Иерусалим

Осень всё настойчивее вступала в свои права.
Я сидела в своём номере монастырской гостиницы. В руках — чашка свежезаваренного травяного чая.
В комнате стало прохладно, и я включила отопление.
Тёплый пол приятно согревал ноги и почему-то напомнил мне нагретый солнцем песок океанского пляжа.
Я улыбнулась.
Переезды из зимы в лето были мне хорошо знакомы.
Как красиво это звучит, когда собираешь чемодан.
Зима.
Самолёт.
Несколько часов.
И лето.
А вот сколько сил и здоровья забирает у организма такая внезапная перемена, я знала не понаслышке.
Поэтому без особой необходимости из лета в зиму и обратно давно не летала.
Я сделала глоток чая.
А епископ Владимир зимой 1950 года отправился из зимы в лето.
Из Печор — в Иерусалим.
Я посмотрела в окно.
Осень.
Дождь.
Мокрые монастырские крыши.
И где-то далеко отсюда — солнце Святой Земли.
Жаркое место.
Во всех смыслах.
И дело было даже не в климате.
30 декабря 1949 года епископ Владимир был назначен начальником Русской духовной миссии в Иерусалиме и полномочным представителем Московской Патриархии в Палестине.
С сохранением титула епископа Изборского.
Совсем недавно закончилась война 1948–1949 годов.
Изменились границы.
Появилось новое государство.
Изменился сам Иерусалим.
Город оказался разделён.
Вместе с ним разделённым оказалось и русское церковное присутствие на Святой Земле.
Храмы.
Монастыри.
Подворья.
Земли.
Сады.
То, что когда-то существовало как единое пространство Русской Палестины, теперь находилось по разные стороны новых границ.
Колючая проволока.
Пограничные посты.
Один город — и две стороны.
Двадцать девять русских земельных участков.
Одиннадцать — с одной стороны.
Восемнадцать — с другой.
Я перечитала эти цифры.
Одиннадцать.
Восемнадцать.
Так просто выглядит граница на бумаге.
А на земле за каждой цифрой стояло что-то настоящее.
Храм.
Монастырь.
Подворье.
Сад.
Дом.
Кусок земли.
И люди.
Люди тоже оказались по разные стороны.
Русские.
Православные.
Молившиеся одному Богу.
Но теперь между ними была граница.
И не только государственная.
Русская Церковь за рубежом и Русская Церковь на Родине давно жили каждая со своей болью.
Здесь эта боль обрела географию.
Её можно было увидеть.
С одной стороны оставались одни русские храмы.
С другой — другие.
Одни монастыри.
Другие монастыри.
Одни люди.
Другие люди.
И у каждого была своя правда прожитых лет.
Мне совсем не хотелось разбираться, чья боль была правильнее.
Боль вообще плохо поддаётся сравнению.
Особенно русская.
XX век щедро раздавал её всем.
Епископ Владимир приехал не выбирать между этими людьми.
Ему было поручено другое.
Сохранить то, что оказалось вверено ему.
Я поставила чашку на стол.
Святая Земля веками собирала не только молитвы.
Она собирала человеческие отношения.
Сложные.
Очень сложные.
А после войны всё стало ещё сложнее.
Государственные границы.
Новые власти.
Старые документы.
Чужие законы.
Церковные юрисдикции.
Имущество.
Права на него.
И люди, для которых слова «Россия», «Москва» и «Родина» уже давно могли означать совсем разное.
В официальном названии должности епископа Владимира было несколько очень важных слов:
полномочный представитель Московской Патриархии в Палестине.
Не Советского Союза.
Московской Патриархии.
Мне показалось важным не потерять эту разницу.
Потому что время было таким, что потерять её было очень легко.
И слово «полномочный» звучало гораздо увереннее, чем выглядела действительность.
Полномочия заканчивались там, где начиналась колючая проволока.
А по эту сторону границы тоже было достаточно забот.
Здания Русской духовной миссии после недавней войны нуждались в ремонте.
Храмы — в восстановлении.
Имущество — в порядке.
Земля — в уходе.
Сады — в воде и человеческих руках.
И всё это теперь требовало заботы.
Иерусалим.
Горнее.
Яффа.
Магдала.
Храмы.
Подворья.
Земля.
Сады.
Дома.
Названия, которые привыкла встречать рядом со страницами Священной истории, вдруг становились ещё и маршрутом совершенно земных забот.
Святая Земля тоже оказалась землёй.
Настоящей.
С пылью.
Камнями.
Деревьями.
Домами.
Стенами, которые трескаются.
Крышами, которые требуют ремонта.
Садами, за которыми нужно ухаживать.
И людьми, которым нужно где-то жить.
Мне понравилась эта мысль.
Наверное, потому, что святость от неё ничуть не становилась меньше.
Наоборот.
Я взяла чашку обеими руками.
Она была горячей.
Удивительное всё-таки слово — «имущество».
В официальных документах оно выглядит почти безжизненным.
Имущество Миссии.
А за ним — храм.
Келия.
Колокольня.
Сад.
Дом.
Земля.
Дерево.
Чья-то кровать у стены.
Чья-то икона.
Чья-то ежедневная молитва.
Привести в порядок имущество означало привести в порядок жизнь.
И епископ Владимир начал приводить её в порядок.
Капитально ремонтировались здания Миссии.
Приводились в порядок храм и колокольня Горненского женского монастыря.
Восстанавливались владения Миссии в Яффе и Магдале.
Сады.
Вот это слово мне особенно понравилось.
Я представила землю после войны.
Запущенные деревья.
Жару.
Чужую речь вокруг.
И человека, ещё совсем недавно устраивавшего монастырские поля в Печорах.
Теперь перед ним были другие деревья.
Другой климат.
Другая земля.
Но дерево везде остаётся деревом.
Если за ним не ухаживать — сад исчезнет.
Я посмотрела за окно.
Дождь продолжал идти.
В Печорах воды было достаточно.
А там её нужно было беречь.
Весной 1950 года епископу Владимиру пришлось обращаться к израильским властям даже по поводу воды.
Миссии её не хватало.
Вода хранилась в баках на крыше здания.
Но ею пользовались и посторонние.
Пытались закрыть доступ.
Ставили замки.
Замки срывали.
Епископ писал.
Просил разобраться.
Добивался.
Я невольно улыбнулась.
Иерусалим.
Святая Земля.
Тысячелетия молитвы.
Пророки.
Апостолы.
Гроб Господень.
И бак с водой на крыше.
Вот она — жизнь.
Ей совершенно всё равно, насколько свято место, в котором ты находишься.
Человеку всё равно нужно пить.
Нужно готовить еду.
Умываться.
Поливать сад.
Нужно где-то спать.
Чем-то чинить крышу.
И кому-то приходится обо всём этом думать.
В Печорах был хлеб.
Здесь была вода.
Я сделала ещё один глоток чая.
Теперь мне становилось понятнее, что скрывалось за сухой строчкой:
«приводил в порядок имущество Миссии».
Но стены можно отремонтировать.
Сад — расчистить.
Воду — сохранить.
С людьми сложнее.
Особенно когда каждый смотрит на тебя и пытается понять, кого именно он перед собой видит.
Русского епископа?
Представителя Московской Патриархии?
Человека из Советского Союза?
Представителя Москвы?
Возможно, для многих всё это было одним и тем же.
Для него — нет.
И вот эту границу приходилось сохранять.
Не на карте.
В себе.
Я вернулась к окну.
По стеклу медленно стекала капля дождя.
Наверное, самое трудное в границе — даже не то, что она разделяет землю.
Она очень быстро начинает делить людей на своих и чужих.
А Церковь должна была оставаться Церковью.
Вот здесь дорога становилась совсем узкой.
Не превратить служение в борьбу.
Не перепутать сохранение с обладанием.
Не забыть за участками земли людей, которые на этой земле молятся.
Я взяла чашку.
Чай уже немного остыл.
На Святой Земле всё было рядом.
Гроб Господень.
Голгофа.
Гефсимания.
И колючая проволока.
Человек удивительно умеет проводить границы даже там, где Бог когда-то пришёл их разрушить.
Я задержалась на этой мысли.
Пожалуй, дальше идти не стоило.
У каждого времени свои границы.
И свои причины их возводить.
Епископу Владимиру нужно было жить внутри тех, которые уже существовали.
И делать то, что было ему поручено.
Служить.
Встречаться.
Разговаривать.
Договариваться.
Сохранять.
Ремонтировать.
Устраивать.
Заботиться о людях.
Почти два года.
Я всё меньше хотела измерять эти годы количеством отремонтированных зданий.
Наверное, самым трудным было другое.
Остаться епископом там, где почти каждый хотел видеть в тебе ещё кого-то.
Представителя.
Чиновника.
Русского.
Советского.
Своего.
Чужого.
А он был епископом Владимиром.
Этого было достаточно.
За окном усилился дождь.
Я подошла ближе.
Капли быстро сбегали по стеклу и исчезали.
А там, далеко, ветер поднимал песок.
Песок ложился на дороги.
Заметал следы.
Прятал горизонт.
Иногда нужно было просто переждать.
Не каждый след нужно искать.
Не каждый — разбирать.
Ветер стихнет.
Песок осядет.
И дорога снова станет видна.
Та, по которой нужно идти дальше.
5 октября 1951 года епископ Владимир вернулся в Советский Союз.
По болезни.
27 декабря он был освобождён от должности начальника Русской духовной миссии в Палестине.
Я посмотрела на тёплый пол.
Из зимы в лето.
А потом снова из лета в зиму.
Я знала, чего стоит даже обычная перемена климата.
А между этими двумя дорогами у епископа Владимира были почти два года Иерусалима.
Жара.
Службы.
Храмы.
Сады.
Вода.
Встречи.
Границы.
И люди.
Очень разные люди.
Мне не хотелось искать за словами «по болезни» больше, чем они сами готовы были рассказать.
Этого было достаточно.
Песчаная буря постепенно стихала.
Мне тоже не хотелось раздвигать песок руками.
Пусть лежит.
Мне было достаточно того, что оставалось на поверхности.
Храмы.
Сады.
Люди.
Я допила остывший чай.
За окном шёл осенний дождь.
В комнате было тепло.
А где-то далеко оставался Иерусалим.
Жаркое место.
Во всех смыслах.
И дело действительно было не в климате.