Печоры

На улице было свежо.
Я вышла из гостиницы и направилась в Успенский храм.
Монастырь встретил меня умытыми дорожками, свежим благоуханием осеннего монастырского сада.
Всё было ухожено с заботой и пониманием.
Всё было на своих местах.
От пекарни доносился едва уловимый запах свежеиспечённого хлеба.
После ночного дождя воздух был особенно прозрачным. Осень понемногу облачала монастырь в свои краски.
Я шла медленно.
В Успенском храме слегка отогрелась.
Поставила свечи в приделе преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских.
Рядом были Богом зданные пещеры.
Печоры.
Печоры...
Названия мест разные, но почему-то здесь мне совсем не хотелось искать различия.
Киево-Печерская лавра.
Псково-Печерский монастырь.
Когда-то совсем молодой Костя Кобец пришёл в Киево-Печерскую лавру послушником.
Чудны дела Твои, Господи.
Я посмотрела на огонёк свечи.
27 июня 1947 года в Псково-Печерский монастырь приехал новый наместник.
Архимандрит Владимир Кобец.
За его плечами была Троице-Сергиева лавра.
Казначей.
А потом — исполняющий обязанности наместника.
Там тоже приходилось возвращать монастырскую жизнь.
Теперь были Печоры.
Я вышла из храма.
Сегодня трудно представить этот монастырь другим.
Всё было на своих местах.
А тогда — не было.
Война прошла по монастырю своими сапогами.
Были повреждены монастырские здания, братские корпуса, храмы.
После освобождения Печор в обители начались восстановительные работы.
Монастырь выстоял.
Но выстоять и жить — не одно и то же.
Теперь нужно было устраивать жизнь.
Снова.
Только Печоры были другими.
Эта обитель не прекращала своей монастырской жизни даже тогда,
когда вокруг неё менялись государства, границы, власти и начиналась война.
Здесь оставалась братия.
Здесь молились.
Здесь сохраняли святыни.
Но война оставила после себя то, что всегда оставляет война.
Разрушения.
Нужду.
И людей, которым нужно было заново учиться жить.
Людей становилось больше.
Они приходили в монастырь разными дорогами.
С фронта.
После заключения.
После лет гонений.
Приходили пожилые священнослужители.
Приходили молодые послушники.
Были среди братии фронтовики.
Были те, кто вернулся с войны раненым.
Те, кто прошёл лагеря.
Те, кто уже был стар и искал место, где можно было закончить земной путь в молитве.
И те, кому ещё только предстояло понять, станет ли монастырь их домом.
У каждого была своя история.
Но монастырю нужно было принять их всех.
Я посмотрела на братские корпуса.
Келия.
Как мало нужно монаху.
Кровать.
Стол.
Икона.
Окно.
Тишина.
Но сначала эту келию нужно устроить.
Отремонтировать.
Обогреть.
Найти для неё самое необходимое.
А ещё нужно накормить человека.
Дать ему послушание.
Если он стар — помочь.
Если болен — позаботиться.
Если молод — научить.
И завтра сделать всё это снова.
Дом должен жить.
Наверное, некоторые умения человек приносит с собой из очень далёкого прошлого.
Они растут вместе с ним, меняются, обрастают опытом — и однажды оказываются нужны совсем не там,
где появились.
То, что когда-то было естественным укладом крестьянского дома,
теперь становилось частью заботы о большой монастырской семье.
Между ними была целая жизнь.
Училище.
Монастырские послушания.
Война.
Служение.
Настоятельство.
Блокадный Ленинград.
Троице-Сергиева лавра.
Там архимандрит Владимир был казначеем, а затем исполнял обязанности наместника.
Наверное, жизнь ничего не хранит напрасно.
Теперь всё это было нужно здесь.
В Печорах.
Не отдельными страницами биографии.
Опытом.
Стараниями архимандрита Владимира за короткий срок в монастыре провели восстановительные работы.
Но восстанавливались не только стены.
Нормализовалась иноческая жизнь по общежительному уставу.
Общежительному.
Я почему-то задержалась на этом слове.
Жить вместе.
Молиться вместе.
Есть за одной трапезой.
Трудиться.
Нести послушания.
Стареть.
Болеть.
Помогать тому, кому уже трудно.
Принимать того, кто только пришёл.
Не каждый сам по себе.
Братия.
Семья.
Наверное, именно поэтому порядок в монастыре начинается вовсе не с чистой дорожки.
Он начинается с отношений между людьми.
А дорожка появляется потом.
Как следствие.
Архимандрит Владимир возвращал монастырю этот порядок.
Не на один праздничный день.
На каждый.
С утра до вечера.
И снова утром.
Я вдохнула запах свежего хлеба.
Вот он.
Совсем обычный.
Тёплый.
Едва заметный.
Но хлеб ведь тоже не появляется сам.
Кто-то встал раньше меня.
Замесил тесто.
Растопил печь.
Испёк.
Потому что после службы будет трапеза.
Потому что нужно накормить братию.
Потому что монастырь живёт.
Мне вдруг стало понятно, почему утром я заметила умытые дорожки.
Мы всегда замечаем разруху.
Порядок — почти никогда.
Он кажется естественным.
Будто дорожки всегда были чистыми.
Хлеб всегда пёкся.
Келии всегда были тёплыми.
В храме всегда горели свечи.
Братия всегда знала свои послушания.
Но порядок тоже кто-то однажды устраивает.
А потом поддерживает.
Каждый день.
Именно из этих дней и складывается жизнь.
27 февраля 1948 года архимандриту Владимиру определили быть е
пископом Порховским, викарием Псковской епархии.
6 марта в Никольском соборе Ленинграда состоялось наречение.
7 марта — архиерейская хиротония.
Её совершили Патриарх Московский и всея Руси Алексий I,
митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий и епископ Лужский Симеон.
Архимандрит Владимир стал епископом Владимиром.
После хиротонии он был утверждён настоятелем Псково-Печерского монастыря.
Сан изменился.
Печоры остались.
Я улыбнулась.
Мне почему-то понравилась эта простота.
Епископ Владимир вернулся в тот же монастырь.
К той же братии.
К тем же храмам.
К тем же недоделанным делам.
Только ответственности стало больше.
Монастырю нужно было не просто восстановиться.
Ему предстояло жить дальше.
Устраивались монастырские поля.
Землю нужно было обрабатывать.
Урожай — собрать.
Привезти необходимое.
Отвезти то, что требовалось.
Хозяйство постепенно росло.
Появилась первая монастырская грузовая машина.
Я представила её на монастырском дворе и улыбнулась.
После всех наших разговоров о высоком — грузовик.
А почему нет?
Монастырю нужно жить.
Грузовик возил то, что невозможно принести в руках.
Потом появилась и «Волга».
Епископу Владимиру приходилось много ездить.
Епархия была обширной.
Храмы.
Приходы.
Священники.
Люди.
Расстояния между ними никуда не исчезали от того, что человек становился епископом.
Их всё равно нужно было преодолевать.
20 августа 1949 года он стал именоваться епископом Изборским.
Изборск был совсем рядом.
А Печоры оставались домом, который продолжал устраиваться.
Поле за полем.
Келия за келией.
Послушание за послушанием.
День за днём.
Я шла по монастырю.
Мимо братских корпусов.
Мимо сада.
Мимо людей, каждый из которых был занят своим делом.
Всё было на своих местах.
Теперь мне уже не хотелось думать, что так было всегда.
Не было.
Кто-то сажал.
Кто-то строил.
Кто-то ремонтировал.
Кто-то пёк хлеб.
Кто-то принимал решения.
Кто-то отвечал за то, чтобы всего хватило.
А потом следы этой работы постепенно исчезали.
Оставался порядок.
Оставалась жизнь.
До конца 1949 года епископ Владимир трудился в Печорах.
А потом пришло новое назначение.
30 декабря 1949 года епископ Владимир был назначен начальником
Русской духовной миссии в Иерусалиме и полномочным представителем
Московской Патриархии в Палестине.
Титул епископа Изборского сохранялся.
Я остановилась.
Иерусалим.
После Печор это слово прозвучало неожиданно.
Хотя чему я удивлялась?
Киево-Печерская лавра.
Ленинград.
Троице-Сергиева лавра.
Псково-Печерский монастырь.
Теперь — Иерусалим.
Дорога продолжалась.
Но Печоры уже оставались на ней.
Не только датой в биографии.
Не только должностью наместника.
Здесь было дано начало восстановлению храмов.
Устраивались келии.
Начали засевать монастырские поля.
Братия снова жила по общежительному уставу.
По хозяйственным делам ездила первая монастырская грузовая машина.
«Волга» уходила за монастырские ворота по делам епархии.
И хлеб.
Тот самый хлеб, запах которого сегодня доносился от монастырской пекарни.
Я вдохнула его ещё раз.
Печоры.
Печоры...
Время разное.
Люди разные.
А жизнь продолжалась.
Всё было на своих местах.
Глядя на это сегодня, лучше понимаешь, сколько человеческого труда иногда
стоит за этими простыми словами.
Я пошла дальше по монастырской дорожке.
Было свежо.
Пахло осенью и хлебом.
Жизнь двигалась в ритме осени.