Громушко гремит

Сильные грозы в Западной Сибири – не редкость. Всё лето пугают они местных жителей и звуком, и видом. Приходят с началом тёплого сезона, в мае: температура воздуха повышается и происходят нестабильные колебания в атмосфере. Встречаются тёплый и холодный воздух, и встреча эта превращается в знакомую всем картину: перед собой видим яркие золотистые молнии, а сверху слышим страшные раскаты, и содрогаемся.
   В деревне Базарихе, где я росла, грозы особенно мощные. Говорят, это потому, что деревня находится как бы в низине, вокруг которой со всех сторон реки. В детстве я шибко боялась этих гроз, особенно, в период младшего школьного возраста.
   У бабушки моей Анны была одна примета. И она не упускала случая лишний раз припугнуть ею своих внучат, зная, что грома и грозы они боятся. Начнём шуметь и веселиться весной, в Пасху, а она уж скорей стращает:
   - Ну-ка, не балуйтесь! В Пасху нельзя баловаться да шуметь. А то гроза летом над домом будет.
   А если случайно вдруг в Пасху упадёт какой столовый прибор со стола и, стукнувшись об пол, издаст громкий звук, или тарелка звякнет, так бабушка опять:
   - Не стучите в Пасху – нельзя! Вот придёт лето, и будет громушко над вашими головами греметь. За то, что вы сегодня в такой великий день стучите. Боженька рассердится.
   Громушко. Именно так бабушка называла громовые раскаты: ласково, с уважением и присущим ей благоговением в голосе. Не понаслышке знала – перед природой человек беспомощен.
   В детстве мне часто приходилось в летнее время оставаться с бабушкой. Все остальные взрослые из нашей семьи уезжали сено косить. Скота дедушка держал много, и оттого сенокосная пора длилась весь июль. Рано утром «заготовители кормов» загружались в телегу, вооружившись вилами, граблями и другими необходимыми орудиями труда для заготовки сена. Дед заводил свой красный трактор-пуколку и процессия отправлялась далеко за горизонт - на солонцы, что находились в пяти километрах от деревни. А возвращались домой поздно, когда уже первые звёзды появлялись на небе.
   Я же ещё с Пасхи ждала, что придёт лето, и гром обязательно прогремит надо мной. Ведь в Пасху у нас в доме всегда было шумно – то игры, то беготня. И вот наступало красное лето. Точнее, зелёно-голубое - солнечное, яркое, душистое. А вместе с ним с небесной канцелярии неизбежно приходили обещанные бабушкой наказания за «ненадлежащее» поведение в Пасху.
   Всплывает в памяти такая зарисовка. Знойный июльский день клонится к вечеру. Предливневая пора. На улице жарко-жарко, парит, всё вокруг изнемогает от жгучего зноя. Тучи по небу ходят где-то далеко-далеко, за плотной заставой шумящего, раскидистого березняка. И ворчит громушко, только не над нами, а вдали. Но все понимают: это не к добру. Скоро он и до нашего околотка доберётся.
   - Надо дож-жа, - по-хозяйски разглагольствовала в такие минуты бабушка Анна, обходя свои угодья. – Ишь, как засохло всё, ажно земля потрескалась!
   Жалко ей было свой огород: в зной он выглядел удручающе. Опускали «ушки» высокие кусты помидоров, привязанных обрывками тряпок к сухим палкам – веткам ракиты. Уныло распадались кусты кабачков и патиссонов. Просили пить многочисленные клумбы с цветами.
   И природа не заставляла себя долго упрашивать. Раздавалась молния – то там, то тут. А казалось, будто совсем рядом. И сразу после неё: Бабах! Бабах! Бабах! Вот они, гласные громовые раскаты. В домах звонко дребезжали от них стаканы в буфете. И жутко сразу становилось. Особенно детям.
   - Ой, ой, ой, - пугалась я устрашающих звуков, прячась под навесы.
   На что моя бабушка многозначительно, немного задумчиво и в то же время поучительно приговаривала, поглядывая на тёмно-синее небо:
   - Громушко гремит.
   Люди её поколения не могли объяснить с научной точки зрения происхождение природных явлений – редко кто оканчивал больше четырёх классов начальной школы. Бабушка окончила пять. Искали другие толкования. Хотя, возможно, с возрастом и узнавали, почему так происходит, но всё же, побаиваясь, вспоминали объяснения от своих родителей, которые, в свою очередь, были и вовсе безграмотными. Но этот факт уже не учитывался, здесь важна была преемственность поколений. И потому дети, рождённые перед Великой Отечественной войной, по-прежнему наделяли гром и грозу особой силой, приписывая им человеческие черты.
    А бабушкина мама Марина Кирилловна, рождённая в конце девятнадцатого века, я так понимаю, была ещё более суеверна и религиозна, чем её дочь. Поэтому Анна считала, видимо, своим долгом говорить мне то, что когда-то в детстве сама от своей матери слышала.
   - Зачем он так громко гремит, гром-то? – спрашивала я у бабушки.
    - А потому что так Боженька гневается.
   - На кого?
   - Да на нас, на людей, на кого же ещё, - отвечала бабушка.
   - А мы с тобой что-то плохое сделали?
   - А то нет! Конечно. Грешим-то каждый день. Ругаемся между собой, материмся, ленимся – вот и пожалуйста. Да ты не бойся грозы. Я же с тобой. Мы сейчас в дом зайдём, и там нам бояться нечего.
   Старшее поколение чего только на своём веку не насмотрелось. А особенно ровесники бабушки Анны – рождённые в коллективизацию, пережившие войну и последующую за ней разруху. Видели они и людские смерти от грозы. Оттого не разрешали детям во время неё находиться на улице – зазывали обычно в дом, и сами бросали все огородные дела. Зачастую бабушка рассказывала мне одну и ту же историю, как какую-то женщину в начале шестидесятых годов прям тут, в Базарихе, убило молнией. Вот только имя её я позабыла. И спросить не у кого. Помню только, что та женщина неместная была - приехала летом в деревню в гости вместе с мужем и двумя детьми – мальчиками, лет семи и пяти.
   - На улице дождь льёт, град, а она из избы – на улицу выбежала, - вспоминала моя бабуля про пострадавшую. – Гуси – говорит – на речке у нас пасутся, надо же их во двор пригнать. Вот и попёрлась за ымя. Гусятки маленькие ещё, их могло градом прибить. А гроза сильная была. Гром ударил, молния сверкнула – и в неё попала. Она замертво и упала.
   От таких историй ещё страшней становилось. Моей маме было лет шесть, когда в деревне это случилось, но тоже запомнила этот случай. И говорит, что после того, как только начиналась гроза, она и её маленькие сёстры прятались под железные кровати, пока сверкать не перестанет. Под этими высокими кроватями была темень. Но зато, как они считали, безопасно.
   Ещё одну байку рассказывали в нашей семье – на этот раз про мою бабульку. Но сама она ничего про то мне не говорила. Будто бы она, когда ещё в молодости на ферме работала, однажды сама спасла свою землячку. Началась гроза, а они с ней на работе были. Звали её напарницу Аганькой. Это в простонародье, а так – Агафьей. Вот, эта Аганька во время грозы за провод рукой взялась. В ту пору уж было электричество проведено. В неё попал разряд и ударило током. Отлетела она от провода на некоторое расстояние, упала и глаза не открывала. Анна в ту минуту не растерялась, поняла, что медлить нельзя. Рядом с фермой поляны были. Вот она выбежала, взяла лопату и вёдра, стала землю таскать и засыпать землёй ту женщину. Делала всё быстро. Знала – разряд выйдет в землю. Половину тела засыпала, и Аганька уже глаза открыла – ожила. Была благодарна Анне за то, что она её спасла.
   С тех пор Анна Дмитриевна, едва заслышав грозу, пыталась заранее уберечь своих близких от возможных последствий. Для того у неё имелись особые ритуалы защиты от грома и грозы, и им она активно учила подрастающее поколение. Это было некое противоядие. Анна считала: если все эти ритуалы соблюсти, как надо, ничего плохого с человеком во время грозы не случится. Запомнились мне особенно два из них.
   Как только прогремят над домом первые серьёзные раскаты, бабушка брала в руки тряпки – обычно это были широкие платки или простыни – и накидывала их на все зеркала в доме. Во-первых, по её мнению, если зеркало закрыть, то меньше вероятности, что в него прилетит разряд – не будет усиливающего эффекта отражения молнии, и оттого зеркало не разлетится на кусочки. И предмет останется целым, и не повредит никого. Во-вторых, зеркала всегда считались чем-то мистическим. Их закрывают и тогда, когда в доме покойник, чтобы душа его ненароком не оказалась втянутой в параллельные миры. Вот и молния там нежелательна. Потому ритуал с закрытием зеркал бабушка проводила первым делом. Но на памяти моей мамы во времена её детства был случай, когда забыли вот так закрыть одно зеркало. И от удара молнии оно разлетелось на мелкие куски.
   Затем Анна доставала с полки шапки и платки, надевала себе на голову любой головной убор, остальные уборы раздавала тем, кто ещё сам о себе не позаботился и не взял. Мы, её внучата, тоже должны были надевать на голову шапки и не снимать их, пока не кончится гроза. А если в тёплой шапке в душной комнате вдруг становилось жарко и мы начинали возмущаться, самовольно снимая её, бабушка сердито говорила:
   - Куда снимашь! Не слышишь, громушко не ушёл ещё. Так сиди. Вот уйдёт – тогда и сымай.
   По версии бабушки, во время грозы голова должна была быть покрыта. Возможно, этот обычай был как-то связан с православием. Когда в храм приходят женщины, они также покрывают голову. Но в грозу и мужчины надевали на головы кепки и фуражки – так было в старину в нашей деревне принято. Вроде как, будет что-то на голове у человека – это послужит ему защитой, независимо от пола и возраста.
   Так бабушка делала всегда, сколько я её помню. А значит, делала то же самое и моя мама. И объясняла, что бабушка лучше знает, значит, обязательно мы должны повторять её действа. Каждый вечер мама уходила доить к ней коров – жили мы через дорогу. Помню, в конце девяностых ушла она вот так в сарай, и внезапно началась гроза. Я осталась дома одна. И не было рядом ни матери, ни бабушки. Но я не растерялась. Деревенские дети растут смышлёными. Я сразу вспомнила, что нужно делать в таких ситуациях, чтобы себя обезопасить. Достала свои детские пелёнки и укрыла ими трильяж – это такой устаревший предмет мебели, состоящий из трёх зеркал, крепящихся к тумбочке. Подошла к иконе, помолилась, надела шапку, села на кровать. Помнила, что в такие минуты нужно сидеть тихо. И вроде самой-то не страшно: знаю, что всё сделала, как надо. Но волнительно за маму: ведь она, подоив корову, пойдёт из сарая домой, не станет пережидать грозу, потому что я сижу здесь одна. Вот я и бегала от кровати к окну каждую минуту, смотреть: не идёт ли.
   Долго не было её видно. И вот смотрю – вышла наконец из ворот. Кажется, вечность прошла. Дождь льёт как из ведра, гремит, сверкает, а она идёт ко мне, и свежее молоко несёт. А на голове платок надет. Голова покрыта, значит, можно не переживать – всё будет в порядке! Так старенькая наша бабушка говорила. А ей же видней. И я успокоилась.
   С одной стороны, в детстве нам с сестрой Таней нравилось так вот сидеть дома в грозу в шапках посреди июля месяца. Обычно это длилось ненадолго. Во время грозы можно было надеть любую шапку – хоть чью – и никто ругать за это не станет. Но, чем старше мы становились, тем больше эти старые деревенские традиции казались нам бабушкиными причудами. И, будучи уже взросленькими девочками, мы не спешили подчиняться её правилам.
   Летом 2004 года разразился гром. Пережидали грозу у бабушки сразу пять внучек: я, две Тани, Люда и Оля. Мне, самой младшей, было тринадцать лет, а старшей Оле – уже восемнадцать. Бабушка, по обыкновению, закрыла двери, прикрыла форточки на окошках, занавесила зеркала. Мы сидели в её комнате – кто на стуле, кто на её кровати, а кто просто на полу. Услышав приближающиеся громовые раскаты, бабушка заботливо подала внученькам шапки – целых пять штук.
   - Берите, кому что, и надевайте, - скомандовала она.
   Я и Таня были привычны к такому раскладу и неохотно протянули руки к головным уборам, но другие сёстры приехали в гости из городов, а потому им такой обычай казался смешным. Да, когда они были маленькие, то безропотно надевали эти же шапочки, но теперь они выросли, и можно было уже позволить себе не слушаться.
   - Баба, хватит, - отрезали старшие внучки. – Заколебала ты со своими поверьями. Жарко нам и без шапок, в доме духота.
   - Это только на время грозы, - заверила бабушка.
   - Да что мы – дураки что ли, в шапках дома сидеть? Хочешь – сама надевай, нам не надо.
   Бабушка смутилась. А мы с Таней тоже отложили шапки в сторону: если эти не надевают – им можно, значит, и мы не будем. Развернулась бабушка, вышла из комнаты в кухню. Но тут же вернулась обратно. В руках у неё были лёгкие белые платочки с незатейливыми рисунками. В кухне, в углу, у неё находилась вешалка для верхней одежды. Оттуда она и принесла эти уборы. Бабах! Бабах! Всё сильнее гремел гром над её домом.
   - Ну, коли жарко вам в шапках – так наденьте хоть платки.
   Бабушка сменила приказной тон на просящий. Стало нам с Таней – той, что деревенская – жалко нашу старушку. Это ведь она так о нас заботу проявляла. И, чтобы её уважить, мы всё же накинули на головы по платочку. По-моему, кто-то из девочек тоже в ответ небрежно повесил его себе на макушку. И бабушка сразу как будто повеселела, заблестели глазки, разгладились насупившиеся морщинки.
   …Много лет прошло с тех пор. Давно нет в живых моей бабушки. А в деревне той по-прежнему бывают сильные грозы. Такие мощные, что у людей выходят из строя телевизоры, бытовая техника. Но мы живём теперь в другом месте.
   И вот недавно сидим мы у себя дома в райцентре. Дело к вечеру. Днём было невыносимо душно, а тут жара немного спала. За окном вот-вот польёт июльский ливень. А перед ним, как и полагается, небо содрогнулось, выдав громкие, пугающие раскаты. И мои шаловливые детки, которые хоть уже и подростки, но всё же грозы побаиваются: засуетились, вжались покрепче в свои кровати, сразу как-то стали спокойнее, рассудительнее.
   - Мама! Ты слышала это? – испуганно спрашивают у меня.
   - Слышала, - отвечаю им я.
   И также, как четверть века назад моя бабушка Анна, серьёзно и задумчиво добавляю, глядя в натяжной потолок, как будто бы в бездонное хмурое небо – непроизвольно, на уровне подсознания:
   – Будьте тише. Громушко гремит…