылом. Мыло было земляничное, розовое, и пахло так сильно, что перебивало всё — и запах двора, и запах щенка. Лиза тёрла ладони под краном, и ей казалось, что она смывает не грязь, а что-то тёплое, живое, что ещё минуту назад было у неё в руках. Она хотела остановиться — и не остановилась.

Когда мама пришла с работы, нянька возмущённо начала рассказывать, что к их двору прибился какой-то бездомный щенок, и она боится, что у него блохи или ещё что-нибудь нехорошее.

— Он скулит под дверью, — сказала Тамара, и в голосе её была не жалость, а брезгливость. — Я его в клетку посадила, в ту, что для инструментов. Пусть охранник на пост заберёт.

Щенка посадили в металлическую клетку. Она стояла в углу двора, у сарая, и пахла ржавчиной и машинным маслом. Щенок жалобно поскуливал и смотрел на Лизу своими круглыми карими глазами. Он не понимал, что происходит. Он ещё не знал, что доверять людям — не всегда безопасно.

Лиза просила оставить щенка жить у них дома. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, обещала кормить его сама, гулять с ним, убирать за ним. Она говорила, что щенок не будет мешать, что он будет спать у неё в комнате, что он маленький и ничего не испортит.

Мама слушала молча. Потом сказала:

— Лиза, мы не можем держать собаку. У нас нет времени. У папы работа, у меня работа, у тебя школа начнётся. Кто с собачкой будет гулять?

— Я! — крикнула Лиза. — Я буду!

— Ты ещё маленькая, — сказала мама. — Ты не справишься.

И тогда Лиза заплакала. Горько, отчаянно, всем телом. Она плакала не для того, чтобы чего-то добиться от мамы, — впервые в жизни она плакала потому, что ей и правда было жалко щенка. Она плакала о том, что он сидит в холодной клетке, что он не понимает, за что его там держат, что он смотрит на неё и ждёт, что она его спасёт. Она плакала о том, что не может его спасти.

Мама даже не заметила этой разницы.

— Хватит, Лиза, — сказала она. — Прекрати истерику. Иди в свою комнату.

Настоящие, горькие слёзы не помогли. Мама не разрешила оставить щенка дома.

Тамара по просьбе мамы отнесла щенка на пост охраннику. Лиза смотрела в окно — как нянька идёт через двор, как клетка качается в её руке, как щенок заходится лаем, тонким и отчаянным. Потом всё стихло. Лиза закрылась у себя в комнате и долго думала.

Она думала о том, что быть особенной — это ещё не значит, что тебя слышат. Она думала о том, что все её платья, куклы, пеналы — всё это ничего не значит, если ты не можешь спасти того, кто тебе доверился. Она думала о том, что когда вырастет, у неё родится дочка, и Лиза будет любить её, гладить по голове, читать вечером сказки и обязательно купит дочке щенка. И никогда, никогда не отдаст его чужому охраннику.

В этот же вечер, после ужина, у мамы с папой состоялся серьёзный разговор. Лиза лежала в постели и слушала. Голоса доносились из гостиной — мамин, ровный и ледяной, и папин, глухой, будто он говорил в подушку.

— …этого ещё не хватало. Она уже таскает домой бродячих собак. Что дальше?

— Ирина, она ребёнок.

— Она не ребёнок. Она уже понимает куда больше, чем ты думаешь.

Потом хлопнула дверь кабинета. Потом — тишина. Лиза лежала в темноте и слушала эту тишину, и ей казалось, что дом стал больше, а тишина разрослась и поглотила все хорошее и теплое, что было в нем раньше.

Она думала о щенке — где он сейчас, что с ним, помнит ли он её. Она представляла, как утром выходит во двор и видит: щенок сидит у калитки, живой, тёплый, и ждёт её. Лиза бы схватила его на руки, и больше никуда не отпустила.

Она представляла это так ярко, что почти поверила.

— Вот бы родители передумали, а щенок сам прибежал к ним домой. — Это была её последняя мысль перед тем, как провалиться в объятия волшебного сна.

Утром Лиза вышла в гостиную и поняла, что ничего не изменилось. Мама долго молчала, а папа ходил, меряя большую комнату шагами, и смотрел в окно, словно искал кого-то за стеклом.

Помолчав, мама посмотрела на расстроенную Лизу и предложила:

— Лиза, давай купим тебе хомячка на день рождения? Хочешь маленького пушистого хомяка?

Тамара, как будто её кто-то спрашивал, негромко сказала:

— Я слышала, хомяки живут недолго, всего год.

Мама вздохнула:

— Лиза, подумай хорошо. Если твой хомячок умрёт, ты ведь будешь сильно переживать.

— Не буду! — воскликнула Лиза. — Другого купим!

На следующий день в её комнате поселился хомяк.

Его принесли в картонной коробке с дырочками. Он был крошечный — меньше Лизиной ладони, — и пах сухими опилками и чем-то тёплым, звериным. Лиза посадила его в клетку, насыпала корм, налила воды. Она назвала его Пушком — за белый мех с серой полоской вдоль спины.

Хомяк смешно бегал по колесу — колесо скрипело, и это было почти как скрип качелей, только веселее. Он кушал корм из мисочки, набивая щёки, и его глаза-бусинки блестели. Правда, Тамара вздыхала, убирая клетку. Наверное, ей не нравился хомячок.

— Я буду тебя любить, — сказала Лиза ему шёпотом, чтобы никто не слышал. — Я буду тебя кормить каждый день. Я тебя не забуду. Никогда.

Она верила в это. Правда верила.

Она прижималась носом к прутьям клетки и смотрела, как хомячок набивает щёки. Он был смешной и тёплый. Лиза была счастлива.

Через неделю Тамара, вздыхая, насыпала корм в пустую мисочку. Лиза в это время сидела в гостиной и листала журнал с картинками. Она не помнила, что у неё есть хомяк.

Она больше не подходила к клетке. Она вообще забыла, что там кто-то живой.

И только Тамара, вздыхая, меняла опилки и насыпала корм. А в комнате Лизы больше не пахло сухими опилками и сеном — тем самым, которое когда-то казалось ей счастьем.