В ссср секса нет

                В СССР  С Е К С А   Н Е Т .

                О Ч Е Р К .

Раньше мужчина мог подойти к женщине прямо на улице : у остановки , в очереди , в парке , в троллейбусе . Сказать пару неловких слов и это считалось обычным знакомством . Сегодня такая сцена уже звучит иначе . Кто то скажет романтика , кто то навязчивость , а кто то просто отойдёт на шаг и сожмёт сумку покрепче . Но в СССР у людей почти не было выбора , не было приложений и переписок . Чтобы познакомиться нужно было подойти живьём и рискнуть получить отказ при всех . Только вот за этой простой романтикой была не только смелость . Там были страх , давление , женская осторожность и мужское право попробовать , которое не всегда спрашивало удобно ли это самой женщине .                В конце семидесятых в каждой советской школе существовал один и тот же ритуал . Тетрадный лист вырывался из середины , чтобы края были ровные , без бахромы . Складывался треугольник , как фронтовое письмо . Внутри одно слово , иногда два , почти всегда с вопросительным знаком . И этот треугольник отправлялся в путь через три парты , через чужие руки , через риск который сегодня кажется смешным . А тогда смешным не был . Записку передавали на уроке , не на перемене . На перемене можно подойти , но подойти означало , что все увидят . Двор , коридор , раздевалка – всё просматривалось . Не учителями , а одноклассниками. В советской школе коллектив замечал всё раньше , чем ты сам успевал понять что чувствуешь . Мальчик посмотрел в сторону девочки два раза за урок , к третьей перемене об этом знал весь класс . Кто то хихикал , кто то дразнил , кто то докладывал классному руководителю , не со зла , просто так было устроено . И записка становилась единственным безопасным каналом . Не потому что дети были робкими , а потому что среда не оставляла другого способа . Произнести вслух – значит стать объектом насмешки , после которой подойти второй раз уже не возможно . Записка позволяла сохранить одну важную вещь – возможность отступить . Если перехватили , если прочитали вслух , если она вернулась без ответа , всегда можно сказать : “ Это не я . Это Серёга попросил передать . “ Отходной путь был заложен в самой форме . Содержание записки почти никогда не имело значения . “ Ты мне нравишься “ – банальность . “ Давай дружить “ – ещё банальнее . “ Пойдём после уроков до остановки “ – верх конкретики . Слова были не важны , важен был сам факт . Ты решился , ты сложил бумагу . Ты передал через Лёху с третьей парты и Лёха не раскрыл , не хихикнул , не подвёл . Знакомство начиналось не с разговора , а с предмета . С физической вещи , которую можно перехватить , порвать , спрятать или сохранить на дне портфеля до июня . Учителя записки изымали , некоторые читали вслух перед классом . Это не считалось жестокостью , это считалось воспитанием . Мария Петровна в очках на цепочке разворачивала чужой треугольник , откашливалась и зачитывала двадцати пяти подросткам то , что предназначалось одному человеку . Класс смеялся , автор записки смотрел в парту . Девочка , которой записка адресована , краснела и потом неделю не поднимала глаз . Именно в этот момент ребёнок усваивал правило , которое нёс через всю жизнь – личное опасно . Если ты что то чувствуешь – спрячь , если хочешь сказать – сто раз подумай . Если рискнул – будь готов , что тебя выставят перед всеми . Записка это не про любовь – это первый урок конспирации чувств . И учительница , которая её зачитывала , не была злой , она делала то что делали все – показывала что твоё личное тебе не принадлежит . Мы выросли и забыли эти записки или думаем что забыли . Но тот мальчик , который смотрел в расцарапанную парту пока класс заходился хохотом , он не забыл . Он просто научился больше не писать , научился молчать , когда хочется сказать , научился запирать в себе то что чувствует , как мятый тетрадный лист , до которого никому не должно быть дела . А потом он вырос , пришёл на завод и обнаружил , что правила игры не изменились . Только парты стали длиннее , а записки опаснее . Цех пахнет машинным маслом и столовским борщом . Запахи смешиваются в коридоре , между раздевалкой и раздаточной . Обед тридцать минут , алюминиевые подносы . Гречка с подливой , компот из сухофруктов в гранёном стакане . За длинными столами по восемь человек , и пересесть нельзя . Бригада обедает вместе , каждое свободное место на виду . Начало восьмидесятых , приборостроительный завод .
                Женя инженер наладчик , двадцать шесть лет . По пятницам ходит в заводской ДК на танцы . Люда экономист планового отдела , двадцать три . Живёт с матерью в двухкомнатной “ хрущёвке “ . Носит одну и ту же серую кофту третий сезон подряд . Они видят друг друга каждый день . Между раздаточной и столом полтора метра . И каждый раз Женя замедляет шаг , когда Люда берёт поднос . Не останавливается , а замедляет . Этого достаточно . Тётя Зина табельщица , которая сидит у входа в столовую и знает всё обо всех , уже дважды посмотрела в его сторону с тем самым прищуром , после которого на следующий день весь цех обсуждает кто на кого  ” запал “ . Подойти - значит объявить , не ей , всем . На советском предприятии личная жизнь не существовала как отдельная территория . Она была частью характеристики , той самой , без которой не получить квартиру , путёвку , место в детском саду для будущего ребёнка .  “ Морально устойчив , в быту скромен “ – эта строчка стояла в каждом документе . И за ней следили не отделы кадров , а живые люди : соседи по цеху , бригадир , профорг , председатель месткома . Любое знакомство проходило через коллективный фильтр : кто она , откуда , не “ разведёнка “ ли , кто её родители и главное – прилично ли это выглядит . Женя знал правило . Подойди к Люде при всех и завтра мастер спросит : “ Ну чего нашёл себе ? “ . Через неделю профорг на собрании упомянет , что молодым специалистам надо определяться и строить семью и посмотрит именно на него . Через месяц , если не сложилось , весь цех будет знать , что его “ отшили “ и это приклеится надолго . Репутация формировалась не годами , одним обедом . Поэтому Женя написал записку . Тот же треугольник , привычка со школы , которую никто не отменял : номер домашнего телефона , семь цифр , без имени , без подписи . Он положил её под поднос , когда Люда отвернулась за хлебом . Компот качнулся , но устоял . Женя встал и вышел не оглядываясь . Сердце колотилось так , будто он не записку оставил , а заявление на увольнение . Люда нашла её когда убирала поднос . Развернула под столом на коленях . Прочитала . Сложила обратно . Положила в карман серой кофты . Лицо не дрогнуло . Она тоже знала правила . Позвонила через два дня из телефона автомата у гастронома , не из дома . Мать услышит . начнёт расспрашивать . Двух копеечная монета . Гудок , шесть гудков . Он снял трубку . четыре минуты : где , когда , во сколько . Ни одного лишнего слова . Как будто договаривались не о свидании а о “ явке “ . Встретились в субботу в парке Маяковского . Не у главного входа а у бокового , где меньше народу . Оба пришли раньше , но делали вид , что только подошли . Первый настоящий разговор , если не считать : “ Передайте соль “ в столовой . Гуляли два часа . Она смеялась не громко . Он засовывал руки в карманы и вытаскивал обратно . В понедельник на работе ни взгляда , ни кивка . Как чужие . Тётя Зина ничего не заметила . Бригадир ничего не сказал . Они встречались три месяца , прежде чем кто то на заводе узнал . Три месяца конспирации . Разные автобусные остановки , записки в библиотечных книгах , звонки с автомата строго после девяти , когда соседи по коммуналке уже не торчат в коридоре у единственного аппарата . Это не было ни болезненная скрытность , ни стыд . Это был навык . Умение жить в среде , где любой взгляд может стать поводом для обсуждения на профсоюзном собрании . Где бригадир считает долгом спросить – серьёзные ли у тебя намерения и , где слово аморалка может появиться в характеристике из за того , что ты слишком часто обедаешь с одной и той же женщиной . Навык , которому никто никого не учил . Который передавался как запах машинного масла , впитывался в спецовку , в кожу , в привычку складывать чувства треугольником и совать под алюминиевый поднос . Женя и Люда поженились через год . На свадьбе мастер цеха поднял стакан : “ А мы то думали ты у нас монах ! “ Все засмеялись . Женя тоже . Люда промолчала и поправила фату . Записка с семью цифрами лежала в её свадебного пальто , переложенная из серой кофты . Не по сентиментальности , а по привычке на выбрасывать то , что было её тайной . Но за каждой такой запиской , за каждым конспиративным свиданием у бокового входа стояло кое что большее , чем осторожность – умение молчать о главном . Оно не заканчивалось свадьбой . Здесь только верхний слой – рабочая столовая и двух копеечные монеты . Самое тяжёлое начиналось потом , когда привычка запирать чувства в себе переезжала из заводского коридора в семейную кухню .                Танцплощадка в парке Горького закрывалась в десять . Последний танец медленный , всегда что нибудь из Антонова или Пугачёвой . Уже не важно . Потому что к этому моменту уже всё решено : кто с кем уходит , кто остаётся один , кто делает вид , что пришла просто послушать музыку . Фонари горят через один . Половина лампочек так и не заменили к началу сезона . В полутьме лица размываются , но силуэты видны . И каждый силуэт на скамейке у выхода как сводка для тех , кому завтра будет что обсудить . Галя пришла одна . Ей тридцать один , разведена второй год . Дочка Оля пяти лет осталась со своей бабушкой . Мать Гали согласилась посидеть , но поджала губы так , что складка между бровями не разгладилась до самого порога . Ничего не сказала и это молчание было красноречивее любого упрёка , потому что в нём звучало то же , что утром бросила соседка по лестничной клетке . “ А тебе не рано развлекаться ? “ Не рано , не поздно … Галя вообще не знала какое сейчас время для неё . Время после развода в Советском Союзе не имело названия . Это был зазор между была за мужем и пока никто не взял . Именно так формулировалось , именно в такими словами . Не она решила жить одна , не она выбрала свободу , но пока никто не взял . Как будто женщина – вещь на полке , которую возвращали в магазин . Слово “ разведёнка “ приклеивалось сразу , как ценник и этот ценник менял всё . Как к тебе обращаются в жил. конторе , как смотрит участковый врач , когда приводишь ребёнка с простудой , как завуч через пять лет будет разговаривать с твоей дочерью , узнав , что в графе отец прочерк .                На танцах Галю пригласил мужчина примерно её возраста . Крепкие руки , пиджак не новый , но чистый . От него пахло “ Шипром “ и немного поездом , как будто приехал из далека . Танцевали молча . Он вёл уверенно , она не сопротивлялась . Музыка кончилась и он полез в карман пиджака . Достал обрывок бумаги , ровно оторванный от газетного края “ Вечернего Свердловска “ . На обрывке номер телефона , написанный химическим карандашом . Цифры чуть расплылись от влажных пальцев . Галя посмотрела на записку , потом на него , потом через его плечо , туда , где у фонарного столба стояла Рита из планового . Рита не танцевала , Рита смотрела . Не на сцену , не на музыкантов , на Галю . с тем выражением , которое ничего не означает и означает всё : “ Я видела , я запомнила , в понедельник всё расскажу . “ Галя не взяла записку . Не потому что мужчина не понравился , не потому что не хотела , а потому что Рита стояла в двенадцати метрах и эти двенадцать метров были короче , чем расстояние от танцплощадки до понедельника . В понедельник Рита скажет , не со зла , между делом , у автомата с газировкой с привычной интонацией : “ А я тут видела вашу Галочку … “ И покатится : “ Разведёнка , на танцах , с мужиком записочками обменивается . А ребёнок дома , с матерью . А ей значит весело . А мать , между прочим , на учёте и давление . А она по танцам . “ Это не паранойя , это точный расчёт . Галя знала как работает молва . Потому что сама была её частью . До развода точно так же стояла у фонаря и точно так же смотрела на других . Она не осуждала Риту , она понимала Риту . И именно поэтому не протянула руку . Мужчина постоял секунду , сунул бумажку обратно в карман , кивнул без обиды , как будто привык . Развернулся и пошёл к выходу мимо Риты , мимо скамейки , мимо фонаря с перегоревшей лампочкой . Галя осталась стоять . Музыканты складывали инструменты , баянист щёлкнул замками футляра . Записка существовала , номер был записан , приглашение прозвучало не словами , но движением понятным обоим . И всё равно ничего не случилось . Не потому что кто то запретил , никто не вставал между ними , никто не говорил нельзя . Запрет был устроен иначе . Он был в коленях и ногах , которые не сделали ни шагу , в её руке , которая не протянулась , в её глазах , которые посмотрели не на мужчину , а на Риту . Выбор случился за долю секунды и это не был выбор “ хочу и не хочу “ , это был выбор между “ хочу и потом не расхлебаю . “ Галя вернулась домой к одиннадцати . Мать спала в кресле перед телевизором . Программа “ Время “ давно закончилась . Экран светился серой рябью . Оля в кровати спала , обняв плюшевого зайца с оторванным ухом . Галя сняла туфли , поставила их у порога и села на кухне . Чайник так и не включила . Сидела и смотрела на дворовое окно , где фонарь качался от ветра и бросал на потолок полоску света . Туда - сюда , туда – сюда . В кармане жакета не было ничего : ни записки , ни номера , ничего . Только запах “ Шипра “ , который к утру выветрится , и ощущение чужой ладони на талии , которое продержится чуть дольше . Таких вечеров в её жизни будет ещё много : приглашения , которые нельзя принять , взгляды , которые нужно отвести , записки , за которыми не возможно протянуть руку . Не потому что кто то держит , а потому что каждый шаг навстречу оказывался одновременно шагом под свет фонаря , где стоит кто то , кто смотрит и запоминает .                Галя через три года вышла замуж за тихого инженера из соседнего дома , которого привела мать . Не на танцах , не по записке , а за кухонным столом , за чаем с варением , при открытой двери в комнату , где мать слышала каждое слово . Всё прилично , всё на виду . Рита из планового назавтра сказала : “ Ну , вот , Галочка , наконец , устроилась . “ Как будто Галя не выходила замуж , а получала распределение . И всё таки та записка на обрывке “ Вечернего Свердловска “ никуда не делась . Она уехала в кармане чужого пиджака . Может размокла в тазу при стирке , может упала за подкладку и лежит там до сих пор . Но то что за ней стояло не размокает и не западает . Оно просто превращается в привычку не протягивать руку , в необходимость отводить глаза от того кто нравится , в тихое и ровное “ Нет “ самому себе .                Марина разбирала квартиру матери , умершую в январе . Это двухкомнатная “ хрущёвка “ . Четвёртый этаж , без лифта . Батареи ещё горячие . На куне пахнет так , как пахло всегда : запах старого дерева , подсолнечного масла , чуть -чуть валерьянки . Этот запах продержится ещё несколько месяцев , потом уйдёт . На антресоли чемодан из кожзаменителя , коричневый , замок давно сломан . Вместо него бельевая резинка крест на крест . Марина помнит этот чемодан с детства . Мать доставала его раз в году , перед поездкой в Анапу . Больше он не для чего не открывался . Внутри были не вещи для отпуска , внутри были бумаги , открытки , квитанции , профсоюзный билет , фотографии с заводской доски почёта , свидетельство о браке , свидетельство о рождении Марины , грамота за соц. соревнование , справка из ЖЭКа от восемьдесят четвёртого , школьный табель матери с одними четвёрками и тройкой по физкультуре . На дне , под жёлтой газетой “ Труд “ от марта восемьдесят первого лежала книга “ Два капитана “ Каверина , библиотечная . Библиотеки в которой она взята скорей всего давно уже нет . Между страницами записка . Не закладка , а записка . Оторванный край тетрадного листа , чужой почерк , мужской , крупный  с нажимом . Одна строчка : “ Буду ждать у входа в семь . “ Ни имени , ни даты , ни подписи . Марина перечитала трижды . Почерк не отцовский . Его почерк она помнит хорошо . Он писал мелко и аккуратно , как чертёжник , всегда чёрной пастой . А этот  размашистый , торопливый . Другой человек . Мать прожила с отцом сорок один год . Свадьба была в шестьдесят девятом . Марина родилась в семьдесят втором . Отец умер в две тысячи десятом . Мать после его смерти жила одна тринадцать лет . Никого не приводила , ни разу не обронила чужого имени . На кухонной стене до последнего дня висела их общая фотография : молодые , у ЗАГСА , оба щурятся от солнца . Ясно что записка не от него . Марина сидит на полу спиной к стене , чемодан раскрыт , книга на коленях . Ей пятьдесят один . Она понимает , что записка может означать что угодно : подруга , коллега , ерунда , случайность . “ Буду ждать у входа в семь . “ У входа . Это может быть про библиотеку , про проходную , про собрание . Но книгу хранили пятьдесят лет , не вернули в библиотеку , положили на дно чемодана , под газету , под документы . Записку не выбросили , заложили между страницами , не на первой и не на последней , где то на сто тридцатой , ближе к середине . Будто тот кто прятал или хотел убрать поглубже , но не далеко . Мать никогда об этом не говорила ни слова и ни намёка . Её прошлое до свадьбы существовало как чистая анкета : родилась , училась , распределилась на завод , вышла замуж . Никакого зазора в который могло что то поместиться . А оно поместилось – между сто двадцать девятой и сто тридцать первой страницей “ Двух капитанов “ , на оторванном краю тетрадного листа . Кто этот человек ? Мать - пришла к семи или не пришла ? Они знакомились так же как все : записками , шёпотом , через третьи руки ? Или он подошёл напрямую и мать посмотрела через его плечо , нет ли рядом того , кто запомнит ? Марина этого уже не узнает и спросить не у кого . Мать умерла в январе , забрав с собой всё что было между строчками . Осталась записка , шесть слов , синяя паста , сильный нажим , торопливость . След человека , чьё имя не сохранилось нигде : ни в документах , ни в рассказах , ни в памяти дочери , которая пол века жила рядом .
                Мы сегодня листаем анкеты в приложениях . Проводим пальцем влево и человек исчезает , будто его не было . Удаляем переписки , блокируем номера , чистим историю . У наших матерей не было ни анкет , ни кнопки удалить . У них была одна записка и одно решение : “ Прийти или не прийти . “ А отменить его было нельзя . Не потому что не было технологий , а потому что каждый шаг оставлял след . И этот след читали все : от тёти Зины в столовой до Риты у фонарного столба . Марина сидит на полу в материнской квартире , книга на коленях , записка в руке . За стеной глухо бубнит телевизор соседей . Рекламная пауза , потом снова бубнит . Она не плачет , просто смотрит на шесть слов и пытается представить : каково это стоять у входа в семь и не знать придёт или нет . Без телефона в кармане , без возможности написать : “ Ты где ? “ Просто стоять , смотреть на часы и ждать и в какой то момент понять , что не придёт и пойти домой . Или он пришёл и тогда всё было и кончилось и легло на дно чемодана вместе с профсоюзным билетом и грамотой за соц. соревнование ? Но если пришёл , то почему потом отец ? Если не пришёл , почему хранила ? Мы думаем , что знакомство это начало , точка отсчёта из которой разворачивается история . Но иногда записка , которую не передали или передали не в тот момент , не тому говорит о человеке больше , чем прожитые годы , потому что в ней не то что случилось , а то что могло случиться , но осталось свёрнутым , заложенным между страницами , убранным на дно чемодана . Привычка молчать о главном , привычка убирать руку , привычка выбирать не того кого хочется , а того кого можно . Эта привычка  не ушла вместе с Советским Союзом , она переехала в наши квартиры и в наши семьи . В наше неумение сказать : “ Ты мне нравишься ! “ – вслух , без записки , без оглядки на фонарный столб . Мы всё ещё говорим в полголоса , хотя бояться уже некого и стены уже давно молчат .

                К  О  Н  Е  Ц  .