95 Москвее некуда. Элва 1991

 МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

С рождением дочери, я совершенно осознанно, стал значительно меньше уделять времени друзьям.  А родилась моя Ольга вместе с новой эпохой.
 
 АКТУАЛЬНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ.
     (АктуОльная к Оле бельная)
             1.               
В год бешеного солнца,               
Когда гороскоп сулил свой конец,               
Реальностью мой сон стал,               
Явилась на свет, как завтра гонец.               
Спи, моя старшая дочь, моя поздняя Оленька.               
Спи, за окном уже ночь, и июнь, и раздолье.               
Я рассчитал свое счастье точь-в-точь,               
Космос высокий не волен.               
Спи, моя старшая дочь.               
             2.               
В преддверии ремонта,               
Который наш дом готовил на слом,               
Сменился жизни тон, такт.               
Сменился сюжет. Теперь мы втроем.               
Спи, моя старшая дочь. Крепче нет треугольника.               
Спи, будет светел наш дом под созвездием Ольги.               
Льется впервые услышанный дождь,               
Учим мы новые роли.               
Спи, моя старшая дочь.
             3.               
Власть брали демократы.               
Конечно их съезд лишь съезд под откос.               
И все-таки я рад им.               
Решила жена наш главный вопрос.               
Спи, моя старшая дочь. Не пустая символика.               
Спи. Совладаем с враждой, темнотой и недолей.               
Быть оптимистом отцовский мой долг.               
Жить мы обязаны долго.               
Спи, моя старшая дочь.
             4.               
Дала патент природа:               
Весь мой генотип отныне в пути.               
На новый оборот - там               
Себя потеряв, себя обрести.               
Спи, моя старшая дочь, олененок мой, солнышко.               
Спи, колокольчик, цветочек, мой сбывшийся голос.               
Сон, словно нимб над головкой святой.               
Мир удивит твоё соло.               
Спи, моя старшая дочь.
                2.6.89 -16.8.90.    В. Куроптев.      

                95 Москвее некуда.   Элва 1991.   

Больше года писалась – менялась – собиралась песня у меня.
А потом ещё и ещё про восемьдесят девятый (89) факты проявлялись. 
Боюсь их даже вспоминать и уточнять – опять потянет дописывать.
Как-то, в самый разгар ремонта (представляете, что это было, если я его даже
в песню вставил), Николай появился у нас с огромной сумкой.
С пивом, как, впрочем, и со всем остальным в стране «была напряжёнка».
Он пожаловался, что по пути не смог ничего купить, и сразу схватился за телефон
(напоминаю, в который раз (1) – сотовых ещё не было).
Мне пришлось мне самому отправиться в магазин.   
Вернувшись, я застал Кольку ещё разговаривающим, в полголоса (1/2), но нервно.
От пива он, конечно, не отказался, но уже через час засобирался.
Сам он ничего нам не рассказал, а Марина моя не прислушивалась к его переговорам, отсутствует у неё такая привычка,  да и недосуг было, дочке было месяцев восемь (8).  Не могу утверждать на все сто процентов (100%), но почему-то уверен, что именно тогда началось его «возвращение в семью».
Если это, действительно, так, то какая удача, что в те дни у нас негде
было прилечь даже на полу. Впрочем, мне наверняка простятся ошибки в деталях.
Главное, в середине тысяча девятьсот девяносто первого (1991) у них родился сын.   
Но узнали мы об этом, и ещё об очень многих важных Колиных делах много позже.   
Это точно был самый длительный перерыв в нашем общении. 
Я писал «случалось, даже, больше года».   Но в тот раз (1), я сейчас пересчитал, мы не виделись больше двух (2) лет.  А значит, согласно моей, не раз (1) подтверждённой,
рабочей гипотезе (помните: когда у Коли хорошо, он не появляется), у него было больше двух (2) лет душевного комфорта.
Я вполне резонно избегаю терминов «счастье»,  «спокойствие», «успех».   
Мне даже как-то неудобно напоминать, что это был за год,
тысяча девятьсот девяносто первый (1991).   
Особенно август.   Мы-то всей семьёй в эти дни были в Эстонии.
Всё лето жили в Эстонии.  У меня получалось не только выживать, но и жить. 
Тот отдых в Эльве (сейчас положено «Элва», наверное) сам по себе тянет на повесть.
В окончательном (вряд ли достижимом варианте) варианте, здесь обязательна очередная гиперссылка. 
Но я вспомню только те самые четыре (4) дня.  Наш дом был одним (1) из самых последних на южной окраине городка. Вполне возможно, что когда-то это был даже отдельно стоящий хутор.   В городе мы ни с кем не были знакомы.
Всего девять (9) человек, включая и старых московских, и новых. 
Но даже с ними мы общались отнюдь не каждый день.
Так вот, рано утром девятнадцатого августа (19.8.),  чуть не в полном составе они пришли нас будить.   У нас не было ни телевизора, ни радио, ни, тем более, телефона.
Только в углу, определённо заменяя тумбочку, по скатёркой, красовался огромный ещё довоенный приёмник «Сименс» (« Siemens»). 
- «Он не работает».  – Наши московские друзья, проживавшие здесь в прошлом году.
- «Он никогда не работал». -  Сосед Мартин, местный.
И продолжают, перебивая друг друга.
«Переворот, танки, Горбачёв арестован, гражданская война…» 
И видно, что у каждого есть что-то своё отдельное, то ли сказать, то ли спросить.
Ну, мы, конечно, ещё увидимся сегодня.
А я всё-таки лезу в приёмник.  Вытряхаем полувековую (50) пыль.
Смотрю предохранители. Вдруг?  Нет, конечно.
К тому же внутри видны следы аккуратного ремонта.   Всё не просто.
Наверное, нужной лампы когда-то не достали.   Одно (1) из гнёзд пустое.   
Нахожу проволочки…
И вот зелёный глазок загорелся.  Ловит запад даже лучше, чем Москву.
Слышу всё.   Народ уже собирается у Белого дома.
Снова появляется Мартин (до этого дня, более чем за два с половиной (2,5) месяца мы говорили с ним только дважды (2), оба (2) раза (1) по поводу его пса, дружили мы с этим псом), сегодня его интересует, встанет ли народ, справятся в Москве ребята.
Я его обнадёживаю, говорю, что знаю многих, которые наверняка уже строят баррикады.  Целый час слушает вместе с нами приёмник.
Как я его починил?  Ну, как? Ну, очень надо было, вот и починил.
С раннего детства помню: стоял у нас на  Коптельском переулке  такой же
огромный говорящий ящик.  Нет, не  такой же, совсем даже другой. 
«Телефункен».  Он, как вы понимаете, тоже был немецкий,  тоже довоенный,
но он работал.   Я сам включал его и крутил колёсико, перегоняя  красную черту
от города к городу. Так я путешествовал, и меня не мешало, что звуки
не соответствую надписям.   
«Telefunken».   «Funken», в переводе с немецкого «искра».
Искры на расстоянии.  Что-то в духе великого Теслы.
Вообще-то, у названия фирмы есть подзаголовок:
«Общество беспроводного телеграфа».
Логотип (эмблема):  больший квадрат с вершинами, ориентированными
на стороны света («прямоугольный ромб»), украшенный зигзагами – молниями,
а в нём  квадратик поменьше,  в привычной позе.
Вот и наш, «коптельский» приёмник, демонстрировал свои прямые углы
и  строго геометрически прочерченные грани и рёбра. 
В то время как «эстонский» «Сименс»,  был везде, где возможно, сглаженным и округлённым, в полном соответствии с заглавной во всех смыслах «S».   
И это несмотря на то, что по-немецки то надо произносить «зименс».  Z. Зюка.
Для русского та же молния.
А дизайнеры – конструкторы точно ведь соревновались, боролись за покупателя.
У москвичей наших, оказывается,  два (2) билета на Москву прямо на завтра. 
Вообще-то, отдыхают они здесь, всей семьёй,  четырьмя (4) поколениями.
Так что отъезд планировался частичный,  стар и млад оставались до сентября.
Соседка моя (ближайшая по Москве),  та, что и придумала для нас эту поездку,
этот «дом на всё лето» за одну (1) тысячу (1000) рублей,   гражданка свободной профессии, музыкантша (замечательная, кстати, и известная), вполне может остаться. Мы с её мужем легко отговариваем  Тасю от поездки.
Но вот ему ехать обязательно.  Работа. Да, она уже и не главное, он собирается
на защиту демократии.  К тому же билет освободился.  Он  зовёт меня, но совсем
не настойчиво.  Он парень умный, знает мою позицию. 
Подозревать меня в симпатиях к ГКЧП, конечно, смешно.
Но и про Ельцина я не первый (1) год говорю уже фразы типа
«зря надеетесь, у него  коммунистический забор поперёк головы».
Самому мне формулировка не очень нравится, я её не применил, ни куда не вставил, но народ почти поголовно смеётся.         
А вот моё зафиксированное отношение к нашему руководителю. 
(Не во всём объёме, далеко не всё, конечно.)
               
                ВОДИЛА.
   
                1.
Мы  едем,  едем,  едем  -  скрип  квадратных  колёс.               
В  салоне  мрак  и  холод,  вонь  доводит  до  слёз.
И  лишь  динамик  орёт               
О  том,  что  время  вперёд.               
Нет  ни  талонов,  ни  денег  -  просто  полный  пролёт.               

Со  смехом  голословности  свернули  назад,
Зачем  голосовали?   Просто  глупый  азарт.
Обрызгал  мёрзлой  грязью,  пнул  всех  дверью  под  зад.
Согласен,  не  согласен  -  ты  козёл,  ты  коза.

Водила  непутёвый,               
Как  своровал  ты  права?               
Эй,  не  дерзи,  не  дёргай.               
Ты  везёшь  не  дрова.               

                2.
Семь  раз  мы  проезжали  над  паршивой  рекой.
Смотрите,  мужики,  это  ж  тот  Рубикон.
Опять  обрыдлый  закон:
Жизнь  нашу  ставить  на  кон.
Тупой  кончает  всегда  не  смешным  тупиком.

Билетов  не  раздали  -  всё  равно  берут  штраф.
Оставьте  низкий  принцип:  не  за  совесть - за  страх.
Куда  вы  гоните  псов  на  последних  порах.
Не  утверждаетесь  в  людях,  как  в  отдельных  мирах.

Водила  непутёвый,
Как  своровал  ты  права?
Эй,  не  дерзи,  не  дёргай.
Ты  везёшь  не  дрова.

                3.
На  каждом  повороте  давишь  стаю  гусей.
Шестёрки  остаются  без  голов  и  без  шей.
А  что  шестёрки  без  шей?
Да  лишь  лепёшки  нолей.
Что  ты  для  храбрости  пьёшь,  пассажирам  налей.

Да,  русские  ухабы  -  всё  на  Ваньку  вали.
Путь  с  горок  через  ельник  -  мы  опять  на  мели.
Девятый  вал  не  страшен,  не  страшна  мерзлота.
Мы  едем,  едем,  едем  неизвестно  куда.

Водила  непутёвый,
Как  своровал  ты  права?
Эй,  не  дерзи,  не  дёргай.
Ты  везёшь  не  дрова.
                8.10.1998.
 Я текст доделывал под музыку дружка.
Но только что аккорды стёр,  чтобы фамилию его, балбеса, не писать.
Знаете, что мне говорил:
-  «Если у тебя (у меня) ошибку грамматическую увижу, то всё равно буду
думать, что так и надо».   А потом… 
Да нет  у меня к нему никаких претензий.  Даже тёплое отношение сохранилось. 
Всё! Про него ни слова.  А ведь каким сюжетом жертвую! В очередной раз.    
Да разве только от него отказываюсь прямо сейчас.
Вот, вышеупомянутая, моя сверхталантливая соседка, чуть ли не самый частый персонаж в моих устных рассказах, как, впрочем, и я у неё.
Сама говорит, что на каждом концерте между музыкальными номерами вставляет толику  «разговорного жанра» про меня.
А как автографы от неё храню листочки с моей музыкой, записанной её рукой.
В Австралии (уже сильно, то ли ещё будет) мотает срок одна (1) эмигрантка из России.  Там она считается чуть ли не самой опасной преступницей за всю историю государства.  Она захватила вертолёт и на нём вывезла  своего любовника из тюрьмы.  Устроила потрясающий побег. То есть, не побег, а улёт.
Так вот, парень, всё-таки отъехавший (без меня)   двадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года (20.08.1991) из Тарту в Москву об этой австралийке  может порассказать больше, чем кто-либо, больше всех  на свете.  Полный улёт! 
Мне вообще сильно подфартило с обитателями квартир напротив по всем  адресам.
Только их хватило бы на обширное собрание сочинений. 
Их бы точно хватило, я-то вряд ли потяну.

 
 Продолжение следует.   96МН…

5 страницы.     218 строчек.